Жанр: Драма
Избранник
...сь хижины и гордыни, он по шестому году взял в
монастырь, ты обучен и грамоте, и науке, и всякой поповской блажи, но от
поры до поры ты приходишь к нам в гости, и мы замечаем, что ты не хочешь,
чтобы мы заметили разницу между нами, - твой нежный ротик подражает нашему
говору, а это несносно, ибо мужицкая речь пристала только мужицкому рту, и
если так говорят нежным ротиком, то это - издевка! Издевка - самое твое
бытие, ибо ты вносишь в мир беспорядок и путаницу. Будь ты этаким
святошей, slack и flimsy [слабым и хилым (англ.)], обабившимся монашком,
хилым и немощным, то любой честный парень сказал бы: "Ладно, ты
нежненький, а я сильный. Я тебя не трону, твоя слабость для меня
священна!" Но ведь ты, как вор, добываешь откуда-то мощь, и в играх ты так
же искусен, как я, в точности так же, как я, хотя я силен своей силой, а
ты - своей нежностью, - этого не стерпеть честному парню, и поэтому я
говорю: "Нам пора посчитаться не на шутку, без дураков, здесь же на месте,
в простом кулачном бою и до решительного конца". Я бросил вызов и словом и
пинком, и теперь тебе нельзя отвертеться.
- Да, конечно, нельзя, - сказал Григорс, и лицо его похорошело:
смуглое, оно стало строгим и бледным, и верхняя губа юноши чуть-чуть
прикрыла нижнюю. - Ты хочешь, стало быть, чтобы мы здесь наедине, без
судьи и свидетелей, непременно сразились на кулаках и дрались до конца,
пока один из нас не перестанет сопротивляться?
- Да, я хочу! - крикнул Флан и быстро сорвал с себя куртку. - Кончай,
кончай, кончай сборы, чтобы я не ударил тебя прежде, чем ты примешь
стойку, ибо я не могу больше ждать и не обязан щадить твою проклятую
нежность, крадущий силу! Я отколочу тебя, я разобью тебе морду, я расквашу
тебе желудок, я отшибу у тебя селезенку, так кончай же скорее сборы, чтобы
я покончил с тобой!
- Позаботься лучше о собственной селезенке! - сказал Григорс; снимая с
себя стихарь и опоясываясь рукавами приспущенной рубахи, он взглянул на
живот Флана, туда, где находится селезенка.
- Я готов, - сказал он и, легкорукий, мальчишески тонкий, встал против
могучего Флана. Тот бросился на него, наклонив вперед голову, как бык, и
всадил кулак в руку брата, которая, прикрывая лицо и грудь, двигалась
вверх и вниз, меж тем как другая его рука наносила удары, впрочем, не
тяжелые, - удары, сыпавшиеся на шею, висок и ребра Григорса, были тяжелее,
хотя часто стремительный кулак Флана, промахнувшись из-за увертливости
противника, летел в пустоту и увлекал за собой нападающего, так что
последнему тоже изрядно доставалось при неудачном выпаде. Это была
сумятица неистовых кулаков, подергивающихся голов, растопыренных,
упирающихся, топочущих ног, сталкивающихся, переплетающихся,
выпрастывающихся и снова сплетающихся тел, - случалась, правда, и
передышка, когда братья, подпрыгивая, обороняясь, примериваясь,
подстерегали друг друга, но лишь для того, чтобы вновь схватиться, вновь
наносить и вновь получать удары, промахиваться и попадать в цель, впрочем,
не так уж долго.
