Жанр: Драма

Избранник

сторінка №15

в животе, которая, к
его досаде, заставила его пошевелить скованными ногами и от которой он
готов был заплакать. Однако вскоре она прошла, а голода как не бывало.
Лишь из любопытства направился он перед вечером к впадине посередине
площадки. Там снова скопилось немного жидкости - на самом донышке. Но
можно было прикинуть, что если влага будет просачиваться с прежней
равномерностью, то к утру впадинка снова наполнится.
Так оно и случилось, и на следующий день Грегор опять подкрепился этой
слизью и вылакал все до дна, покуда не почувствовал согревающей
сонливости, ибо если ночью он тяжко страдал от холода и не знал, куда
натянуть свою жалкую нищенскую рубаху и как ею укрыться, то каменный сок,
стоило только им насытиться, спасал от стужи на несколько часов, а потому,
дабы меньше мерзнуть, отшельник и вечером напился накопившейся к тому
времени жижи.
Я могу пояснить, в чем тут было дело, ибо я читал древних, у коих земля
по праву снискала себе имя великой матери и magna parens [великой
родительницы (лат.)], которая щедро растит все живое, как бы вздымая к
богу плоды своего материнского лона (*15), в том числе и человека, каковой
не случайно называется homo и humanus, а в знак того, что он явился на
свет из утробы humus'a [почвы, земли (лат.)]. Но ведь у того, кто родит,
имеется и необходимая пища для своего потомства, и для того чтобы узнать,
действительно ли женщина родила, или же просто выдала чужого ребенка за
своего, достаточно выяснить, располагает ли она источниками пищи для
новорожденного. Потому-то эти почитаемые мною авторы и утверждают, что
первоначально земля питала рожденных ею детей собственным молоком. Ибо ее
ложесна некими рукавами уходили глубоко в ее корни, и сама природа
направляла туда каналы земли и гнала млекоподобные соки к отверстиям жил,
точь-в-точь как и теперь у всех рожениц из груди изливается сладковатое
молоко, поелику туда-то и устремляются все соки материнского тела или,
вернее, питательная вытяжка из этих соков.
Маленький, несовершенный, незрелый, еще не способный к потреблению
более высокой пищи, к выращиванию злаков, человек, учат они, был прикован
к материнской груди и пробавлялся младенческим кормом. Сколь справедливы
эти догадки, почерпнутые мною у древних, показывает история Грегора. В
немногих точках земли, в каких-нибудь двух или трех, к тому же
расположенных в местах потаенных, необитаемых, как бы по старой привычке
сохранились такие, хотя и хиреющие, живительные источники первобытных
времен, уходящие в глубь материнского организма, и один из них, где
просачивающаяся кашица за сутки еще наполняла крохотную впадину, грешник и
сумел отыскать на своей пустынной скале.
То была великая милость, и я не стану вдаваться в вопрос, имел ли здесь
место счастливый случай, и материнский источник, стало быть, действовал и
дотоле, или же милость простиралась так далеко, что только ради грешника
Грегориуса господь возобновил его действие. Как бы то ни было, благодаря
этой находке у несчастного, при всей его бесконечной заброшенности,
впервые появилось обнадеживающее, более того, блаженное чувство, что
господь бог не только принимает его покаянье, но, как знать, может быть,
еще и одарит его милостью, когда он сполна искупит жестокими муками свой
грех, а равно грехи его отца и матери.
Это утешительное чувство было ему, конечно, столь же необходимо, как и
согревающий материнский напиток. В своей совокупности оба этих живительных
источника помогали ему вынести то, что он на себя возложил и что, как и
все трудное на свете, было особенно трудно вначале, пока природа, при всем
своем упрямстве податливая, к сему не приноровилась. В самом деле,
вообразите и наглядно представьте себе наступление зимы, с ее теменью, с
ее снегом, дождями и бурями, и человека на голом камне, в одной власянице,
беззащитного перед неистовством этих стихий - если такое выражение уместно
при наличии питательного сока земли и согревающего чувства божия
милосердия. Но ведь оно поистине куда как уместно, особливо если взять в
толк, что снег и дождь изрядно вредили живительной влаге, ибо разжижали
ее. Однако и в таком, растворенном виде она оставалась достаточно сытной.
