Жанр: Драма
Избранник
...в животе, которая, к
его досаде, заставила его пошевелить скованными ногами и от которой он
готов был заплакать. Однако вскоре она прошла, а голода как не бывало.
Лишь из любопытства направился он перед вечером к впадине посередине
площадки. Там снова скопилось немного жидкости - на самом донышке. Но
можно было прикинуть, что если влага будет просачиваться с прежней
равномерностью, то к утру впадинка снова наполнится.
Так оно и случилось, и на следующий день Грегор опять подкрепился этой
слизью и вылакал все до дна, покуда не почувствовал согревающей
сонливости, ибо если ночью он тяжко страдал от холода и не знал, куда
натянуть свою жалкую нищенскую рубаху и как ею укрыться, то каменный сок,
стоило только им насытиться, спасал от стужи на несколько часов, а потому,
дабы меньше мерзнуть, отшельник и вечером напился накопившейся к тому
времени жижи.
Я могу пояснить, в чем тут было дело, ибо я читал древних, у коих земля
по праву снискала себе имя великой матери и magna parens [великой
родительницы (лат.)], которая щедро растит все живое, как бы вздымая к
богу плоды своего материнского лона (*15), в том числе и человека, каковой
не случайно называется homo и humanus, а в знак того, что он явился на
свет из утробы humus'a [почвы, земли (лат.)]. Но ведь у того, кто родит,
имеется и необходимая пища для своего потомства, и для того чтобы узнать,
действительно ли женщина родила, или же просто выдала чужого ребенка за
своего, достаточно выяснить, располагает ли она источниками пищи для
новорожденного. Потому-то эти почитаемые мною авторы и утверждают, что
первоначально земля питала рожденных ею детей собственным молоком. Ибо ее
ложесна некими рукавами уходили глубоко в ее корни, и сама природа
направляла туда каналы земли и гнала млекоподобные соки к отверстиям жил,
точь-в-точь как и теперь у всех рожениц из груди изливается сладковатое
молоко, поелику туда-то и устремляются все соки материнского тела или,
вернее, питательная вытяжка из этих соков.
Маленький, несовершенный, незрелый, еще не способный к потреблению
более высокой пищи, к выращиванию злаков, человек, учат они, был прикован
к материнской груди и пробавлялся младенческим кормом. Сколь справедливы
эти догадки, почерпнутые мною у древних, показывает история Грегора. В
немногих точках земли, в каких-нибудь двух или трех, к тому же
расположенных в местах потаенных, необитаемых, как бы по старой привычке
сохранились такие, хотя и хиреющие, живительные источники первобытных
времен, уходящие в глубь материнского организма, и один из них, где
просачивающаяся кашица за сутки еще наполняла крохотную впадину, грешник и
сумел отыскать на своей пустынной скале.
То была великая милость, и я не стану вдаваться в вопрос, имел ли здесь
место счастливый случай, и материнский источник, стало быть, действовал и
дотоле, или же милость простиралась так далеко, что только ради грешника
Грегориуса господь возобновил его действие. Как бы то ни было, благодаря
этой находке у несчастного, при всей его бесконечной заброшенности,
впервые появилось обнадеживающее, более того, блаженное чувство, что
господь бог не только принимает его покаянье, но, как знать, может быть,
еще и одарит его милостью, когда он сполна искупит жестокими муками свой
грех, а равно грехи его отца и матери.
Это утешительное чувство было ему, конечно, столь же необходимо, как и
согревающий материнский напиток. В своей совокупности оба этих живительных
источника помогали ему вынести то, что он на себя возложил и что, как и
все трудное на свете, было особенно трудно вначале, пока природа, при всем
своем упрямстве податливая, к сему не приноровилась. В самом деле,
вообразите и наглядно представьте себе наступление зимы, с ее теменью, с
ее снегом, дождями и бурями, и человека на голом камне, в одной власянице,
беззащитного перед неистовством этих стихий - если такое выражение уместно
при наличии питательного сока земли и согревающего чувства божия
милосердия. Но ведь оно поистине куда как уместно, особливо если взять в
толк, что снег и дождь изрядно вредили живительной влаге, ибо разжижали
ее. Однако и в таком, растворенном виде она оставалась достаточно сытной.
