Жанр: Драма
Хлеб
...ут.
С Галактионом Прасковья Ивановна держалась на деловую ногу, хотя и не прочь была
пококетничать слегка. Все-таки нужный человек и может пригодиться. Галактион
отлично понимал только одно, что она находится под каким-то странным влиянием
своего двоюродного брата Голяшкина и все делает по его совету. В конкурсной
массе были явные следы хозяйничанья этого сладкого братца, и Галактион сильно
его подозревал в больших плутнях. Вообще, чем дальше в лес, тем больше дров.
Братец умильно старался ухаживать за Галактионом, хотя и не знал, с какой
стороны к нему подступиться. Он что-то не договаривал и только воровато шмыгал
глазами. Галактион почему-то чувствовал уже себя неловко, когда появлялся этот
братец. Да и появлялся он всегда как-то неожиданно, точно вырастал из земли.
Главное действующее лицо всех этих происков, вожделений и тайных желаний не
принимало никакого участия в общей суматохе. Больной обыкновенно лежал в своем
кабинете на широком клеенчатом диване и бессмысленно смотрел куда-нибудь в одну
точку. Когда к нему входил Галактион, он сначала смотрел на него испуганными
глазами, напрасно стараясь припомнить, кто это такой. Как он страдал, этот
несчастный пропойца!.. Лицо получало какой-то зеленоватый трупный оттенок, на
лбу выступал холодный пот, кулаки судорожно сжимались, лицо кривилось ужасною
улыбкой.
- Мн... мадерцы, - хрипел он.
Бубнов пил только мадеру и без нее не мог ни двигаться, ни говорить. Шелест
женина платья попрежнему его пугал, и больной делал над собой страшное усилие,
чтобы куда-нибудь не спрятаться. Для дела он был совершенно бесполезен, и
Галактион являлся к нему только для проформы. Раз Бубнов отвел его в сторону и
со слезами на глазах проговорил:
- Вы сделаете для меня?
- Что такое сделать?
- Нет, вы скажите: сделаете?
- Ну хорошо, сделаю.
Больной подвел его к какому-то угловому шкафику и шепотом проговорил:
- Голубчик, поймайте его... Он там всегда прячется.
- Кто он?
- А чертик... такой зелененький!
Что было тут говорить? Больной несколько раз избавлялся от своих галлюцинаций, а
потом начиналась та же история.
В бубновском доме Галактион часто встречал доктора Кочетова, который, кажется,
чувствовал себя здесь своим человеком. Он проводил свои визиты больше с
Прасковьей Ивановной, причем обязательно подавалась бутылка мадеры. Раз,
встретив выходившего из кабинета Галактиона, он с улыбкой заметил:
- Что вы мучите напрасно Ефима Назарыча?
- Такое уж дело, доктор... Не для собственного удовольствия.
- Ха-ха! Мне нравится этот вежливый способ грабежа. Да... Не только ограбят, но
еще спросят, с которого конца. Все по закону, главное... Ах, милые люди!
Галактион вспыхнул и готов был наговорить доктору дерзостей, но выручила
Прасковья Ивановна.
- Да ведь и вы, доктора, тоже хороши, - азартно вступилась она. - Тоже по закону
морите живых людей... Прежде человек сам умирал, а нынче еще заплати доктору за
удовольствие помереть.
- Что же, вы правы, - равнодушно согласился доктор, позабыв о Галактионе. - И мы
тоже... да. Ну, что лечить, например, вашего супруга, который представляет собой
пустую бочку из-под мадеры? А вы приглашаете, и я еду, прописываю разную дрянь и
не имею права отказаться. Тоже комедия на законном основании.
Провожая Галактиона в переднюю, Прасковья Ивановна с милою интимностью
проговорила:
- Доктор очень милый человек, но он сегодня немного того... понимаете? Ну, просто
пьян! Вы на него не обижайтесь.
- Да я, кажется, ничего не сказал. Вы сами можете подумать то же самое.
- Я-то? Ах, мне решительно все равно!