Слегка срыгивая и выделяя слюну, съежившись и прижав к подбородку колени,
он лежал на беснующемся ветру, и кожа его, защищаясь от стужи и покрываясь
пупырышками, которые принято называть гусиной кожей, тоже постепенно
съеживалась и преображалась. Когда пригревало солнце, он, курясь паром,
просыхал вместе со своей власяницей, каковая, впрочем, вскоре истлела и
почти совсем расползлась. Но и то, что от нее осталось, прикрывало
большую, чем можно было бы предположить, часть его тела, ибо из-за
постоянной защитной скрюченности оно заметно уменьшилось.
Впрочем, нужно или можно прибавить, что зима прошла для него на
редкость быстро и показалась ему чрезвычайно короткой по той простой
причине, что он много спал и, так сказать, перепрыгивал пределы времени.
Он снова приобщился к нему только о ту пору, как прибавилось свету,
повеяло теплом, и весна, в общем-то ничего не изменившая на его голой, без
деревца, без травинки, скале и разве только приятно согревшая камень,
перешла в лето с его долгими днями, когда солнце описывало в небе над
озером свои высочайшие дуги и, если не было туч, во всю мочь заливало
лучами отшельника и скалу, подчас накаляя ее столь яростно, что он не
выдержал бы этого зноя, если бы его кожа, самосохранения ради, не стала
уже до неузнаваемости чешуйчатой и зернистой. К тому же, для защиты от
палящих лучей, голова и лицо его были окутаны толстым слоем свалявшихся
волос и густой бородой, а посему он терпеливо мирился со своей участью,
пока звездная ночь, с ущербным, чахнущим месяцем, или с изогнутым,
серпообразным, или с играющим в волнах, ярким и полным, не приносила
прохлады природе и человекоподобному сморчку, который все больше и больше
сливался с ней воедино.

А потом дни снова стали короче, заклубились осенние туманы, и
исполнился год с того дня, как он здесь высадился. - Один год! - скажете
вы. - Но ведь ты говоришь, что он прожил на камне семнадцать лет! - Да,
говорю. Но разница тут не так велика, как вы думаете, и стоит лишь
миновать одному году, как другие минуют сами собой, не усматривая в этом
ничего затруднительного ни для себя, ни для крохотного существа,
бесприютно их коротавшего. Во-первых, от этого срока можно смело отнять
добрую четверть, ибо зимы кающийся человечек проводил в бесконечной спячке
и даже не подползал к питательной жижице, так как его телесная жизнь
пребывала в полном застое до тех пор, пока солнце, поднимаясь все выше и
выше, не пробуждало тела для повторного обновления веществ. А во-вторых,
время, если оно не имеет никакой другой цели, представляя собою лишь смену
времен года и ликов погоды, если оно не связано с теми или иными
событиями, каковые собственно-то и делают его временем, - тогда время мало
что значит: оно теряет свою протяженность и сжимается, как это случилось
на камне со скрюченным питомцем земли, который с течением времени
превратился в такого же карлика, каким, по утверждениям древних, был
первобытный человек, еще не вкушавший человеческой пищи.
Наконец, когда прошло около пятнадцати лет, он так усох, что стал
немногим больше ежа, превратившись в этакое шерстисто-щетинистое, поросшее
мохом созданье природы, которому уже не были страшны ни зной, ни морозы, в
существо с едва различимыми атавистическими членами, ручками, ножками и с
такими же чуть заметными глазками и отверстием рта. Времени оно не знало.
Месяц менялся. Созвездия чередовались, исчезали с небес и возвращались
опять. Ночи, лунные или темные и сырые, душные или с ледяным ветром,
сокращались и вновь становились длиннее. День брезжил раньше или позднее,
пламенел, вспыхивал и опять растворялся в угасающем кармазине,
отражавшемся в той стороне, откуда всходило солнце. Иссиня-черные, с
прожелтью тучи томительно медленно скапливались и с грохотом разряжались
над гулкими водами, окропляя их градом и пронизывая молниями
взбудораженные волны, что дробились о незыблемое подножие камня. Затем все
утихало, и покой, такой же величественный и непонятный, как эта
отгремевшая ярость, наполнял мир, и в ласковом, Пронизанном солнечными
лучами дожде от безбрежности к безбрежности выгибалась прекрасная,
влажная, семицветная дуга.
