Жанр: Драма
Избранник
...му бы
некоторым ангелочкам не иметь глаз такой ночной синевы. И еще у обоих была
одинаковая привычка искоса глядеть в сторону, словно бы прислушиваясь и
ожидая чего-то. Хорошего ли, дурного? Не знаю.
По седьмому году, когда меняются зубы, на них напала ветрянка, и от
чесанья у каждого осталась отметина на лбу, небольшая оспинка, у обоих на
одном и том же месте и одинакового очертания, а именно серпообразного.
Щербинку скрывали их шелковистые каштановые волосы, но подчас господин
Гримальд, потехи ради и притворно удивляясь, откидывал с их лобиков мягкие
пряди, когда няньки в чепцах, ежедневно в определенный час, приводили
детей к скамеечке, где он, с бокалом кларета одесную, обычно сиживал.
Улыбаясь и опустив головы, женщины отступали в глубину зала, чтобы не
нарушить своим низким присутствием высочайшего семейного счастья. Или же
они вовсе останавливались у двери, предоставляя малышам, Сибилле в ее
парчовом платьице (или как там называется ткань, искусно расцвеченная
золотыми нитями) и Вилигису в его бархатном, отороченном бобровым мехом
кафтане, - а волосы у обоих были до плеч, - одним идти к отцу, перед
которым Вилигис научился уже, как того требовали правила и приличия,
преклонять колено. "Deu vus sal [храни вас господь (старофранц.)],
господине достолюбимый", - говорили они голосками, чуть хриплыми от
робости. Затем отец болтал с ними и шутил, называл их "gent mignote de
soris" [малышками (старофранц.)] и милашками, спрашивал, как они поживают,
и наконец поручал их Saint Esperit [Святому духу (старофранц.)], причем
Вилигиса хлопал по плечику, Сибилле же целовал. Он говорил: "Пребывайте в
добром здравии". А они говорили вместе хриплыми голосками: "Да вознаградит
вас бог" - и, удаляясь, пятились, как предписывал этикет, лицом к отцу,
после чего няньки подхватывали детей у двери и брали их с обеих сторон за
руки, за свободные руки, которыми те не держались друг за друга.
А они постоянно держались за руки, и по восьмому году еще, и по
десятому, и были, словно пара карликовых попугайчиков, день и ночь
неразлучны, ибо издавна спали в одной опочивальне, наверху, в башне,
оглашаемой криками сычей; там стояли их упругие кровати с лямками
саламандрового меха, на которых лежали подушки, и с валиками гадючьей
кожи. Подстилка под подушками была из пальмовых волокон. Няньку, что для
надзора и ухода за детьми спала там же на простой койке, они часто
спрашивали: "Не правда ли, мы еще малы?" - "Малы, голубки мои
благородные". - "И мы ведь еще долго будем маленькими, n'est-ce voir?" [не
правда ли? (старофранц.)] - "Ну конечно, seurement, мои милые, еще
долго-долго!" - "А мы хотим всегда быть маленькими на этом свете, -
говорили они. - Так мы решили, лаская друг друга. Мы станем легкими
ангелочками на небеси. Тяжело, наверно, обратиться в ангелочка, когда
умрешь, если у тебя и брюхо, и борода, и грудь". - "Ах, глупышки, que Deus
dispose [на то божья воля (старофранц.)]. А Он не желает, чтобы люди
всегда оставались детьми, как бы вы там ни решили между собой. Deus ne
volt [Бог не желает (старофранц.)]". - "А если мы укротим свою плоть и
проведем три ночи в молитве и бдении, чтобы бог оставил нас маленькими?" -
"Ну и простота! Клянусь честью, вы уснете и во сне преотлично утешитесь".