Эта первая неудачная встреча не помешала следующим, и доктор даже понравился
Галактиону, как человек совершенно другого, неизвестного ему мира. Доктор
постоянно был под хмельком и любил поговорить на разные темы, забывая на другой
день, о чем говорилось вчера.
- А у вас все Мышников орудует? - спрашивал доктор почти при каждой встрече. -
О, у него громадный аппетит!.. Он вас всех слопает.
Доктор почему-то ненавидел этого адвоката. Прасковья Ивановна пользовалась,
чтобы поддразнить его.
- Вы просто ревнуете Павла Степаныча, доктор. Вам завидно, что он тоже
образованный. Да, из нашего, из купеческого звания и образованный... Умница.
- Вот посмотрим, что вы заговорите, когда он вас оберет, как липку.
- Да я сама бы ему с радостью все отдала: на, милый, ничего не жаль. И деньги,
доктор, к рукам.
Эти разговоры кончались обыкновенно тем, что доктор выходил из себя и начинал
ругать Мышникова, а если был трезв, то брал шапку и уходил. Прасковья Ивановна
провожала его улыбавшимися глазами и только качала своею белокурою головкой.
Раз доктор приехал сильно навеселе. Прасковьи Ивановны не было дома.
- Вы все еще жилы тянете из моего пациента? - спросил он Галактиона сильно
заплетавшимся языком. - И я тоже... С двух сторон накаливаем. Да?
- Вы это так говорите, доктор, без толку.
- Нет, с толком, ваше степенство. Вы нигде не учились, Галактион Михеич?
- Нет, нигде. Раскольничья своя мастерица кое-как грамоте обучила.
- Это ваше счастие... да... Вот вы теперь будете рвать по частям, потому что боитесь
влопаться, а тогда, то есть если бы были выучены, начали бы глотать большими
кусками, как этот ваш Мышников... Я знаю несколько таких полированных купчиков, и
все на одну колодку... да. Хоть ты его в семи водах мой, а этой вашей купеческой
жадности не отмыть.
- Это тоже глядя по человеку, доктор. Разные и купцы бывают.
- Разные-то разные, а жадность одна. Вот вас взять... Молодой, неглупый человек...
отлично знаете, как наживаются все купеческие капиталы... Ну, и вы хотите свою
долю урвать? Ведь хотите, признайтесь? Меня вот это и удивляет, что в вас во
всех никакой совести нет.
- Вы это правильно, а только суди на волка, суди и по волку, - так пословица
говорится, доктор. Видали мы и настоящих господ, и господ иностранцев, какие они
узоры-то выводят? Еще нас поучат.
- Да, бывает... Все бывает. Слопаете все отечество, а благодарных потомков пустите
по миру... И на это есть закон, и, может быть, самый страшный: борьба за
существование. Оберете вы все Зауралье, ваше степенство.
Слушая ожесточенные выходки доктора, Галактион понимал только одно, что он
действительно полный неуч и даже не знает настоящих образованных слов.
Старик Луковников, сделавшись городским головой, ни на волос не изменил образа
своей жизни. Он по-прежнему жил в нижнем этаже в своих маленьких каморках, а
наверху принимал только гостей в торжественные дни именин и годовых праздников.
Крепкий был старик и крепко жил, не в пример другим прочим. Устеньке было уже
двенадцать лет, и у отца с ней вместе росла большая забота. Сам-то вот прожил
век по старинке, а дочери уж как будто и не приходится. Требовалось что-то
новое, чтобы потом не стыдно было в люди показать. Вот у протопопа обе дочери в
гимназии учатся в Екатеринбурге, потом из чиновничьих дочерей тоже не отстают.
Мельком Луковников видал этих новых птиц, и они ему нравились. И платьица такие
скромненькие, коричневенькие, и переднички беленькие, и волосики гладко-гладко
причесаны, и разговор по-образованному, и еще на фортепьянах наигрывают, - куда
же купеческим девицам против них? Тем и отличаются от деревенских девок, что
шляпки носят да рядятся, а так-то дуры дурами.