Слегка срыгивая и выделяя слюну, съежившись и прижав к подбородку колени,
он лежал на беснующемся ветру, и кожа его, защищаясь от стужи и покрываясь
пупырышками, которые принято называть гусиной кожей, тоже постепенно
съеживалась и преображалась. Когда пригревало солнце, он, курясь паром,
просыхал вместе со своей власяницей, каковая, впрочем, вскоре истлела и
почти совсем расползлась. Но и то, что от нее осталось, прикрывало
большую, чем можно было бы предположить, часть его тела, ибо из-за
постоянной защитной скрюченности оно заметно уменьшилось.
Впрочем, нужно или можно прибавить, что зима прошла для него на
редкость быстро и показалась ему чрезвычайно короткой по той простой
причине, что он много спал и, так сказать, перепрыгивал пределы времени.
Он снова приобщился к нему только о ту пору, как прибавилось свету,
повеяло теплом, и весна, в общем-то ничего не изменившая на его голой, без
деревца, без травинки, скале и разве только приятно согревшая камень,
перешла в лето с его долгими днями, когда солнце описывало в небе над
озером свои высочайшие дуги и, если не было туч, во всю мочь заливало
лучами отшельника и скалу, подчас накаляя ее столь яростно, что он не
выдержал бы этого зноя, если бы его кожа, самосохранения ради, не стала
уже до неузнаваемости чешуйчатой и зернистой. К тому же, для защиты от
палящих лучей, голова и лицо его были окутаны толстым слоем свалявшихся
волос и густой бородой, а посему он терпеливо мирился со своей участью,
пока звездная ночь, с ущербным, чахнущим месяцем, или с изогнутым,
серпообразным, или с играющим в волнах, ярким и полным, не приносила
прохлады природе и человекоподобному сморчку, который все больше и больше
сливался с ней воедино.
А потом дни снова стали короче, заклубились осенние туманы, и
исполнился год с того дня, как он здесь высадился. - Один год! - скажете
вы. - Но ведь ты говоришь, что он прожил на камне семнадцать лет! - Да,
говорю. Но разница тут не так велика, как вы думаете, и стоит лишь
миновать одному году, как другие минуют сами собой, не усматривая в этом
ничего затруднительного ни для себя, ни для крохотного существа,
бесприютно их коротавшего. Во-первых, от этого срока можно смело отнять
добрую четверть, ибо зимы кающийся человечек проводил в бесконечной спячке
и даже не подползал к питательной жижице, так как его телесная жизнь
пребывала в полном застое до тех пор, пока солнце, поднимаясь все выше и
выше, не пробуждало тела для повторного обновления веществ. А во-вторых,
время, если оно не имеет никакой другой цели, представляя собою лишь смену
времен года и ликов погоды, если оно не связано с теми или иными
событиями, каковые собственно-то и делают его временем, - тогда время мало
что значит: оно теряет свою протяженность и сжимается, как это случилось
на камне со скрюченным питомцем земли, который с течением времени
превратился в такого же карлика, каким, по утверждениям древних, был
первобытный человек, еще не вкушавший человеческой пищи.
Наконец, когда прошло около пятнадцати лет, он так усох, что стал
немногим больше ежа, превратившись в этакое шерстисто-щетинистое, поросшее
мохом созданье природы, которому уже не были страшны ни зной, ни морозы, в
существо с едва различимыми атавистическими членами, ручками, ножками и с
такими же чуть заметными глазками и отверстием рта. Времени оно не знало.
Месяц менялся. Созвездия чередовались, исчезали с небес и возвращались
опять. Ночи, лунные или темные и сырые, душные или с ледяным ветром,
сокращались и вновь становились длиннее. День брезжил раньше или позднее,
пламенел, вспыхивал и опять растворялся в угасающем кармазине,
отражавшемся в той стороне, откуда всходило солнце. Иссиня-черные, с
прожелтью тучи томительно медленно скапливались и с грохотом разряжались
над гулкими водами, окропляя их градом и пронизывая молниями
взбудораженные волны, что дробились о незыблемое подножие камня. Затем все
утихало, и покой, такой же величественный и непонятный, как эта
отгремевшая ярость, наполнял мир, и в ласковом, Пронизанном солнечными
лучами дожде от безбрежности к безбрежности выгибалась прекрасная,
влажная, семицветная дуга.