Не так уж долго, ибо Флан, который, по-видимому, несколько
перерасходовал свои силы, бросая вызов, и был ослеплен яростью, все время
помнил слова ненавистного брата, посоветовавшего ему заботиться о
собственной селезенке, и дюжему парню все время казалось, будто Григорс, с
его тускло горевшими глазами на неизменно спокойном и необычайно
сосредоточенном лице, метит именно в это место, - особенно в одно
кратчайшее и всезавершающее мгновенье, когда тот, пользуясь правой рукою
лишь для защиты и глядя в злосчастную точку, явно направил на нее левую,
которой отлично владел. Но так как Флан сразу же принял надлежащие меры,
чтобы отвратить удар, правая рука Григорса, без всякого преднамеренья,
опустилась на нос противника - опустилась молниеносно и с такой силой,
какой Григорс дотоле не обнаруживал, да и не пытался выказать, и раздавила
его: в самом деле, нос был разбит, переносица треснула, удару придал
особую, тяжесть перстень с крестом и агнцем. Нос Флана сплющился, по
подбородку у него потекла кровь, лицо его стало неузнаваемо; тараща глаза
на безобразную, мокрую опухоль, он задрал голову и вслепую махал кулаками.
Григорс, испуганный своей грубостью, отступил далеко назад. Флан
бросился за ним.
- Продолжим! - ревел он. - Защищайся, выблядок!
И при этом плевал кровью, которая текла по его губам, прямо в лицо
Григорсу. Но тот по-прежнему отступал и не защищался, а только не
подпускал к себе бесноватого, потерявшего человеческий облик,
полуослепшего противника.
- Нет, Флан, - отвечал Григорс; он и сам задыхался, под глазом у него
горел фонарь, да и тело было все в синяках. - Ни за что! Назови меня
трусом, но сегодня я больше не буду драться, отложим наши счеты до
следующего раза. У тебя сломана переносица, и бою конец, и тут уже не до
драки: сейчас тебе нужны холодные примочки и любое кровоостанавливающее
средство, которое найдется у вас в хижине. Пусти, я оторву лоскут от своей
рубахи и смочу его морскою водой.
И в самом деле, когда Григорс отказался сражаться, Флан, помедлив,
последовал его совету. Так уж устроено, что перелом кости удивительным
образом потрясает всю человеческую syst'hema [здесь - тело, организм
(греч.)]. Флан вполне мог бы упасть в обморок, и действительно, черная
тень обморока уже мелькнула перед его глазами, но он был слишком крепок,
чтобы лишиться чувств. Он отошел в сторону, туда, где прежде сидел
Григорс, поднял свою куртку и, прижав ее к лицу, сел на землю.
Когда Григорс приблизился к нему с мокрым лоскутом, он отмахнулся от
брата яростным движением плеча и даже попытался, сидя, толкнуть его ногой,
но это неистовство причинило его разбитому носу такую боль, что Флан
поневоле закричал во весь голос: "Ай! Ай!"
- Вот видишь, вот видишь! - пожалел его Григорс, однако уже не рискнул
подойти к нему вторично с мокрою тряпкой. Флан посидел еще несколько
мгновений, затем встал и, не отнимая от лица пропитанной кровью куртки,
медленно побрел по траве дюн, - по песчанке, к родительской хижине.
ОТКРЫТИЕ
"Плохо! - думал Грегориус, стоя на берегу и глядя вслед брату. - Как
это плохо кончилось и для меня и для него, но для меня, пожалуй, совсем
плохо. Ибо теперь виноват я, хотя сначала виноват был он, выказавший столь
самозабвенную воинственность. Хижина меня проклянет, а аббат накажет, я
должен буду поститься и стоять на коленях за то, что нанес родному брату
такое увечье, от которого он, боюсь, никогда уже вполне не оправится. Но
что мне оставалось делать? Ведь он же хотел, чтобы мы посчитались не на
шутку, до решительного конца, и, значит, в любом случае я пострадал бы,
либо телом, либо душою, и, может быть, лучше бы мне пострадать телом, чем
вечно нести вину за его разбитую переносицу. Но что поделать, если моему
духу присуща в бою столь необычная собранность? У брата Кламадекса,
который неустанно испытывает природу и в этом своем занятии тайно доходит
до колдовства, есть лощеное чечевицеобразное стекло, собирающее солнечные
лучи в такой степени, что если подставить под него руку, то сразу
отдернешь ее, обжегшись, а если навести стекло на бумагу или на сухую
траву, то они начнут тлеть, побуреют, задымятся и вспыхнут - а все от
сосредоточенья лучей. Точно так же обстоит дело и с моим духом в бою, и
потому-то нос Флана, увы, разбит, - я знал это наперед, о да, как только
он вынудил меня драться по-настоящему, я уже знал это с полной
определенностью, и, может быть, мне следовало его предупредить, но ведь в
пылу самозабвенья он бы все равно не послушался. Что же мне делать теперь?