Умный старик понимал, что попрежнему девушку воспитывать нельзя, а отпустить ее
в гимназию не было сил. Ведь только и свету было в окне, что одна Устенька. Да и
она тосковать будет в чужом городе. Думал-думал старик, и ничего не выходило;
советовался кое с кем из посторонних - тоже не лучше. Один совет - отправить
Устеньку в гимназию. Легко сказать, когда до Екатеринбурга больше четырехсот
верст! Выручил старика из затруднения неожиданный и странный случай.
"Вот уж поистине, что не знаешь, где потеряешь, где найдешь", - удивлялся он
сам.
Дело вышло как-то само собой. Повадился к Луковникову ездить Ечкин. Очень он не
нравился старику, но, нечего делать, принимал его скрепя сердце. Сначала Ечкин
бывал только наверху, в парадной половине, а потом пробрался и в жилые комнаты.
Да ведь как пробрался: приезжает Луковников из думы обедать, а у него в кабинете
сидит Ечкин и с Устенькой разговаривает.
- Уж вы меня извините, Тарас Семеныч.
- Пожалуйста, Борис Яковлич... Только мне принимать-то вас здесь как будто и
совестно... Ну, я-то привык, а вы в хороминах живете.
- По необходимости, Тарас Семеныч, по необходимости... А сам я больше всего
простоту люблю. Отдохнул у вас... Вот и с Устенькой вашей познакомился. Какая
милая девочка!
- Хороша дочка Аннушка, только хвалит мать да бабушка.
- Нет, я серьезно... Мы с ней сразу друзьями сделались.
Старика покоробило от этой дружбы, но ничего не поделаешь. Как это Ечкин мог
только пробраться в домашние горницы? - удивления достойно! Чего старуха нянька
смотрела? Как бы изумился и вознегодовал Тарас Семеныч, если б узнал правду:
бывая наверху. Ечкин каждый раз давал старухе по три рубля на чай и купил ее
этим простым путем. Полюбился старухе ласковый да тароватый барин, и она ни за
что не хотела верить, что он "из жидов". Жиды скупущие, сами с других деньги
берут, а этот так и сыплет бумажками. Не может этого и быть, чтобы "из жидов".
Да и собой мужчина красавец, так соколом и выглядывает. Какой же это жид? Одним
словом, старуха была куплена и провела гостя в жилые горницы.
- Сняла ты с меня голову, - корил ее потом Луковников. - Из настоящих он жидов и
даже некрещеный.
Старуха так и не поверила, а потом рассердилась на хозяина: "Татарина Шахму,
кобылятника, принимает, а этот чем хуже? Тот десять раз был и как-то пятак
медный отвалил, да и тот с дырой оказался".
И сам Луковников, хотя и испытывал предубеждение относительно "жида", но под
конец сдался. Человек как человек, ничем не хуже других народов, а только умнее.
Поговорить с ним даже приятно, - все-то он знает, везде-то бывал и всякое дело
понимает. Любопытный вообще человек. Приедет и всегда вежливый такой. Устеньке
непременно подарочек привезет и даже старуху няньку не забудет, - как-то на два
платья ситцу привез. Нечего сказать, увертлив и ловок. Конечно, недаром он к
нему ездит, хочет что-нибудь вытянуть, но и то надо сказать, что волка ноги
кормят. Один раз Ечкин чуть не потерял своего реноме зараз: приехал и просит
пять тысяч на три дня. Смутила эта просьба Луковникова, но точно на него что
нашло - пошел и дал деньги. Однако Ечкин оправдал себя и вернул деньги из минуты
в минуту.
- Послушайте, Тарас Семеныч, я знаю, что вы мне не доверяете, - откровенно
говорил Ечкин. - И даже есть полное основание для этого... Действительно, мы,
евреи, пользуемся не совсем лестной репутацией. Что делать? Такая уж судьба! Да...
Но все-таки это несправедливо. Ну, согласитесь: когда человек родится, разве он
виноват, что родится именно евреем?
- Это, конечно, Борис Яковлич. От необразования больше.
- А между тем обидно, Тарас Семеныч. Поставьте себя на мое место. Ведь еврей
такой же человек. Среди евреев есть и дураки и хорошие люди. Одним словом,
предрассудок. А что верно, так это то, что мы люди рабочие и из ничего создаем
капиталы. Опять-таки: никто не мешает работать другим. А если вы не хотите брать
богатства, которое лежит вот тут, под носом... Упорно не хотите. И средства есть и
энергия, а только не хотите.