Так оно и случилось. Не знаю, думали ли они всерьез об укрощении плоти,
мне хотелось бы верить, что речь няньки обескуражила их. Но так или иначе,
понеже над замком и над страной проносились годы, в зеленом венце и в
поблекшем, в убранстве из мглистого льда и снова в весеннем уборе, то дети
достигли и девяти, и десяти, и одиннадцати; две почки, которые желали,
или, вернее, не желая того, должны были стать цветками, уже не малые, а
юные-преюные созданья, с писано красивыми бледными лицами, с шелковыми
бровями, быстроглазые, с тонкими, чуткими ноздрями над пухловатой верхней
губой изящного и строгого рта, сложения в будущем нежного, но еще не
принявшего окончательных пропорций, вроде молодых псов, у которых слишком
тяжелые лапы, так что, когда Вилигис утром, балуясь после сна, нагой, как
языческий бог, с отметинкой под растрепанными локонами, прыгал вокруг
стоявшего возле его постели умывального чана, где плавали лепестки роз,
то, чем он разнился от своей сестры, его мужской член, казался непомерно
большим и вытянутым в сравнении с его узким, бледно-смуглым телом. Меня
это зрелище некоторым образом огорчает. Вверху такая ребячески
миниатюрная, смышленая головка, а внизу - на тебе, этакая громадина! Мамки
только благоговейно прищелкивали языком и говорили: "L'espoirs des dames!"
[надежда дам (старофранц.)] Что же до юной принцессы, то она,
полураспустившийся бутон, сидела на краешке кровати с таким же открытым
(ибо на ночь ей зачесывали волосы вверх) знаком на лбу и, пожалуй, даже
мрачно косилась на брата и на его почитательниц. Я знаю, что она думала.
Она думала: "Я вам покажу - l'espoirs! Это мой дружок. Даме, которая от
него понесет, я выцарапаю глаза, и никто меня не накажет, меня, герцогскую
дочку!"
К ней была приставлена родовитая вдова, графиня де Клев, с которой она
певала псалтырь в амбразуре окна и которая учила ее ткать материю из
драгоценной пряжи. За принцем же присматривал гюрвенал, по имени господин
Эйзенгрейн, cons du chatel [хозяин замка (старофранц.)], точнее же
сказать: даже не замка, а крепости на воде с широкими и глубокими рвами и
дозорной башней, откуда далеко было видно море, ибо крепость находилась
внизу, на равнине, где Рулер и Тору, от моря рукой подать. (Будьте
внимательны и заметьте себе эту крепость по соседству с рокочущим морем!
Ей будет еще отведено особое место в нашей истории.) Господин Эйзенгрейн,
знатнейший в этой стране и верный вассал, затем, собственно, и прибыл
оттуда в Бельрапейр, оставив дома жену и дитя, чтобы стать ментором и
maistre de corteisie [учитель рыцарского этикета (старофранц.)] молодого
сеньора. Для более же низких поручений к последнему был приставлен паж
Патафрид. Ибо хотя герцог Гримальд, из-за небесного отсвета на ее челе,
всегда предпочитал девочку сыну и, по мере того как бутон распускался,
становился с ней все нежней и галантнее, а с мальчиком, чем больше тот
вырастал, все суровее, он всегда по-отечески пекся о достойном воспитании
наследника и радел о том, чтобы сделать его un om de gentilesce, afeitie,
bien parlant et anseignie [человеком благовоспитанным, учтивым,
образованным, умеющим красиво говорить (старофранц.)]. И Вилигис учился у
обоих пестунов правилам рыцарства и утонченным манерам. Он учился у
Патафрида, с охотою ли, или без особой охоты, вскакивать на коня, не
пользуясь стременем, а с помощью господина Эйзенгрейна постигал, как, в
зависимости от одежды, надлежит legerement [слегка (франц.)] выставлять
вперед одну ногу на верховой прогулке. Надев на себя суассонские латы, он
сходился в тйосте со старшим пажом и обучался целиться копьем в четыре
гвоздя на щите противника, причем Патафрид в угоду ему падал с коня и
просил пощады. Он учился метать короткий габилот, а равно и брать
наизготовку длинную пику. С гюрвеналом и сокольничими принц травил зверя в
зеленой дубраве, учился спускать с руки натасканных на дичь соколов и так
искусно дудеть в манок, чтобы всякой твари лесной чудился голос ее
сородича.