А мшистое существо, когда оно не спало, по-прежнему ползком проделывало
свой путь к материнской груди и, сытое, слегка отрыгивая, возвращалось к
тому уголку, где однажды был высажен грешник, Если бы случайно к
отдаленной скале приблизилось судно, корабельщикам не открылось бы ничего
примечательного. Если бы жившему в этих глухих местах рыбаку вздумалось
снова съездить туда и взглянуть на докучливого проходимца, которого он
некогда там покинул, он только лишний раз укрепился бы в своей
уверенности, что тот давно погиб, истлел и что останки его высохли,
испарились и смыты дождями. Впрочем, рыбак мог предположить, что увидит
там, наверху, хотя бы тусклое мерцание белых костей, и, стало быть,
обмануться в своем предположении. Но он и вовсе туда не являлся.
ОТКРОВЕНИЕ
По истечении стольких лет в славном и богатом развалинами Риме умер,
как я читал, тот, кто был там преемником первоапостола и викарием Иисуса
Христа, носил тройной венец и пас своим пастырским жезлом народы земли.
Его смерть и настоятельный вопрос о том, кто займет после его кончины
святой престол и унаследует право вязать и разрешать, положили начали
великим и кровопролитным спорам, которые бог, казалось, не хотел унять.
Ибо примиряющий дух его не осенял ни церковь, ни дворянство, ни горожан,
так что в народе царил раскол, и две враждебных партии, каждая из коих
объявляла своего соискателя вселенского престола единственно достойным и
правомочным, жестоко ссорились между собой. Одна хотела избрать папой
некоего пресвитера-аристократа по имени Симмах, другая - весьма дородного
архидиакона Эвлалия, которого, как и Симмаха, прямо-таки снедала жажда
почестей.
Ни к тому, ни к другому решению вопроса святой дух ни мало не был
причастен, каждое исходило всего лишь от людей, и я со стыдом должен
признать, что тут не гнушались даже подкупом и что обе стороны
просто-напросто боролись за власть. Потому-то господь бог и отказал
избирательным чинам в своем всеразрешающем волеизъявлении. Избиратели
разошлись в пылу полемической ярости, партии вооружились, и в городе
разгорелась неистовая усобица, которая велась на площадях и на улицах, а
также, увы, и в храмах столицы, усобица, во время коей не только мостовые
башни, но и величественные, великолепные памятники древних служили
крепостями и бастионами. Да, то был великий позор! Из одного конклава
стало два, и каждый избрал своего ставленника и нарек его епископом
римским и папой. Симмах был рукоположен в Латеране, Эвлалий - в соборе
Святого Петра, и вот они сидели - один в упомянутом дворце, другой - в
круглой усыпальнице императора Адриана, служили мессы, издавали буллы и
проклинали друг друга, меж тем как на улицах бряцало оружие. Кличек,
которыми они клеймили один другого, было множество, но они неустанно
изыскивали все новые и новые прозвища. "Разоритель церкви", "Корень зла",
"Герольд дьявола", "Апостол Антихриста", "Стрела с лука сатаны", "Жезл
Ассур" (*16), "Крушение целомудрия", "Грязь века", "Мерзкий и скрюченный
червь" - так, с пеной у рта, величали они один другого. Эвлалий,
отличавшийся, как я уже сказал, чрезвычайной тучностью и полнокровием,
переусердствовал в поношениях и умер от удара. Но и Симмаха постигла
сходная судьба, ибо эвлалианцы, желая отомстить за своего папу, дали своим
врагам большое сраженье, в ходе которого разбили их наголову и взяли
приступом Латеранский дворец, так что Симмах вынужден был бежать через
заднюю дверь. Спасаясь от погони, он прыгнул в Тибр и утонул.
Таким образом, вместо двух пап не оказалось ни единого, что весьма
сильно отрезвило римлян. Они признали, что подошли к делу неверно и
богопротивно. Горожане почувствовали в себе готовность к раскаянью.
Собравшись, они единодушно решили предоставить отныне выбор одному только
господу богу, объявили многонедельный пост и дни подаяний и назначили
большие молебны во всех церквах, чтобы господь милостиво поведал, кому
быть его наместником и мироправителем.