- Послушайте, кто же себе враг, Борис Яковлич? От денег никто еще не
отказывался.
- Да вы первый. Вот возьмите хотя ваше хлебное дело: ведь оно, говоря
откровенно, ушло от вас. Вы упустили удобный момент, и какой-нибудь старик
Колобов отбил целый хлебный рынок. Теперь другие потянутся за ним, а Заполье
будет падать, то есть ваша хлебная торговля. А все отчего? Колобов высмотрел
центральное место для рынка и воспользовался этим. Постройте вы крупчатные
мельницы раньше его, и ему бы ничего не поделать... да. Упущен был момент.
- Это вы действительно верно изволите рассуждать. Кто же его знал?.. Еще
приятель мой. И небогатый человек, главное... Сказывают, недавно целую партию
своей крупчатки в Расею отправил.
- Из этого ничего не выйдет, пока не проведут Уральскую железную дорогу. Все
барыши перевозка съест.
- Так я, по-вашему, должен был крупчатку выстроить?
- И даже не одну, а несколько, и рынок остался бы в ваших руках. Впрочем, и
теперь можно поправить дело.
- Именно?
- Вальцовую мельницу выстроить. Ведь для одной такой мельницы нужно миллион
пудов пшеницы. Извольте-ка конкурировать с таким зверем.
- Необычное это дело, Борис Яковлич, и больших тысяч стоит.
- Я говорю к примеру... Мало ли есть других дел, Тарас Семеныч? Только нужны люди
и деньги... да.
- Что же деньги - и деньгами отца с матерью не купишь.
Для Ечкина это было совсем не убедительно. Он развил широкий план нового
хлебного дела, как оно ведется в Америке. Тут были и элеватор, и подъездные
пути, и скорый кредит, и заграничный экспорт, и интенсивная культура, - одним
словом, все, что уже существовало там, на Западе. Луковников слушал и мог только
удивляться. Ему начинало казаться, что это какой-то сон и что Ечкин просто его
морочит.
- Да вы это так все говорите, Борис Яковлич? Конечно, мы люди темные и прожили
век, как тараканы за печкой... Темные люди, одним словом.
- Все видел своими глазами, - уверял Ечкин. - Да, все это существует. Скажу
больше: будет и у нас, то есть здесь. Это только вопрос времени.
Впрочем, у него было несколько других проектов, не менее блестящих, чем хлебное
дело на новых основаниях.
- Вот хоть бы взять ваше сальное дело, Тарас Семеныч: его песенка тоже спета, то
есть в настоящем его виде. Вот у вас горит керосиновая лампа - вот где смерть
салу. Теперь керосин все: из него будут добывать все смазочные масла; остатки
пойдут на топливо. Одним словом, громаднейшее дело. И все-таки есть выход... Нужно
основать стеариновую фабрику с попутным производством разных химических
продуктов, маргариновый завод. И всего-то будет стоить около миллиона. Хотите, я
сейчас подсчитаю?
- Мы этим делом совсем не занимаемся. Это уж вы степнякам объясняйте.
- А как вы думаете относительно сибирской рыбы? У меня уже арендованы пески на
Оби в трех местах. Тоже дело хорошее и верное. Не хотите? Ну, тогда у меня есть
пять золотых приисков в оренбургских казачьих землях... Тут уж дело вернее смерти.
И это не нравится? Тогда, хотите, получим концессию на устройство подъездного
пути от строящейся Уральской железной дороги в Заполье? Через пять лет вы не
узнали бы своего Заполья: и банки, и гимназия, и театр, и фабрики кругом. Только
нужны люди и деньги.
- Вот что, Борис Яковлич, со мной вы напрасно хорошие слова только теряете, а
идите-ка вы лучше к Евграфу Огибенину. Он у нас модник и, наверное, польстится
на новое.
- Я уже был у него. Кажется, у нас устраивается одно дельце.
- Ну, в добрый час!