Что смыслю я в рыцарстве и в ловитве! Я - чернец, по сути не сведущий
во всех этих делах и немного пред ними робеющий. Я никогда не хаживал на
вепря, не слышал, как гремит рог перед травлей оленя, не свежевал зверя и
не был главарем над охотниками, которому жарят на угольях лакомые куски. Я
только делаю вид, что могу складно рассказать о воспитании юного принца
Вилигиса, и напускаю словесного туману. Рука моя никогда не размахивала
габилотом, не держала пику наперевес; да и никогда не обманывал я никакого
зверья манком, и слово "манок", употребленное здесь с этакой
непринужденностью, я просто-напросто где-то подцепил. Но таков уж дух
повествования, воплощаемый мною; он делает вид, будто отлично разбирается
во всем, о чем ведет речь. Также и бугурд, веселая верховая игра, которую
юный Вилигис, с кавалерами и пажами, затевал в рыхлоземной долине у
подножия замка и участники которой скачут карьером, отряд на отряд,
пытаясь потеснить друг друга (в то время как дамы, расточая насмешки или
влюбленные похвалы, сидят вкруг поля боя на деревянных балкончиках), -
также и эта забава по сути глубоко мне чужда и, пожалуй, даже противна. Но
все-таки я непринужденно повествую о том, как мчался, взметая пыль, во
главе своего отряда принц Вилло, прекраснейший пятнадцатилетний отрок, -
на гнедом коне, без доспехов, в одной только бармице из легких стальных
колец, обрамлявшей его бледное и тонкое мальчишеское лицо, в камзоле и
бандаже красного александрийского шелка, - и о том, как ему вежливо
поддавались, нарочно позволяя пробиться через цепь противников, понеже он
герцогский сын, а дамы поздравляли с его победой Сибиллу, его прелестную
сестру, которая смеялась от радости и учащенно дышала.
Мнимость этой победы несколько утешает меня в моих столь же мнимо
непринужденных разглагольствованиях о материи, весьма мне далекой. Однако
обманчивые победы тоже опьяняют, и, опьяненный, гордый тем, что с ним так
вежливо обошлись, Вилигис возвращался в замок и шел к своей сестре,
которая тоже отлично знала, что здесь восторжествовал должный респект, и,
несмотря на это, или как раз поэтому, была так же опьянена и горда, как ее
брат. Если вам угодно знать, во что нарядили принцессу в честь такого дня,
то на ней было прекрасное, просторное и длинное, зеленое, как трава,
платье ассагаукского бархата, собранное в пышные складки, а спереди в
широких сборках виднелась подкладка из красного и нижняя юбка из белого
шелка. Круглый вырез на смугло-бледной шее, как и рукава на запястьях, был
усеян жемчугами и алмазами, смыкавшимися ниже, на груди, в широкое
ожерелье. Не менее густо испещряли драгоценные камни и ее кушак, а девичий
венец на непокрытых ее волосах тоже был усыпан рубинами и гранатами,
красными и зелеными. Читая, как я расписываю герцогскую дочку, иная
девчонка, наверно, позавидует и ее длинным ресницам, под сенью которых
вспыхивали ее иссиня-черные глаза, позавидует, говорю это, по-иночески
потупив очи, и тому, что под бархатом и самоцветами уже колыхалась ее
расцветающая грудь. Не могу не упомянуть и о необычайнейшей красоте ее
рук, - едва ли меньше братних, они были, однако, удивительно хрупки в
кости, и на некоторых пальцах, сплошь заострявшихся к ногтю, сверкали
кольца, одно на верхнем, другое на нижнем суставе. Стройная, она
отличалась пленительной линией бедер, а пухловатая верхняя губа у нее, как
и у Вилигиса, оттопыривалась к носику. И точь-в-точь, как у брата,
трепетали ее тонкие ноздри.