А мшистое существо, когда оно не спало, по-прежнему ползком проделывало
свой путь к материнской груди и, сытое, слегка отрыгивая, возвращалось к
тому уголку, где однажды был высажен грешник, Если бы случайно к
отдаленной скале приблизилось судно, корабельщикам не открылось бы ничего
примечательного. Если бы жившему в этих глухих местах рыбаку вздумалось
снова съездить туда и взглянуть на докучливого проходимца, которого он
некогда там покинул, он только лишний раз укрепился бы в своей
уверенности, что тот давно погиб, истлел и что останки его высохли,
испарились и смыты дождями. Впрочем, рыбак мог предположить, что увидит
там, наверху, хотя бы тусклое мерцание белых костей, и, стало быть,
обмануться в своем предположении. Но он и вовсе туда не являлся.

ОТКРОВЕНИЕ

По истечении стольких лет в славном и богатом развалинами Риме умер,
как я читал, тот, кто был там преемником первоапостола и викарием Иисуса
Христа, носил тройной венец и пас своим пастырским жезлом народы земли.
Его смерть и настоятельный вопрос о том, кто займет после его кончины
святой престол и унаследует право вязать и разрешать, положили начали
великим и кровопролитным спорам, которые бог, казалось, не хотел унять.
Ибо примиряющий дух его не осенял ни церковь, ни дворянство, ни горожан,
так что в народе царил раскол, и две враждебных партии, каждая из коих
объявляла своего соискателя вселенского престола единственно достойным и
правомочным, жестоко ссорились между собой. Одна хотела избрать папой
некоего пресвитера-аристократа по имени Симмах, другая - весьма дородного
архидиакона Эвлалия, которого, как и Симмаха, прямо-таки снедала жажда
почестей.
Ни к тому, ни к другому решению вопроса святой дух ни мало не был
причастен, каждое исходило всего лишь от людей, и я со стыдом должен
признать, что тут не гнушались даже подкупом и что обе стороны
просто-напросто боролись за власть. Потому-то господь бог и отказал
избирательным чинам в своем всеразрешающем волеизъявлении. Избиратели
разошлись в пылу полемической ярости, партии вооружились, и в городе
разгорелась неистовая усобица, которая велась на площадях и на улицах, а
также, увы, и в храмах столицы, усобица, во время коей не только мостовые
башни, но и величественные, великолепные памятники древних служили
крепостями и бастионами. Да, то был великий позор! Из одного конклава
стало два, и каждый избрал своего ставленника и нарек его епископом
римским и папой. Симмах был рукоположен в Латеране, Эвлалий - в соборе
Святого Петра, и вот они сидели - один в упомянутом дворце, другой - в
круглой усыпальнице императора Адриана, служили мессы, издавали буллы и
проклинали друг друга, меж тем как на улицах бряцало оружие. Кличек,
которыми они клеймили один другого, было множество, но они неустанно
изыскивали все новые и новые прозвища. "Разоритель церкви", "Корень зла",
"Герольд дьявола", "Апостол Антихриста", "Стрела с лука сатаны", "Жезл
Ассур" (*16), "Крушение целомудрия", "Грязь века", "Мерзкий и скрюченный
червь" - так, с пеной у рта, величали они один другого. Эвлалий,
отличавшийся, как я уже сказал, чрезвычайной тучностью и полнокровием,
переусердствовал в поношениях и умер от удара. Но и Симмаха постигла
сходная судьба, ибо эвлалианцы, желая отомстить за своего папу, дали своим
врагам большое сраженье, в ходе которого разбили их наголову и взяли
приступом Латеранский дворец, так что Симмах вынужден был бежать через
заднюю дверь. Спасаясь от погони, он прыгнул в Тибр и утонул.

Таким образом, вместо двух пап не оказалось ни единого, что весьма
сильно отрезвило римлян. Они признали, что подошли к делу неверно и
богопротивно. Горожане почувствовали в себе готовность к раскаянью.
Собравшись, они единодушно решили предоставить отныне выбор одному только
господу богу, объявили многонедельный пост и дни подаяний и назначили
большие молебны во всех церквах, чтобы господь милостиво поведал, кому
быть его наместником и мироправителем.