Для Луковникова ясно было одно, что новые умные люди подбираются к их
старозаветному сырью и к залежавшимся купеческим капиталам, и подбираются
настойчиво. Ему делалось даже страшно за то будущее, о котором Ечкин говорил с
такою уверенностью. Да, приходил конец всякой старинке и старинным людям. Как
хочешь, приспособляйся по-новому. Да, страшно будет жить простому человеку.
К Ечкину старик понемногу привык, даже больше - он начал уважать в нем его
удивительный ум и еще более удивительную энергию. Таким людям и на свете жить.
Только в глубине души все-таки оставалось какое-то органическое недоверие именно
к "жиду", и с этим Тарас Семеныч никак не мог совладеть. Будь Ечкин кровный
русак, совсем бы другое дело.
Но и тут Ечкин купил упрямого старика, да еще как ловко купил - со всем
потрохом. Лучше и не бывает.
Завернул как-то Ечкин по пути, - он вечно был занят по горло и вечно куда-нибудь
торопился.
- Вот что, Тарас Семеныч, я недавно ехал из Екатеринбурга и все думал о вас... да.
Знаете, вы делаете одну величайшую несправедливость. Вас это удивляет? А между
тем это так... Сами вы можете жить, как хотите, - дело ваше, - а зачем же молодым
запирать дорогу? Вот у вас девочка растет, мы с ней большие друзья, и вы о ней
не хотите позаботиться.
- То есть это как же не хочу?
- Да нельзя ее оставлять так, чумичкой. Вы уж меня извините за откровенность...
Да, нельзя. Вырастет большая и вас же попрекнет.
- Да уж я и сам думал, Борис Яковлич, и так и этак. Все равно ничего не выходит.
Думаю вот, когда у протопопа старшая дочь кончит в гимназии, так чтоб она
поучила Устюшу... Оболванит немного.
- Нет, это не годится. Время дорого, Тарас Семеныч... Так я ехал, думал о вас и
придумал. И не только придумал, а даже наполовину устроил. Теперь все будет от
вас зависеть. Ведь вы хорошо знаете Болеслава Брониславича Стабровского? У него
тоже есть дочь, одних лет с вашей Устенькой. Он без ума ее любит, как и вы, и
недавно выписал для ее воспитания англичанку прямо из Англии. Одного жалованья
платит ей тысячу рублей. Так вот хотите свою Устеньку учить вместе? На всякий
случай я уже переговорил с Стабровским, и он очень рад, чтоб ваша дочь училась
вместе с его Дидей.
Это предложение совершенно ошеломило Тараса Семеныча, и он посмотрел на гостя
какими-то испуганными глазами. Как же это так вдруг и так просто?..
- Послушайте, Борис Яковлич, я вам очень благодарен, но это такое особенное
дело, что нужно подумать и подумать.
- Я и не требую, чтоб вы решили сейчас. Стабровский как-нибудь сам к вам заедет.
- Знаете что, не люблю я вашего Стабровского! Нехорошее он дело затевает,
неправильное... Вконец хочет спаивать народ. Бог с ними и с деньгами, если на то
пошло!
- Ах, какой вы, Тарас Семеныч! Стабровский делец - одно, а Стабровский семейный
человек, отец - совсем другое. Да вот сами увидите, когда поближе познакомитесь.
Вы лучше спросите меня: я-то о чем хлопочу и беспокоюсь? А уж такая натура:
вижу, девочка растет без присмотру, и меня это мучит. Впрочем, как знаете.
- Да я-то ничего не знаю, Борис Яковлич.
Эта забота об Устеньке постороннего человека растрогала старика до слез, и он
только молча пожал руку человеку, которому не верил и которого в чем-то
подозревал. Да, не знаешь, где потеряешь, где найдешь.
Судьба Устеньки быстро устроилась, - так быстро, что все казалось ей каким-то
сном. И долго впоследствии она не могла отделаться от этого чувства. А что, если
б Стабровский не захотел приехать к ним первым? если бы отец вдруг заупрямился?