О ту пору в Риме жил некий благочестивый муж из старинного рода, ранее
многих других принявшего христианство, - Секст Аниций Проб, человек уже
пожилой, пятидесяти с лишним лет, равно богатый деньгами и общественными
почестями. Вместе со своей супругой Фальтонией Пробой он проживал в
окруженном садами дворце своих предков, которые все были консулами,
префектами и сенаторами, в пятом квартале, на Виа Лата, в большом и
внушительном дворце, раскинувшемся на множество миль и насчитывавшем
триста шестьдесят комнат и зал; имелись там также ристалище и мраморные
термы. В бани уже не подавалась вода, ипподромом тоже давно не
пользовались, а из трехсот шестидесяти комнат большая часть пустовала и
находилась в заброшенном состоянии, - не потому, что владельцу не хватало
средств и рабочих рук для ухода за его собственностью, а потому что
гибель, разорение, упадок всего великого под тяжестью собственного величия
представлялись ему чем-то правомерным, необходимым и богоугодным. Правда,
в тех немногих покоях, где он проживал со своей женой, не было недостатка
в красивых и удобных вещах, ни в ложах, устланных драгоценными
левантийскими тканями, ни в ювелирных изделиях, ни в креслах античного
образца, ни в бронзовых канделябрах, ни в шкапах, уставленных благородными
вазами, золотыми кубками и розовыми раковинами для питья. Но эти комнаты
были жилым островком среди полного запустения, среди дворов с
обвалившимися колоннадами и колодцами, узорная лепка которых превратилась
в груду черепков, и среди опустевших зал с мозаичными, но сплошь в
щербинках полами, где золотые обои лохмотьями свисали со стен, обнажая
покоробившиеся серебряные листы обшивки. Проб и Проба привыкли к этому и
считали, что так и должно быть.
Сады, в которых утопал их дворец, тоже были запущены и разрослись в
дикие дебри, но от этого в них стало больше укромных уголков, куда можно
было пробраться сквозь буйные кусты и полузадушенные вьющимися растениями
деревья, и Аниций особенно любил одну, затерявшуюся среди лавровых ветвей
мраморную скамью с головами Пана, откуда, за безголовой, свалившейся с
пьедестала статуей прелестного, вооруженного стрелами и луком Амура, виден
был маленький, пестреющий сорняками лужок. Там в апрельский, уже
по-летнему теплый день и сидел однажды после трапезы этот достойный муж,
как всегда озабоченный осиротелостью церкви и всеобщей беспомощностью.
Утром, в соседней с его дворцом базилике апостолов Иакова и Филиппа, он
усердно молился вместе со всеми. Сейчас он, наверно, задремал в пахучей
духоте согревшегося лавра, ибо ему явилось видение, которое, однако, не
увело его с прежнего места: не покидая скамьи, он видел и слышал вещи,
всколыхнувшие всю его душу, так что скорее уж это был сон, чем виденье и
откровенье.
Перед ним, в клевере луга, стоял агнец с кровоточащим боком. Он открыл
свои умилительные уста и молвил дрожащим, но приятно-проникновенным
голосом:
- Пробе, Пробе, выслушай меня! Я поведаю тебе нечто великое.
При звуке этого голоса у Проба подступили слезы к глазам и сердце его
преисполнилось любви.
- О агнец божий, - сказал он, - ну, конечно же, я тебя слушаю. Я слушаю
тебя всей душой, но ты ведь исходишь кровью, она окрашивает твое мягкое
руно и каплет на клевер. Нельзя ли мне чем-нибудь тебе пособить, промыть
твои раны и исцелить их бальзамом? Мне так хочется оказать тебе эту
помощь.
- Не нужно, - молвил ягненок. - Это крайне даже необходимо, чтобы я
истекал кровью. Послушай лучше, что я тебе поведаю. Habetis papam. Папа
вам избран.
- Милый агнец, - отвечал ему Проб во сне или в забытьи, - как же это
так? И Симмах и Эвлалий мертвы, церковь никем не возглавлена, человечество
лишено судии, и вселенский престол пустует. Как понять мне сладостные твои
слова?
- Как они сказаны, - молвил агнец. - Ваши молитвы услышаны, и выбор
сделан. Что же касается тебя, то ты избран, чтобы первым об этом узнать и
принять надлежащие меры. Поверь мне! Избранник тоже должен поверить, как
это ему ни трудно. Ибо и само избрание неудобопонятно и недоступно разуму.
- Я преклоняюсь перед ним, - молвил Проб и, растроганный этим
сладостным голосом, рыдая, пал на колени перед скамьей. - Дай мне услышать
имя его!
- Грегориус, - ответил агнец.