Исповедаться сначала аббату? Нет, пойду-ка я лучше за Фланом и, насколько
это возможно, оправдаюсь перед родителями".
И, надев свое платье, он на некотором расстоянии от раненого бойца стал
подниматься к отцовской хижине; он ускорил шаг лишь под конец, когда Флан
уже миновал огород, разбитый у самого дома, и переступил порог. Магаута
оказалась на месте, сразу же стало слышно, что встретила Флана именно она.
Конечно, она увидала кровь, конечно, отняла от его лица куртку, недоуменно
причитая, конечно, ужаснулась его носу, который меж тем, разумеется, еще
больше распух и являл собою страшное зрелище, и, конечно же, разразилась
громкими воплями.
"Так и должно быть, - думал Григорс. - В точности так она и должна
вопить, коль скоро уж он застал дома именно ее. Лучше бы Виглаф тоже был
дома. Он взглянул бы на дело разумнее. Но он, наверно, на морковном поле
или на рынке. Дам ей накричаться, подожду, пока Флан все объяснит, а потом
уже покажусь".
И стал за отворенной дверью. Изнутри доносилось:
- О небо, о боже правый и всемогущий! Флан, Флан, дитя мое, на тебе
кровь, ты весь в крови! Что с тобой, что случилось, на кого ты похож? Дай
поглядеть, о дай же поглядеть! Нос? О lackadaisy! [О бедняжка! (архаическ.
англ.)] О, горе мне! О, несчастный день! Увы, увы, мои глаза меня не
обманывают! Носа нет, нос проломлен, это уже не нос! Флан, дитя мое милое,
что произошло - fisticuff, quarrel и scramble? [кулачный бой, свара и
драка (англ.)] С кем, с кем? Кто сделал это с моим ребенком? Я хочу знать!
- Да ведь не так уж и важно, кто это сделал, - прогнусавил Флан в
расплюснутый нос. - Чем плакать, дай-ка лучше красной хлопчатой бумаги и
воды.
- Не плакать?! Хлопчатой бумаги, примочку? Это - пожалуйста, это -
изволь! Но не плакать? Чтобы родная мать да не плакала и не смела
спросить, кто над тобой надругался, кто искалечил тебя на всю жизнь? О,
горький день! Какой день, какой день. Увы, мои глаза меня не обманывают!
Кто это сделал? Кто обидчик?
- Проклятый Кредеми, - выпалил Флан, - так и знай! Целился в селезенку,
а стукнул в нос, хитрая бестия! Я хотел драться дальше, но он увильнул.
- Кредеми? Григорс? Да как он смеет? Что ты ему сделал такого?
- Спросил, что он читает, а он в ответ: "Сейчас отшибу тебе селезенку",
и когда я ее прикрыл, он двинул меня по носу. Если нос теперь не
выправится и я всю жизнь буду мычать, как коза, то учинил это твой любимый
сын, попик, мой брат.
Но тут плотину поток свалил и сладить с водою не стало сил:
- Ха, ха, ха, ха! Мой сын, твой брат? Да не сын он мне вовсе, не я его
родила на свет, и не от твоего отца он зачат, он такой же тебе брат, как
свинья в закуте, не верь этим дурацким басням, этому вранью, это mockery!