если бы соборный протопоп начал отговаривать папу? если бы она сама, Устенька,
не понравилась с первого раза чопорной английской гувернантке мисс Дудль? Да
мало ли что могло быть, а предвидеть все мелочи и случайности невозможно.
Стабровский приехал к Луковникову ровно через два дня. Это было около двенадцати
часов. Тарас Семеныч очень встревожился и провел гостей в парадную половину. Ему
понравилось, как Дидя хорошо и просто была одета и как грациозно сделала ему
реверанс. Девочка была некрасивая, но личико такое умненькое и все, как
комнатная собачка, заглядывает на гувернантку, строгую и какую-то всю серую
девицу неопределенных лет. Сам Стабровский, несмотря на свои за пятьдесят и
коротко остриженные седые волосы, выглядел молодцом. За ним уже установилась
репутация миллионера, и Тарас Семеныч, по купеческому уважению ко всякому
капиталу, относился к нему при редких встречах с большим вниманием, хотя и не
любил его.
- Вот мы приехали знакомиться, - с польскою ласковостью заговорил Стабровский,
наблюдая дочь. - Мы, старики, уже прожили свое, а молодым людям придется еще
жить. Покажите нам свою славяночку.
Луковникову пришлось по душе и это название: славяночка. Ведь придумает же
человек словечко! У меня, мол, дочь, хоть и полька, а тоже славяночка. Одна
кровь.
- Я вот ее, козу, сюда приведу, Бронислав...
- Болеслав Брониславич, - поправил Стабровский с улыбкой. - Впрочем, что же вам
беспокоить маленькую хозяйку? Лучше мы сами к ней пойдем... Не правда ли, мисс
Дудль?
- О, yes...[4 - О, да... (англ.)]
- Да у нас, знаете, все не прибрано.
- Ничего, ничего, не - беспокойтесь. Нам необходимо посмотреть, как живет
славяночка, какие у нее привычки. Вы простите наше невинное любопытство.
Мягкая настойчивость Стабровского победила смущение хозяина, и он по внутренней
узенькой лестнице провел их в нижние жилые горницы. Как ни привык Стабровский к
купеческой обстановке, но и он только съежил плечи, оглядывая ветхозаветные
горницы. Англичанка сморщила свой утиный нос, нюхая воздух, пропитанный ароматом
русских щей, горевшей в углу лампадки и еще чего-то "русского", как она
определила про себя. Выведенная напоказ, Устенька страшно переконфузилась и
неловко подавала свою руку "дощечкой", как назвала это деревянное движение Дидя
про себя. Она была одета в простеньком ситцевом платье, и мисс Дудль точно
впилась в ее недостаточно вымытую шейку. В своем детском смущении Устенька рядом
с Дидей выглядела почти красавицей. Особенно хорошо было это простое русское
лицо, глядевшее такими простыми темными глазами. Стабровский залюбовался
"славяночкой", обнял ее и поцеловал.
- Ну, славяночка, будем знакомиться. Это вот моя славяночка. Ее зовут Дидей. Она
считает себя очень умной и думает, что мир сотворен специально только для нее, а
все остальные девочки существуют на свете только так, между прочим.
Мисс Дудль после шеи Устеньки пришла в ужас от ее имени и по-английски спросила
Стабровского:
- Это все равно, что Уильки?
- Да, да, все равно.
- Совершенно неорганизованная девочка.
- И прехорошенькая. Посмотрите, какая у нее умненькая мордашка.
- О, yes...
В дверную щель с ужасом смотрела старая няня. Она оторопела совсем, когда гости
пошли в детскую. Тарас-то Семеныч рехнулся, видно, на старости лет. Хозяин
растерялся не меньше старухи и только застегивал и расстегивал полу своего
старомодного сюртука.
Крошечная детская с одним окном и двумя кроватями привела мисс Дудль еще раз в
ужас, а потом она уже перестала удивляться. Гости произвели в детской что-то
вроде обыска. Мисс Дудль держала себя, как опытный сыщик: осмотрела игрушки,
книги, детскую кровать, заглянула под кровать, отодвинула все комоды и даже
пересчитала белье и платья. Стабровский с большим вниманием следил за ней и тоже
рассматривал детские лифчики, рубашки и кофточки.