- Ах, государь мой и братец, - говорила она, помогая ему снять
кольчужный шлем и приглаживая его темные волосы, - ты был великолепен,
когда им пришлось пропустить тебя сквозь весь свой отряд! Как стояли в
стременах твои ноги во время приступа, мне любо было глядеть. Ни у кого
здесь нет таких юно-красивых ног, как твои. Только мои, на свой особый,
женский лад, столь же прекрасны. Больше всего меня волнуют твои колени,
когда ты жамблируешь и берешь коня в шенкеля.
- Ты, Сибилла, - отвечал он ей, - великолепна сама по себе и без
бугурда! При моей мужской стати нужно шевелиться и действовать, чтобы быть
великолепным. При твоей, женской, достаточно жить и цвесть, ты и так
великолепна. Таково самое общее различие полов, не вникая в подробности.
- Мы завидуем, - сказала она, - вашим отличиям, восхищаемся ими и
объяты стыдливостью, потому что в бедрах мы шире, нежели в плечах, а стало
быть, живот у нас слишком велик, да и derriere [зад (франц.)] слишком
объемист. Но я вправе сказать, что ноги мои все-таки высоки и стройны, тут
уж не приходится желать лучшего.
- Да, - отвечал он, - ты вправе это сказать и не вправе забывать, что
мы, в свою очередь, если не с завистью, то с приятным любованием взираем
на ваши отличия. Впрочем, пожалуй, даже и с завистью, ибо где уж наш цвет?
У нас нет ничего ни вот здесь, ни вон там, разве только немного силы,
чтобы выкарабкаться из своей невыгоды.
- Не говори, что у тебя ничего нет! Но давай присядем под сводом окна и
немного поболтаем о сегодняшнем бугурде: как смешон был граф Киневульф из
Нидерлангау, прозванный за малый рост "коротышкой", на своей огромной
вороной кобыле и как жеребец господина Кламиде, fils du comte [сын графа
(франц.)] Ультерлека, оступившись, подмял под себя всадника, отчего
госпожа Гаршилуа из Бофонтана чуть не лишилась рассудка.
Они последовали ее совету и уселись на скамье под стрельчатым сводом,
обнявши друг друга за плечи одетыми в шелк и бархат руками, и время от
времени прижимались друг к другу своими красивыми головками. В ногах у
близнецов, опустив голову на лапы, улеглась их англоландская собака по
имени Ханегиф, славный пес с превосходным чутьем, белый, с чернинкой
вокруг одного глаза, захватывавшей ухо. Он тоже делил с ними опочивальню и
спал там всегда между их постелями на набитом конским волосом materas
[подстилка (старофранц.)]. Из окна видны были крыши и башенки замка, а
ниже - дорога в долине, окаймленная лугами и желтоцветным кустарником, по
которой тихо тянулось стадо толсторунных овец. Сибилла вопрошала:
- Ты, наверно, поглядывал на Алису де Пуату, важничавшую в своем
шутовском платье, наполовину из златотканого шелка, наполовину из
ниневийского атласа, и в юбке из пестрых лоскутьев? Многие находили ее
весьма миловидной.
- Я не глядел на ее напыщенную красоту. Я гляжу только на тебя, женская
моя ипостась на земле. Другие - чужая кровь, не единородная, как ты,
родившаяся со мной в один день. Я знаю, де Пуату расфуфыривается только
для мужчин, подобных великану Хугебольду, и для таких развалин, как
господин Рассалиг Лотарингский, для тех, кто выше и вдвое жирнее меня,
чуть более толстого, чем прут. Но с чех пор как губы мои опушились темными
волосками, у многих дам, когда они глядят на меня, влажнеют глаза. А я,
напротив, холоден к ним, que plus n'i quiers veoir [никого сильнее не хочу
видеть (старофранц.)], чем тебя.