[здесь - ложь (англ.)] Горе мне, бедной женщине! Приблудший проходимец,
морской бродяга, проклятый костедробитель, злодей и душегуб! Такова его
благодарность? Для того ли я растила его вместе со своими детьми, этого
негодяя без роду, без племени, приплывшего бог весть откуда? Для того ли
кормила я его грудью, в ущерб другим, чтоб теперь избивал он, чтоб теперь
убивал он моих же детей! Мои дети - люди как люди, у них есть и дом и
родные, а у него, у найденыша, на острове нет родни! Ведь никому невдомек,
кто он такой и откуда взялся! Но я, да поможет мне бог, заявлю на весь
мир, я, да пособит мне Христос, скажу где угодно, что он - подкидыш, хоть
и пролез в господа, подкидыш, несчастный подкидыш, и все тут! Он об этом
забыл, ему еще никто не выкладывал, как нашли его, убогого, в бочке,
привязанной к лодке, среди пустынного моря! Но коль скоро он изувечил мое
дитя, я это заявлю, я буду кричать об этом во весь голос! Горе мне! Что
возомнил о себе незаконнорожденный прохвост! Черт принес его на мою
голову! Уж я-то знаю, откуда он родом, - из бочки, из волн морских! Он,
наверно, надеялся, что все будут вечно молчать о его позоре! Ха-ха! Ему
только того и надо, он преспокойно бы чванился под защитой вранья!
Проклятье рыбам, которые не сожрали подкидыша! Ему повезло, как всегда
везет незаконнорожденным. Он попал прямо в руки аббату; если бы тот не
отнял его у твоего отца и не стал его духовником и крестным, Христос
свидетель, мы бы приструнили найденыша! Он пас бы у нас коров и свиней,
чистил бы хлев своими ручками! Ну не чудак ли твой отец, если он,
выловивший из волн ребенка озябшей рукой, уступил его аббату и позволил
ему вырасти наглым неженкой, вместо того чтобы завладеть находкой и
сделать мальчишку своим батраком, да, да, батраком, корпящим в навозе.
Так голосила Магаута. Наконец в хижине отзвучали ее вопли и брань. За
дверью стоял Григорс, он учащенно дышал, глаза его были широко раскрыты.
Он слышал все. Каждое слово звенело у него в ушах, жгло его мозг. Что это,
как это понять? Сумасшедшие выдумки оскорбленной матери? Вздор и огульная
хула? Нет, материнская ярость такого не выдумает: из бочки, из волн,
приблудший подкидыш, найденыш, чужак. Нет, это не ложь! Все так и есть. -
Оцепенев, он постоял еще несколько мгновений, затем встрепенулся и
поспешил прочь, однако не в монастырь, монастырь уже не был ему домом; у
безродного и чужого, у беззащитного и отверженного оставался только один
кров - небо, с которого уже спустился вечер и которое уже покрылось
звездами. По пескам и по мхам, сосновыми, покосившимися от ветра рощами
шагал Григорс к морю и от моря, он исходил весь остров, сторонясь деревни,
сторонясь хижин, наконец сел под каким-то деревом и спрятал в ладонях лицо
- лицо чужака! Ведь никто, никто не знал, кто он и что он - какой позор!
Каждый, даже последний бедняк, мог отныне кольнуть его этим позором, мог
бросить ему в лицо: "Ты - ничей!" - не ведая, сколь великую радость дарит
ему таким оскорбленьем, радость, от которой у Григорса спирало дух, когда
он задумывался о своем позоре. Ведь этот удар по переносице Флана,
развязавший язык его, Григорса, кормилице, был освободительным ударом,
ударом в ворота, теперь широко отворенные, - в ворота всяких возможностей.
Он ничей, но он существует, и кем-то он должен быть. Его прибило теченьем,
но ведь он же - не пороет морской, он явился из какой-то страны. Где его
страна, где его родители, и кто они? Неужели они, или кто-то другой,
препоручили его, новорожденного, морю - и почему? Неужели истинные его
обстоятельства настолько неблагополучны? Не следует ли посвятить всю свою
дальнейшую жизнь их выяснению, каковы бы они ни оказались? Они были
тайной, он сам был тайной, но тайна есть кладезь всяких желаний, всяких
надежд, догадок, помыслов и возможностей. Подкинут из-за какого-то темного
пятна? Но где пятно, там благородство. Кто не знатен, тот и без пятен. Как
хотелось ему променять плебейское благополучье на благородное
неблагополучье!