О ту пору в Риме жил некий благочестивый муж из старинного рода, ранее
многих других принявшего христианство, - Секст Аниций Проб, человек уже
пожилой, пятидесяти с лишним лет, равно богатый деньгами и общественными
почестями. Вместе со своей супругой Фальтонией Пробой он проживал в
окруженном садами дворце своих предков, которые все были консулами,
префектами и сенаторами, в пятом квартале, на Виа Лата, в большом и
внушительном дворце, раскинувшемся на множество миль и насчитывавшем
триста шестьдесят комнат и зал; имелись там также ристалище и мраморные
термы. В бани уже не подавалась вода, ипподромом тоже давно не
пользовались, а из трехсот шестидесяти комнат большая часть пустовала и
находилась в заброшенном состоянии, - не потому, что владельцу не хватало
средств и рабочих рук для ухода за его собственностью, а потому что
гибель, разорение, упадок всего великого под тяжестью собственного величия
представлялись ему чем-то правомерным, необходимым и богоугодным. Правда,
в тех немногих покоях, где он проживал со своей женой, не было недостатка
в красивых и удобных вещах, ни в ложах, устланных драгоценными
левантийскими тканями, ни в ювелирных изделиях, ни в креслах античного
образца, ни в бронзовых канделябрах, ни в шкапах, уставленных благородными
вазами, золотыми кубками и розовыми раковинами для питья. Но эти комнаты
были жилым островком среди полного запустения, среди дворов с
обвалившимися колоннадами и колодцами, узорная лепка которых превратилась
в груду черепков, и среди опустевших зал с мозаичными, но сплошь в
щербинках полами, где золотые обои лохмотьями свисали со стен, обнажая
покоробившиеся серебряные листы обшивки. Проб и Проба привыкли к этому и
считали, что так и должно быть.
Сады, в которых утопал их дворец, тоже были запущены и разрослись в
дикие дебри, но от этого в них стало больше укромных уголков, куда можно
было пробраться сквозь буйные кусты и полузадушенные вьющимися растениями
деревья, и Аниций особенно любил одну, затерявшуюся среди лавровых ветвей
мраморную скамью с головами Пана, откуда, за безголовой, свалившейся с
пьедестала статуей прелестного, вооруженного стрелами и луком Амура, виден
был маленький, пестреющий сорняками лужок. Там в апрельский, уже
по-летнему теплый день и сидел однажды после трапезы этот достойный муж,
как всегда озабоченный осиротелостью церкви и всеобщей беспомощностью.
Утром, в соседней с его дворцом базилике апостолов Иакова и Филиппа, он
усердно молился вместе со всеми. Сейчас он, наверно, задремал в пахучей
духоте согревшегося лавра, ибо ему явилось видение, которое, однако, не
увело его с прежнего места: не покидая скамьи, он видел и слышал вещи,
всколыхнувшие всю его душу, так что скорее уж это был сон, чем виденье и
откровенье.
Перед ним, в клевере луга, стоял агнец с кровоточащим боком. Он открыл
свои умилительные уста и молвил дрожащим, но приятно-проникновенным
голосом:
- Пробе, Пробе, выслушай меня! Я поведаю тебе нечто великое.
При звуке этого голоса у Проба подступили слезы к глазам и сердце его
преисполнилось любви.
- О агнец божий, - сказал он, - ну, конечно же, я тебя слушаю. Я слушаю
тебя всей душой, но ты ведь исходишь кровью, она окрашивает твое мягкое
руно и каплет на клевер. Нельзя ли мне чем-нибудь тебе пособить, промыть
твои раны и исцелить их бальзамом? Мне так хочется оказать тебе эту
помощь.
- Не нужно, - молвил ягненок. - Это крайне даже необходимо, чтобы я
истекал кровью. Послушай лучше, что я тебе поведаю. Habetis papam. Папа
вам избран.
- Милый агнец, - отвечал ему Проб во сне или в забытьи, - как же это
так? И Симмах и Эвлалий мертвы, церковь никем не возглавлена, человечество
лишено судии, и вселенский престол пустует. Как понять мне сладостные твои
слова?
- Как они сказаны, - молвил агнец. - Ваши молитвы услышаны, и выбор
сделан. Что же касается тебя, то ты избран, чтобы первым об этом узнать и
принять надлежащие меры. Поверь мне! Избранник тоже должен поверить, как
это ему ни трудно. Ибо и само избрание неудобопонятно и недоступно разуму.
- Я преклоняюсь перед ним, - молвил Проб и, растроганный этим
сладостным голосом, рыдая, пал на колени перед скамьей. - Дай мне услышать
имя его!
- Грегориус, - ответил агнец.