Она говорила:
- Эскавалонский король прислал письмо нашему господину Гримальду и
просит у него моей руки, поелику я созрела для брака, а он еще не женат. Я
узнала это от моей maistresse [наставницы (старофранц.)], от этой де Клев.
Нет, ты не вставай на дыбы! Герцог мягко ему отказал, объяснив, что я хоть
и созрела для брака, но еще слишком молода и не доросла до звания королевы
даже такого неказистого королевства, как Аскалон, и посоветовал обратить
внимание на других княжеских дочерей христианского мира. Впрочем, не ради
тебя и не затем, чтобы мы еще пожили вместе, отверг наш отец и государь
предложение этого короля. "Я, - написал он, - хочу еще некую толику
времени сидеть за трапезой с обоими моими детьми, с дочерью по правую и с
сыном по левую руку, а не с одним только мальчишкой да еще с попом
насупротив". Вот какую причину имел его refus [отказ (старофранц.)].
- Неважно, - говорил он, играя ее рукой и рассматривая кольца на ее
пальцах, - какая на то причина, лишь бы нас не разлучили в нашей
сладостной юности до времени, о коем я знать не желаю, когда оно наступит.
Ибо нас обоих никто не достоин, ни тебя, ни меня, и только мыс тобою
достойны друг друга, потому что мы совершенно особые дети, рождения столь
высокого, что весь мир должен быть с нами devotement [преданно
(старофранц.)] кроток. И оба мы отпрыски смерти, и у каждого щербинка на
лбу. Это, правда, лишь следы от ветряной оспы, каковая ничуть не лучше,
чем почечуй, грыжа и свинка, но дело не в происхождении отметин, они tout
de meme [тем не менее, все равно (франц.)] знаменательны своею сугубой
бледностью. Когда бог продлит век дорогого и любимого господина нашего и
отца до предельного срока человеческой жизни, что да будет ему
благоугодно, я стану герцогом над Артуа и Фландрией, благословенной
землей, ибо по тучным нивам здесь волнами ходят колосья злаков, в то время
как по холмам десятки тысяч и более щиплющих траву овец вынашивают руно
для отменных сукон, а пониже, к морю, настолько обильно растет на полях
лен, что крестьяне, как я слыхал, пляшут в трактирах с мужичьей радости, и
к тому же вся страна усеяна богатыми городами, что твоя рука кольцами:
веселый Ипр, Гент, Лувен и битком набитый товарами Анвер и Брюж la vive
[живая (франц.)] у глубокого залива, где из Южного, Северного и Восточного
моря непрестанно прибывают и вновь отбывают ломящиеся от сокровищ суда.
Горожане разгуливают там в бархате и мехах, но они не учились ни
вскакивать на коня без помощи рук, ни целиться пикой в четыре гвоздя на
щите, ни сходиться в бугурде, и посему они нуждаются в герцоге, который бы
их защищал, а этим герцогом буду я. Но тебя, лучшую из дев, единственную
мне под стать, я хочу, когда они будут бросать в воздух шапки, провести
рядом с собой через их толпу как сестру-герцогиню.
И он поцеловал ее.
- Мне приятнее, - сказала она, - когда меня целуешь ты, чем когда наш
дорогой и достолюбезный государь царапает мне шею и щеку своей
ржаво-красной щетиной. Хотя нам следовало бы от души радоваться, если он
придет нас проведать, что может случиться с минуты на минуту.
И в самом деле, когда они так сидели и нежно болтали о всевозможных
вещах, к ним часто захаживал герцог Гримальд, не затем чтобы к ним
присоединиться, но чтобы резкими речами прогнать принца и понежничать с
принцессой.