С этими мыслями он уснул и проспал всю ночь под деревом. Когда
забрезжил день, он пошел к морю и, умывшись, явился в монастырь как раз в
тот час, когда аббат с братией и школярами возвращались из церкви после
заутрени. Застав своего крестника в сводчатом коридоре, сей славный муж
строго нахмурился, хотя нос его, как всегда по утрам красноватый, имел
самый добродушный вид, отнюдь не соответствовавший хмурому взгляду.
- Грегориус, - молвил он, - где ты был?
Тот и раньше уже стоял с опущенной головой и вместо ответа опустил ее
еще ниже.
- Неужели, - продолжал аббат, - ты становишься с возрастом бездельником
и вертопрахом? Тебя не видели ни во время вечерни, ни в трапезной, ты не
ночевал дома и еще прогулял заутреню. Что за безрассудство! Какая муха
укусила тебя, обычно такого благочестивого мальчика?
- Отче, - смиренно промолвил Григорс, - peccavi [я согрешил (лат.)].
- Peccavisti? [Ты согрешил? (лат.)] - Аббат испугался теперь не на
шутку. Несколько мгновений его пухлая нижняя губа беззвучно дрожала, и
кровь отлила от его румяного поутру носа.
- Следуй за мной! - приказал он наконец. - Сию же минуту следуй за мной
в мою келью!
Этого Григорс и добивался. Поговорить наедине с тем, кто купил его у
Виглафа и дал ему свое имя, было единственным его желаньем. Спрятав руки в
рукавах, склонив голову, последовал он за аббатом. Они вошли в келью.
Перед молитвенной скамеечкой возвышалось распятие с мученическим,
окровавленным ликом. Аббат указал на него рукой.
ДИСПУТ
- In nomine Domini [именем господним (лат.)], - потребовал он, -
говори!
Грегориус пал на колени и сложил руки.
- Так и поступлю, - молвил он, - сколь ни тщетны мои усилия. Ибо устам
моим никогда не удастся по достоинству отблагодарить вас, отче и
господине, за все, что вы для меня сделали. Однако клянусь вам, что всю
свою жизнь я буду еще и от себя просить того, кто не обходит наградой ни
одного доброго дела, чтобы он увенчал вас небесным венцом за то, что вы
так бережно, на глазах всей своей паствы, воспитали меня, чужого ребенка,
бедного найденыша.
Снова и по-новому испугался аббат. Последние остатки утренней красноты
исчезли на его носу.
- Что ты говоришь! - сказал он торопливо и тихо, порывисто схватив
сложенные руки Грегориуса.
- Я обманут, - продолжал тот и низко склонил голову, словно
признавался, что обманщик - он сам. - Я обманут любовно и кротко. Я не
тот, кем меня учили себя считать. Врата истины - а их можно назвать также
вратами возможностей - распахнулись передо мной от одного удара. Я победил
в бою Флана, которого считал братом, победил благодаря вообще-то не
свойственной здешнему люду способности выказывать в схватке величайшую
собранность. Разгневавшись, так как я причинил ему боль, моя кормилица,
его мать, прокричала, - и я это слышал собственными ушами, - что я
всего-навсего найденыш, без роду, без племени, в младенчестве вытащенный
из волн озябшей рукой. Позор истерзает мне тело и душу, если мне
когда-либо случится услыхать это снова, и credemi! - я больше никогда
этого не услышу.
Он встал. Уже не смиренно, не на коленях, а твердо, на ногах, стоял он
теперь, и синеватым огнем горели его глаза на бледном, прекрасном лице.
- Простимся, господине возлюбленный, ибо я не останусь здесь долее.