- Грегориус, - повторил потрясенный старик. - Я слышу это, и мне уже
кажется, что другого имени у него и не может быть, возлюбленный агнец. Не
скажешь ли ты еще в доброте своей, где он сейчас?
- Далеко отсюда, - отвечал агнец. - И ты избран призвать его. Восстань,
Пробе! Ищи его по всем христианским землям и не жалей ни о каких тяготах
странствия, хотя бы твой путь проходил через глухие горные перевалы и
быстрые реки. На пустынном камне, в полном одиночестве, избранник живет
уже целых семнадцать лет. Разыщи и приведи его, ибо о нем тоскует престол
святого Петра.
- Я буду искать его ревностно, - заверил ягненка Проб. - Но,
достолюбезный агнец, христианский мир так велик и обширен. Должен ли я
пройти его сплошь, прежде чем набреду на облюбованный избранником камень?
По слабости человеческой я робею перед этой миссией.
- Ищущий да обрящет, - сказал агнец особенно проникновенным голосом, и
внезапно к пряному аромату лавра, овевавшему римлянина, примешалось
благоухание роз, настолько сильное и душистое, что только оно и
воспринималось теперь обонянием. Ибо каждая капля крови, сбегавшая на
землю из раны агнца и с его курчавого руна, превращалась в красную розу, и
вскорости стало их премного.
- Храбро переберись через Альпы, - продолжал, стоя среди роз,
благословенный агнец. - Пройди Алеманию, не соблазняясь помешкать в
знаменитом Санкт-Галлене, и направься дальше, в вечерние и полнощные края,
к Северному морю. Если ты окажешься в прилегающей к нему стране, которая
пять лет воевала и была избавлена от войны некоей цепкой рукой, то значит,
путь твой был верен. Повернись к ее холмам и горам, к лесам и пустынным
урочищам. Найди там дом рыбака, промышляющего ловом на некоем озере. У
него ты получишь необходимые указания. Верь мне и покорствуй!
И агнец исчез вместе с розами его крови, а Проб все еще стоял на
коленях перед скамьей с головами Пана, сложив руки, и щеки его были мокры
от слез, которые вызвали у него сладостный голос агнца и умилительные
движения ягнячьей мордочки. Он ощущал еще остаток исходившего от роз
благоухания, и ему казалось, что некоторое время след этого запаха
по-прежнему держался в воздухе, хотя его заглушал, а вскоре и вовсе
вытеснил аромат лавра.
- Что это случилось со мною? - спрашивал он себя. - То было видение -
первое в моей жизни, ибо вообще-то нрав мой совсем не таков. Фальтония
часто называет меня сухарем, и она права: она гораздо тоньше меня и с
большой философской отвагой изучает Оригена (*17), хотя его теории и
преданы анафеме. Но ничего подобного с ней никогда не бывало. Вот уже
запах роз совсем улетучился, но мое сердце все еще пылает любовью к агнцу,
и я не сомневаюсь, что он поведал мне правду и что папа, которого я должен
искать, действительно избран. Надо сейчас же рассказать обо всем
Фальтонии, во-первых, для того, чтобы она увидела, на какие необычайные
переживания способна моя душа, а во-вторых, чтобы узнать ее мнение о
практических следствиях, вытекающих для меня из услышанного.
И он встал с колен и с проворством двадцатилетнего юноши поспешил во
дворец, где в одной из десяти или двенадцати жилых комнат застал свою
супругу за высокомудрым занятием: она делала выписки из Оригена. Матрона
подивилась его великой взволнованности и внимательно выслушала сбивчивый
рассказ супруга, обильно уснащенный такими вставными словечками, как:
"Подумай только!", "Представь себе!" и "Заметь-ка!"
- Секст, - сказала она наконец, - это, кажется, и в самом деле достойно
внимания. Ты человек сухой, и если уж у тебя было такое видение, то,
наверно, к нему нужно отнестись со всею серьезностью. Розовая кровь
поэтична, а почерпнуть поэзию в себе самом ты не можешь; ее источник
должен быть где-то вне тебя. С другой стороны, я сочла бы опрометчивым,
если бы ты не долго думая повиновался внушениям твоего одиночества и
пустился в твои годы в рискованное путешествие к киммерийцам, вечно
блуждающим в ночной темноте. Ты призван к вере, но было бы опрометчиво
верить всему, и действия, основанные на совершенно одинокой и личной вере,
граничат с глупостью. К тому же без согласия римлян ты не волен
отправиться на поиски избранника и привести его, если бы тебе и удалось
его найти. А что, если твои сограждане сочтут все это досужим порождением
послеобеденного сна, слишком несерьезным, чтобы возложить на тебя такую
миссию?