- Fils du due Grimald [сын герцога Гримальда (франц.)], - говаривал он,
- я, никак, застаю тебя, хлыща этакого, у сего прекрасного дитяти, твоей
сестры? Что ты заботишься о ней, похвально, и я тебя одобряю за то, что ты
ретиво о ней печешься, помогаешь ей и развлекаешь ее, насколько хватает
твоего щенячьего разумения. Но, клянусь, пока я жив, я - первый ее
защитник, и у меня еще достанет сил постоять за нее, и если ты
обольщаешься, думая, что такое прелестное дитя более привязано к брату,
нежели к своему полному мощи и здоровья отцу, то на-кась выкуси. Allez
avant, вон отсюда! Пойди постреляй по мишени со своим наставником
Патафридом! Герцог желает поболтать со своей дочуркой.
А затем старый рыцарь присаживался к ней в нише и оказывал ей отменную
corteisie, что я, монах, могу представить себе лишь с превеликим трудом.
- Beau corps [прекрасное тело (франц.)] у тебя, - говорил он, - и то,
что франконцы зовут florie, блеск цветенья, - он лежит на тебе, ты с
недавней поры чудеснейше им воссияла. Увы, время благоволят к юности, оно
дает ей цвести пышнее день ото дня, зато нас, стариков, уродует все больше
и больше: и оголяет чело, и посыпает усы сединой. Да, да, дряхлость должна
стыдиться младости, ибо она отвратительна! Между тем, pourtant,
почтенность возмещает красоту, и ты, любимейшая, не вправе забывать, что
Гримальд твой отец, которому одному причитается твоя умильная и великая
благодарность за то, что он дал тебе жизнь, и который столь рано лишился
своей любезной супруги. Что же касается тебя, то нам нужно позаботиться,
чтобы ты скоро стала невестой, ибо множество сладостных знаков говорит о
твоей зрелости. Я помышляю только о твоем счастье. Но, конечно, я не
помирюсь с первым встречным, и мало того, что он должен нравиться тебе,
нужно, чтобы и я согласился отдать тебя за него, хотя, по правде говоря,
мне, старому рыцарю, никому не хочется тебя отдавать.
Примерно так говорил господин Гримальд, сидя с ней в нише, я
воспроизвожу его речь настолько, насколько ее может представить себе
монах. На следующий год, когда детям минуло шестнадцать, для отрока
Вилигиса наступил праздник посвящения в рыцари - много ли я смыслю в таких
вещах? - но на языке света это значит, что молодой дворянин получает право
препоясаться рыцарским мечом. Герцог Гримальд сам посвятил сына в рыцари
под крики "виват" и рев боевых рожков, после торжественной обедни у
св.Вааста в Арраском замке, в присутствии многих вассалов и кровных, а
затем, между двух своих детей, ведя сына правой, а девушку - левой рукой,
на глазах ликующей quemune [община, дружина (старофранц.)] знатнейших,
спустился с почетного помоста, и новопринятому шевальеру, привыкшему
носить только короткий охотничий нож на бедре, приходилось, конечно,
следить, чтобы преогромный меч, висевший у него на поясе спереди, не
путался меж ногами. А обоим детям думалось, что было бы гораздо лучше,
если бы они только вдвоем, рука об руку, ступали по этим мосткам, а отца
не было бы между ними.
И поелику Вилигис прошел уже через обряд посвящения в рыцари, то
одновременно и на Сибиллу все стали глядеть как на совершеннолетнюю девицу
на выданье, и множились притязания на ее руку со стороны гордых князей
христианского мира, у которых хватало духу обратиться с таким
предложением. Одни писали послания, другие направляли в Бельрапейр
благородных сватов, третьи приезжали свататься самолично: старый король
Анжуйский привез своего сына Шафильора, придурковатого малого. Граф
Шиольарс Ипотентский, гасконский герцог Обилот, Плигоплигери, принц
Уэльский, а также государи из Эно и Гасбания, - все они прибывали и
красовались собольими оторочками и горностаями, изысканной свитой и
учтивыми, кудрявыми речами, каковые они отчасти читали по писанному. Но
господин Гримальд отказывал всем, ибо никому не желал отдать Сибиллу, и
даже плохо скрывал свою гневную ненависть к соискателям, решительным "нет"
возвращая их всех, сколь ни были они деликатны, домой, восвояси.