Странствующим холопов буду нести я тяготы поисков, скитаясь без крова,
подобно тому как уже прожил без крова минувшую ночь. Несомненно, что
где-нибудь я найду неведомую страну, откуда я родом. У меня есть сноровка
и разум, и я, credemi, не погибну, коли не будет на то непреложной воли
господней. Испытать же ее надлежит, и лучше мне умереть и сгинуть в
пустыне, нежели пребывать долее на этом острове. Меня изгоняет бесчестье.
Уж очень боюсь я насмешек. Чего только не разболтает женщина! Стоит ей
что-то сказать одному, как вскоре об этом узнают трое, четверо и наконец
все. А посему, господине, благословите меня на странствия!
Как огорчился тут мой друг аббат, к которому я в ходе рассказа проникся
еще большим уважением! Нос его снова покраснел, и в глазах его стояли
слезы.
- Дитя мое, - молвил он, - выслушай теперь меня! Я хочу помочь тебе
добрым советом, от чистого сердца, как дорогому мне человеку, который с
детства находился под моим покровительством. Credemi, господь оказал тебе
великую милость, ибо открыл тебе глаза, дабы ты больше не блуждал в
потемках и не коротал век в неведении, а действовал по свободному выбору.
Это решение я должен был предоставить ему, не предваряя премудрости
божьей. Ты видел, что я испугался при первых твоих словах - на самом же
деле мне стало легче, оттого что бог изъявил свою волю, сподобив тебя
распоряжаться твоей жизнью по своему собственному разумению и выбрать
между ним и миром. Теперь эта борьба должна отбушевать в твоем сердце, и
тогда выяснится, как употребишь ты свою свободу - себе во благо и спасение
или же на погибель. Господь ждал семнадцать лет, прежде чем поставить тебя
перед выбором, но и сейчас ты еще слишком юн, чтобы свобода твоя не
нуждалась в совете. Так возжелай же, любезный сын, добра самому себе и
последуй моему наказу, дабы предпочесть надежность крайней ненадежности и
в пылу ребяческого озлобления не поступить опрометчиво и потом не
раскаяться. Пока ничего не говори! Ты меня еще не выслушал. Так слушай же.
Ты превосходный юноша. Все складывается у тебя как нельзя лучше, здешние
жители питают к тебе приязнь, у них добреют глаза, когда они тебя видят.
Не покидай их! Ты привык к монашеству, не отступайся же от этого кроткого,
многоотрадного поприща! Ты весьма сведущ в книгах, твой путь
предопределен. Я стар годами, мне уже шестьдесят семь, dear me [Господи
боже (англ.)], долго ли я еще проживу? Я не говорю, что, умри я завтра,
тебя тотчас же назначат на мое место. Настоятелю приличествует старость,
хотя мало кто умнеет от старости. Но однажды - в этом не сомневайся, так и
в завещании моем записано - ты станешь настоятелем "Agonia Dei", владыкой
над всеми, от мала до велика, и стражем веры на нашем острове. И этим ты
хочешь пренебречь из-за какой-то брехливой дуры? Рано или поздно она
должна была проболтаться; так было угодно богу, чтобы предоставить тебе
свободу выбора. Но поверь мне, что уж я-то сумею раз и навсегда отучить ее
от такой болтовни.
Григорс ему ответил:
- Стоя за дверью хижины, я услыхал сущую правду. В этом убеждает меня
каждое ваше слово, и прежде всего то, что вы, господине, называете Магауту
брехливой дурой, ибо, будь она моей матерью, вы бы подыскали другие слова.
Но как бы то ни было, она - моя кормилица, и когда-то вы сами остановили
на ней свой выбор. Если бы вы поглядели на нос Флана, моего бывшего брата,
пострадавший, не премину заметить, в честном бою, то вы бы, конечно,
согласились, что матери трудно совладать с собой при виде подобного
зрелища. Я не гневаюсь на нее и не осуждаю ее за злые слова, ибо они были
средством меня просветить. Вам я, конечно, навеки обязан. Вы известным
образом почтили бога во мне, несчастном, и снискали этим такую святость,
что любовь и благоговение должны были бы побудить меня выполнить вашу
просьбу. Но все же я стою на своем, и отсюда вы можете судить, сколь бурно
негодует моя молодость при одной лишь мысли, что презрительное злословье
окружающих станет моим уделом. С тех пор как я узнал, что я не сын этого
рыбака, я поневоле стал еще более щепетилен в вопросах чести, чем прежде.