- Меня и самого одолевают сомненья, Фальтония. Но, признаюсь, я ждал от
тебя чего-то большего, чем критический анализ происшедшего: я ждал совета.
- Проб, ты не вправе ждать его от меня. Речь идет о церковной негоции,
и притом о наиважнейшей, а ты знаешь, что в церкви женщине подобает
молчать. А что дела церкви обстояли бы лучше, если бы разумные женщины
могли здесь сказать свое слово, это уже другой вопрос, и мы его не будем
касаться.
- Меня огорчает, Фальтония, твоя язвительность. Но, как видно, твоя
привычка ограничиваться теоретическим разбором проблем мешает тебе прийти
к решенью, и поэтому ты прикрываешься законом, запрещающим женщинам
вмешиваться в дела церкви.
- Весьма остроумно, милый мой Секст! Ты, кажется, сегодня весь день
живешь не по средствам. И, однако, ты забываешь самую простую и
естественную вещь, о которой я уже давно собираюсь тебе напомнить,
соединяя при этом приличествующую женщине сдержанность с добрым советом.
Поговори о случившемся со своим другом Либерием. Это сановный клирик, чей
нрав и ум я очень ценю, хотя он и презирает учение Оригена, считая, что
христианская философия не есть христианство. Он сумеет как нельзя лучше
вникнуть в твое положение и сказать, как поступил бы сам на твоем месте.
Этот совет сразу же показался Пробу благим и правильным. Либерии, о
котором говорила Фальтония, кардинал-пресвитер в церкви Санкта Анастасия
суб Палацио, высокочтимый прелат и даже член синклита, управлявшего во
время седисваканции (*18) церковью, был действительно связан с Пробом
давнишней дружбой. Предложение открыться Либерию обрадовало и окрылило
нечаянного ясновидца.
- Фальтония, - сказал он, - ты говорила прекрасно. Прости, что я,
прерывая твои занятия, сначала обратился к тебе! Но я отнюдь не
раскаиваюсь в этом, ибо, если ты и не дала мне совета по существу, ты все
же указала мне наилучший способ его получить. Тотчас же велю отнести меня
к Либерию.
Он ударил молоточком в бронзовую плошку и приказал явившимся слугам
немедленно снарядить носилки. Усевшись в них в одном из дворов с ветхими
колоннадами, он попросил носильщиков, чтобы они шагали быстрее. Плавно
сгибая ноги в коленях, чтобы как можно меньше трясти паланкин, они несли
Аниция через славный Рим, переулки которого пролегали среди огромных,
наполовину превратившихся в щебень развалин иных времен, и где повсюду
валялись мраморные изувеченные статуи императоров, богов и знатных
граждан, дожидаясь часа, когда их бросят в творило, чтобы пережечь на
цемент. Впереди паланкина и четырех носильщиков бежали еще двое слуг, чьей
обязанностью было кричать и махать руками, расчищая дорогу патрицию в
уличной давке. Им, однако, было наказано, чтобы они действовали не грубо,
а деликатными, смиренными уговорами.
Дом Либерия находился близ церкви Святой Анастасии под Палатинским
холмом и представлял собою новое кирпичное строение, украшенное старинными
консолями и фризами, а также сводчатыми окнами с маленькими пилястрами в
простенках. Лестница в виде крыльца вела в атриум, несущие колонны
которого были взяты из какого-то другого здания, а на площадке, у подножия
лестницы, пресвитера ждали его собственные носилки. И в самом деле, когда
Проб вылез из своего паланкина, он увидел, что его друг, второпях
облачаясь в мантию, выходит из дома и спускается по ступенькам. Заметив
Проба, Либерии в изумленье остановился на полпути - рослый, красивый,
седеющий, с пухлой, истинно римской верхней губой, темными задумчивыми
глазами и ртом, которому один - только один - убегающий вниз уголок
придавал своеобразное, скорбно-благочестивое выражение. Муж Фальтонии был
куда ниже ростом, чем его друг-клирик, к тому же немного тучен, как
...Закладка в соц.сетях