Юному же Вилигису привиделся о ту пору страшный сон, от которого он
пробудился в поту. Ему приснилось, будто отец кружит над ним в воздухе с
задранными назад ногами, с медно-багровым от ярости лицом и, встопорщив
усы, безмолвно грозит ему обоими кулаками, словно вот-вот вцепится сыну в
горло. То было несравненно страшнее, чем получается на словах, и от одной
лишь боязни, что сон повторится, ему и вправду приснилось в следующую ночь
в точности то же самое, разве только еще страшнее.
СКВЕРНЫЕ ДЕТИ
На семнадцать лет, не больше и не меньше, пережил господин Гримальд
свою жену Бадугенну, а затем переселился к ней под могильную плиту в
Ипрском соборе, но и на могильной плите, высеченные из камня, возлежали
они благочестивыми супругами, скрестив на груди свои руки пред господом
богом. После кончины жены своей сей государь все непомернее пил кларет и
вот однажды действительно побагровел лицом, как привиделось Вилигису, но
затем застыл: удар хватил его в висок, и он умер, - поначалу только с
правой стороны, так что не мог уже шевельнуть ни одним правым членом и
наполовину лишился речи. Только левым углом рта ему еще удавалось кое-как
изъясняться. Но и врач из Лувена, и грек Клиас, которого он велел призвать
к себе, - оба от него не утаили, что удар вполне может хватить его еще
раз, и тогда он неизбежно умрет и слева.
Сказали же это они затем, чтобы он загодя распорядился державой, и,
наставленный их откровенным словом, он тотчас же созвал цвет государства,
кровных родичей, вассалов своих и дружинников, дабы вверить их попечению
свою душу и своих детей и привести их к присяге на верность наследникам,
коль скоро уж смерти с ним по пути. И вот, когда они все, родичи и ленники
купно с детьми, собрались у его одра, на коем он покоился куда как
обезображенный, ибо одно его око было закрыто, а щека обмякла в параличе,
он молвил им елико мог внятно:
- Seignurs barons [сеньеры-бароны (старофранц.)], воспримите мою речь
так, словно бы я произнес ее неущербными губами, ибо, к сожалению, я
способен лишь прошамкать ее уголком рта. Не взыщите. Смерть схватила меня
и уже трубит надо мной в cornure de prise [рог, в который охотники трубят,
захватив добычу (старофранц.)], дабы освежевать в могиле благородного
оленя. Тяжким ударом она сковала меня наполовину, но того и гляди свалит
меня вконец; об этом без обиняков оповестили меня мои лекари, чем и явили
свое врачебное искусство. Стало быть, мне суждено удалиться из этого садка
червей, из этого гнусного волчатника, в которое ввергло нас преступление
Адамово и который я тем более готов хулить, поелику должен покинуть его,
надеясь ради мученических ран господних войти in portas паридиза, во врата
рая, где обо мне денно и нощно станут пещись ангелы, тогда как вам
придется еще чуточку помешкать в этом садке червей. Посему незачем обо мне
убиваться! Лучше, seignurs barons, припомнить тот час, когда вы клялись
быть моими вассалами и влагали свои простертые длани в мои. В том же
поклянитесь и моему сыну, когда я совсем умру, и вложите в его длани свои,
хотя, может быть, и смешно, чтобы _он_ вас защищал, ибо скорее уж этот
молокосос нуждается в _вашей_ защите. Оказывайте ему таковую, сродники и
сеньеры, не за страх, а за совесть, и блюдите верность м
...Закладка в соц.сетях