А почему? Потому что самый факт моей найденности таит в себе
невероятнейшие возможности. Никто не знает моих предков. А вдруг они
такого происхождения, что мне подобает рыцарство? Господине, милый отец
мой, все мои мечты говорят за то, что именно оно, а не что-то другое мне
подобает! Верно, у вас наилучшая жизнь. Покой отлично сочетается в ней с
праведностью, и блажен избравший ее по праву. Но я не могу ни вести ее, ни
принять в наследство. Я должен уйти, ибо с тех пор как я знаю, кем не
являюсь, у меня только одно желанье: проделать путь к самому себе,
допытаться, кто же я есмь.
- Сын мой, сын мой, не каждому полезно так уж точно знать, кто он и что
он, даже если рыцарство станет его уделом. Ежели ты мне когда-либо верил,
поверь и сейчас: в этих стенах твое место. Через мое посредство бог тебя
защитил. От кого? Может быть, от тебя самого. И ты хочешь уйти из-под его
защиты, не боясь, что попадешь в ад? Нет ничего более сообразного
обстоятельствам, чем не знать, кто ты таков, и загадку твою нельзя
разрешить лучше, нежели закончив свой век благочестивым и всеми любимым
аббатом на этом мирном, отрезанном от мира острове. Внемли же
предостереженьям, мольбам и уговорам любящего тебя человека - останься!
- Нет, господине, сберегите мне вашу любовь, как и я буду хранить и
лелеять в сердце свою любовь к вам, но я должен уйти. Рыцарство -
единственная моя страсть, и, право же, лучше быть рыцарем господним, чем
обманщиком-иноком!
- Сыне, credemi, для старика это не такая уж легкая вещь, а напротив,
жесточайшее испытание терпенья и доброхотства - выслушивать вздор, который
мелет своим ломающимся, мальчишеским голосом зеленый юнец. Рыцарство! Ты
жаждешь рыцарства. Да ведь у тебя нет ни малейшего о нем представленья, и
ты нисколько к нему не подготовлен. Умеешь ли ты хотя бы ездить верхом?
Конечно, нет. Откуда тебе знать, как сидеть на коне? Тебе хочется стать
посмешищем. Спроси любого сведущего в рыцарстве, и он тебе скажет: "Кто
ходил в школярах, кто двенадцать лет корпел над книгами и не скакал на
коне, тому всю жизнь быть попом, это для рыцарства человек пропащий". Но
что значит - пропащий? Ведь этакий конник и забияка, не научившийся читать
и не способный при всем желании взять в толк самое что ни на есть
необходимое, прямо до него касающееся и, собственно, для него-то и
написанное, он-то уж никогда не научится грамоте, и для священства он тоже
человек пропащий. И тот пропащий, и этот пропащий, но ты - ты господу сын
настоящий; едва ты покажешься, шепчет народ: "Глядите, стихарь ему очень
идет!"
- Напяльте на рыцаря рясу - и он, отец мой, покажется вам смешон. А мне
только дайте копье и шлем - увидите: я понравлюсь всем! А не понравлюсь -
тогда, клянусь, в сутану снова я обряжусь!
"Ах, пострел, - с нежностью подумал аббат Грегориус. - Конечно,
рыцарское платье ему пошло бы, да и за материей дело не стало".
Но он ничего не сказал и только озабоченно покачал головой.
- Вы не знаете, отче и господине, - продолжал Грегориус по-ребячески
пылко, - как подготовлен я внутренне к рыцарству. Я никогда вам в этом не
признавался, покамест врата во
...Закладка в соц.сетях