- Грегориус, - повторил потрясенный старик. - Я слышу это, и мне уже
кажется, что другого имени у него и не может быть, возлюбленный агнец. Не
скажешь ли ты еще в доброте своей, где он сейчас?

- Далеко отсюда, - отвечал агнец. - И ты избран призвать его. Восстань,
Пробе! Ищи его по всем христианским землям и не жалей ни о каких тяготах
странствия, хотя бы твой путь проходил через глухие горные перевалы и
быстрые реки. На пустынном камне, в полном одиночестве, избранник живет
уже целых семнадцать лет. Разыщи и приведи его, ибо о нем тоскует престол
святого Петра.
- Я буду искать его ревностно, - заверил ягненка Проб. - Но,
достолюбезный агнец, христианский мир так велик и обширен. Должен ли я
пройти его сплошь, прежде чем набреду на облюбованный избранником камень?
По слабости человеческой я робею перед этой миссией.
- Ищущий да обрящет, - сказал агнец особенно проникновенным голосом, и
внезапно к пряному аромату лавра, овевавшему римлянина, примешалось
благоухание роз, настолько сильное и душистое, что только оно и
воспринималось теперь обонянием. Ибо каждая капля крови, сбегавшая на
землю из раны агнца и с его курчавого руна, превращалась в красную розу, и
вскорости стало их премного.
- Храбро переберись через Альпы, - продолжал, стоя среди роз,
благословенный агнец. - Пройди Алеманию, не соблазняясь помешкать в
знаменитом Санкт-Галлене, и направься дальше, в вечерние и полнощные края,
к Северному морю. Если ты окажешься в прилегающей к нему стране, которая
пять лет воевала и была избавлена от войны некоей цепкой рукой, то значит,
путь твой был верен. Повернись к ее холмам и горам, к лесам и пустынным
урочищам. Найди там дом рыбака, промышляющего ловом на некоем озере. У
него ты получишь необходимые указания. Верь мне и покорствуй!
И агнец исчез вместе с розами его крови, а Проб все еще стоял на
коленях перед скамьей с головами Пана, сложив руки, и щеки его были мокры
от слез, которые вызвали у него сладостный голос агнца и умилительные
движения ягнячьей мордочки. Он ощущал еще остаток исходившего от роз
благоухания, и ему казалось, что некоторое время след этого запаха
по-прежнему держался в воздухе, хотя его заглушал, а вскоре и вовсе
вытеснил аромат лавра.
- Что это случилось со мною? - спрашивал он себя. - То было видение -
первое в моей жизни, ибо вообще-то нрав мой совсем не таков. Фальтония
часто называет меня сухарем, и она права: она гораздо тоньше меня и с
большой философской отвагой изучает Оригена (*17), хотя его теории и
преданы анафеме. Но ничего подобного с ней никогда не бывало. Вот уже
запах роз совсем улетучился, но мое сердце все еще пылает любовью к агнцу,
и я не сомневаюсь, что он поведал мне правду и что папа, которого я должен
искать, действительно избран. Надо сейчас же рассказать обо всем
Фальтонии, во-первых, для того, чтобы она увидела, на какие необычайные
переживания способна моя душа, а во-вторых, чтобы узнать ее мнение о
практических следствиях, вытекающих для меня из услышанного.
И он встал с колен и с проворством двадцатилетнего юноши поспешил во
дворец, где в одной из десяти или двенадцати жилых комнат застал свою
супругу за высокомудрым занятием: она делала выписки из Оригена. Матрона
подивилась его великой взволнованности и внимательно выслушала сбивчивый
рассказ супруга, обильно уснащенный такими вставными словечками, как:
"Подумай только!", "Представь себе!" и "Заметь-ка!"
- Секст, - сказала она наконец, - это, кажется, и в самом деле достойно
внимания. Ты человек сухой, и если уж у тебя было такое видение, то,
наверно, к нему нужно отнестись со всею серьезностью. Розовая кровь
поэтична, а почерпнуть поэзию в себе самом ты не можешь; ее источник
должен быть где-то вне тебя. С другой стороны, я сочла бы опрометчивым,
если бы ты не долго думая повиновался внушениям твоего одиночества и
пустился в твои годы в рискованное путешествие к киммерийцам, вечно
блуждающим в ночной темноте. Ты призван к вере, но было бы опрометчиво
верить всему, и действия, основанные на совершенно одинокой и личной вере,
граничат с глупостью. К тому же без согласия римлян ты не волен
отправиться на поиски избранника и привести его, если бы тебе и удалось
его найти. А что, если твои сограждане сочтут все это досужим порождением
послеобеденного сна, слишком несерьезным, чтобы возложить на тебя такую
миссию?