"Вот бесстыжие-то! - думала няня, делавшая несколько напрасных попыток не
пустить любопытных гостей в комод. - Это похуже всяких жидов!"
- Обстановка и гардероб девочки пещерного периода, - резюмировала мисс Дудль
впечатление обыска.
- Уж вы нас извините, - оправдывался Тарас Семеныч. - Сиротой растет девочка,
вот главная причина, а потом ведь у нас все попросту.
- Что ж, каждый живет по-своему, - ответил Стабровский, что-то соображая про
себя.
Тарасу Семенычу было и совестно, что англичанка все распотрошила, а с другой
стороны, и понравилось, что миллионер Стабровский с таким вниманием пересмотрел
даже белье Устеньки. Очень уж он любит детей, хоть и поляк. Сам Тарас Семеныч
редко заглядывал в детскую, а какое белье у Устеньки - и совсем не знал. Что
нянька сделает, то и хорошо. Все дело чуть не испортила сама Устенька, потому
что под конец обыска она горько расплакалась. Стабровский усадил ее к себе на
колени и ласково принялся утешать.
- О чем мы плачем, славяночка? Нехорошо плакать. У славяночки будет новая
подруга. Им вместе будет веселее. Они будут учиться, играть, гулять.
Отправив домой Дидю и гувернантку, Стабровский остался для окончательных
переговоров с Тарасом Семенычем. Они сидели теперь в маленьком кабинете.
Стабровский закурил сигару и заговорил:
- Мы себя держали сегодня немного нахально, Тарас Семеныч, и это не входило
совсем в нашу программу. Так уж случилось. Нужно сказать, что я безумно люблю
детей и вхожу до последних мелочей в воспитание своей дочери. И я рад, что мисс
Дудль - эта святая девушка - произвела надлежащую ревизию детской вашей
Устеньки. Знаете, дорогой Тарас Семеныч, так нельзя. Скажу больше: это дико. Вы
человек состоятельный, умный, серьезный, любящий, а о воспитании не имеете даже
приблизительного понятия. Это слишком ответственная вещь, и я не взялся бы сам
воспитывать собственную дочь. Знаете, в нас есть эта проклятая славянская
распущенность, предательская мягкость характера, наконец, азиатская апатия, и с
этим нужно бороться. Вот мисс Дудль даст настоящую европейскую закалку нашим
девочкам. Когда ваша Устенька будет жить в моем доме, то вы можете точно так же
прийти к девочкам в их комнату и сделать точно такую же ревизию всему.
- То есть как это Устенька будет жить в вашем доме, Болеслав Брониславич?
- Иначе не можно... Раньше я думал, что она будет только приезжать учиться вместе
с Дидей, но из этого ничего не выйдет. Конечно, мы сделаем это не вдруг: сначала
Устенька будет приходить на уроки, потом будет оставаться погостить на несколько
дней, а уж потом переедет совсем.
- Надо подумать, Болеслав Брониславич.
- Конечно, конечно... Виноват, у вас является сам собой вопрос, для чего я
хлопочу? Очень просто. Мне не хочется, чтобы моя дочь росла в одиночестве. У
детей свой маленький мир, свои маленькие интересы, радости и огорчения. По
возрасту наши девочки как раз подходят, потом они будут дополнять одна другую,
как представительницы племенных разновидностей.
Впоследствии сам Тарас Семеныч удивлялся, как он мог решиться на такой важный
шаг и как вообще мог позволить совершенно посторонним людям вмешиваться в свою
интимную жизнь. Очень уж он любил свою дочурку и для нее в первый раз поступился
старинкой, особенно когда Стабровский в целом ряде серьезных бесед выяснил ему
во всех подробностях план того образования, который должны были пройти рука об
руку обе славянки. Он умел говорить необыкновенно увлекательно, и Тарас Семеныч
отлично понял, что воспитание гораздо сложнее и ответственнее всяких вальцовых
мельниц, стеариновых фабрик, винокуренных заводов и прочей премудрости.
Устенька навсегда сохранила в своей памяти этот решительный зимний день, когда
отец отп
...Закладка в соц.сетях