- Меня и самого одолевают сомненья, Фальтония. Но, признаюсь, я ждал от
тебя чего-то большего, чем критический анализ происшедшего: я ждал совета.
- Проб, ты не вправе ждать его от меня. Речь идет о церковной негоции,
и притом о наиважнейшей, а ты знаешь, что в церкви женщине подобает
молчать. А что дела церкви обстояли бы лучше, если бы разумные женщины
могли здесь сказать свое слово, это уже другой вопрос, и мы его не будем
касаться.
- Меня огорчает, Фальтония, твоя язвительность. Но, как видно, твоя
привычка ограничиваться теоретическим разбором проблем мешает тебе прийти
к решенью, и поэтому ты прикрываешься законом, запрещающим женщинам
вмешиваться в дела церкви.
- Весьма остроумно, милый мой Секст! Ты, кажется, сегодня весь день
живешь не по средствам. И, однако, ты забываешь самую простую и
естественную вещь, о которой я уже давно собираюсь тебе напомнить,
соединяя при этом приличествующую женщине сдержанность с добрым советом.

Поговори о случившемся со своим другом Либерием. Это сановный клирик, чей
нрав и ум я очень ценю, хотя он и презирает учение Оригена, считая, что
христианская философия не есть христианство. Он сумеет как нельзя лучше
вникнуть в твое положение и сказать, как поступил бы сам на твоем месте.
Этот совет сразу же показался Пробу благим и правильным. Либерии, о
котором говорила Фальтония, кардинал-пресвитер в церкви Санкта Анастасия
суб Палацио, высокочтимый прелат и даже член синклита, управлявшего во
время седисваканции (*18) церковью, был действительно связан с Пробом
давнишней дружбой. Предложение открыться Либерию обрадовало и окрылило
нечаянного ясновидца.
- Фальтония, - сказал он, - ты говорила прекрасно. Прости, что я,
прерывая твои занятия, сначала обратился к тебе! Но я отнюдь не
раскаиваюсь в этом, ибо, если ты и не дала мне совета по существу, ты все
же указала мне наилучший способ его получить. Тотчас же велю отнести меня
к Либерию.
Он ударил молоточком в бронзовую плошку и приказал явившимся слугам
немедленно снарядить носилки. Усевшись в них в одном из дворов с ветхими
колоннадами, он попросил носильщиков, чтобы они шагали быстрее. Плавно
сгибая ноги в коленях, чтобы как можно меньше трясти паланкин, они несли
Аниция через славный Рим, переулки которого пролегали среди огромных,
наполовину превратившихся в щебень развалин иных времен, и где повсюду
валялись мраморные изувеченные статуи императоров, богов и знатных
граждан, дожидаясь часа, когда их бросят в творило, чтобы пережечь на
цемент. Впереди паланкина и четырех носильщиков бежали еще двое слуг, чьей
обязанностью было кричать и махать руками, расчищая дорогу патрицию в
уличной давке. Им, однако, было наказано, чтобы они действовали не грубо,
а деликатными, смиренными уговорами.
Дом Либерия находился близ церкви Святой Анастасии под Палатинским
холмом и представлял собою новое кирпичное строение, украшенное старинными
консолями и фризами, а также сводчатыми окнами с маленькими пилястрами в
простенках. Лестница в виде крыльца вела в атриум, несущие колонны
которого были взяты из какого-то другого здания, а на площадке, у подножия
лестницы, пресвитера ждали его собственные носилки. И в самом деле, когда
Проб вылез из своего паланкина, он увидел, что его друг, второпях
облачаясь в мантию, выходит из дома и спускается по ступенькам. Заметив
Проба, Либерии в изумленье остановился на полпути - рослый, красивый,
седеющий, с пухлой, истинно римской верхней губой, темными задумчивыми
глазами и ртом, которому один - только один - убегающий вниз уголок
придавал своеобразное, скорбно-благочестивое выражение. Муж Фальтонии был
куда ниже ростом, чем его друг-клирик, к тому же немного тучен, как

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.