Жанр: Драма
Хлеб
...й день потерял, миленькие...
- Проваливай в палевом, приходи в голубом...
Старик шел не торопясь. Он читал вывески, пока не нашел то, что ему нужно. На
большом каменном доме он нашел громадную синюю вывеску, гласившую большими
золотыми буквами: "Хлебная торговля Т.С.Луковникова". Это и было ему нужно. В
лавке дремал благообразный старый приказчик. Подняв голову, когда вошел
странник, он машинально взял из деревянной чашки на прилавке копеечку и,
подавая, сказал:
- Прими, старичок.
- Спасибо, миленький... - отказался странник. - Мне бы Тараса Семеныча повидать.
- Тараса Семеныча? Ступай-ка своей дорогой... Ежели каждый полезет к Тарасу
Семенычу, так ему и пообедать некогда будет.
- Может, он почивает?
- Нет, какой теперь сон, когда еще восьмой час на дворе?
- Ну, так я его подожду здесь. Доложи, што некоторый человек очень желает его
видеть по некоторому делу.
- Да я тебе мальчик дался?
- Ты-то не мальчик, а послать можешь... Очень бы хотел его повидать.
Прочухавшийся приказчик еще раз смерил странного человека с ног до головы, чтото
сообразил и крикнул подрушного. Откуда-то из-за мешков с мукой выскочил
молодец, выслушал приказ и полетел с докладом к хозяину. Через минуту он
вернулся и объявил, что сам придет сейчас. Действительно, послышались тяжелые
шаги, и в лавку заднею дверью вошел высокий седой старик в котиковом картузе. Он
посмотрел на странного человека через старинные серебряные очки и проговорил не
торопясь:
- Это ты меня спрашивал?
- Видно, я... Аль не узнаешь, Тарас Семеныч?
Старик приподнял голову, еще раз внимательно рассмотрел мудреного человека и с
прежним спокойствием проговорил:
- Пойдем в горницы, Михей Зотыч.
Михей Зотыч был один, и торговому дому Луковникова приходилось иметь с ним
немалые дела, поэтому приказчик сразу вытянулся в струнку, точно по нему
выстрелили. Молодец тоже был удивлен и во все глаза смотрел то на хозяина, то на
приказчика. А хозяин шел, как ни в чем не бывало, обходя бунты мешков, а потом
маленькою дверцей провел гостя к себе в низенькие горницы, устроенные постаринному.
- Ну, здравствуй, дорогой гостенек, - поздоровался он, наконец. - Али на
богомолье куда наклался?
- Нет, по-дорожному, Тарас Семеныч... Почитай всю Ключевую пешком прошел. Да вот и
завернул тебя проведать...
- Так, так... Заходил ко мне Галактион-то, поклончик от тебя сказывал. Да... Невесту
высматривать приехали у Малыгиных.
- Есть и такой грех, Тарас Семеныч. Житейское дело... Надо обженить Галактиона-то,
пока не избаловался.
- Так, так.
Хозяин что-то хотел сказать, но только посмотрел на гостя своими темными
близорукими глазами. Гость понял этот немой вопрос и ответил:
- Сам-то Харитон Артемьич не совсем, а кровь хорошая... Хорошая кровь, нечего
хаять.
- Которую выбрал?
- А с краешку, значит, Серафиму. Малость жидковата, а такие-то живущее... Закинул
я даве словечко с самой-то. Правильная женщина, обстоятельная...
- Еще бы, из старинного рода Анфуса-то Гавриловна. В свойстве мы с ней, хотя и
небольшая родня.
Горницы у Тараса Семеныча были устроены по-старинному, низенькие, с небольшими
оконцами, запиравшимися на ночь ставнями, с самодельными ковриками из старого
тряпья, с кисейными занавесками, горками с посудой и самым простеньким
письменным столом, приткнутым в гостиной. Были еще две маленьких комнаты, в
одной из которых стояла кровать хозяина и несгораемый шкаф, а в другой жила дочь
Устинька с старухой нянькой. Даже на неприхотливый взгляд Михея Зотыча горницы
были малы для такого человека, как Тарас Семеныч.
- Ты ведь нынче в больших тысячах, - заговорил гость после длинной паузы. - Надо
бы наверх перебраться.
- Ладно и здесь, Михей Зотыч. Как-то обжился, а там пусто, наверху-то. Вот,
когда гости наберутся, так наверх зову.
- Другие-то вон как у вас поживают в Заполье. Недалеко ходить, взять хоть того
же Харитона Артемьича. Одним словом, светленько живут.
- Другие и пусть живут по-другому, а нам и так ладно. Кому надо, так и моих
маленьких горниц не обегают. Нет, ничего, хорошие люди не брезгуют... Много у нас
в Заполье этих других-то развелось. Модники... Смотреть-то на них тошно, Михей
Зотыч. А все через баб... Испотачили бабешек, вот и мутят: подавай им все помодному.
- Денежки у вас дикие, вот они петухами и поют.
- Есть и такой грех. Не пожалуемся на дела, нечего бога гневить. Взысканы через
число... Только опять и то сказать, купца к купцу тоже не применишь. Старинногото,
кондового купечества немного осталось, а развелся теперь разный мусор. Взять
вот хоть этих степняков, - все они с бору да с сосенки набрались. Один
приказчиком был, хозяина обворовал и на воровские деньги в люди вышел.
- Это ты насчет Малыгина?
- Не один он такой-то... Другие в орде темным делом капитал приобрели, как
Харитошка Булыгин. Известное дело, как там капиталы наживают. Недаром говорится:
орда слепая. Какими деньгами рассчитываются в орде? Ордынец возьмет бумажку,
посмотрит и просит дать другую, чтобы "тавро поятнее".
- Фальшивой работы бумажки?
- И своей фальшивой и привозные. Как-то наезжал ко мне по зиме один такой-то
хахаль, предлагал купить по триста рублей тысячу. "У вас, говорит, уйдут в степь
за настоящие"... Ну, я его, конечно, прогнал. Ступай, говорю, к степнякам, а мы
этим самым товаром не торгуем... Есть, конечно, и из мучников всякие. А только
деньги дело наживное: как пришли так и ушли. Чего же это мы с тобой в сухую-то
тары-бары разводим? Пьешь чай-то?
- Ох, пью, миленький... И грешно, а пью. Великий соблазн, а пью... По нашей-то вере
это даже вот как нехорошо.
- Пустяки это все... Чай - злак божий и создан он на потребу человеку. А потом, не
сквернит человека входящее во уста, а исходящее из уст... Эй, Матрена!
В дверях показалась старуха няня, из-за которой выглядывала детская русая
головка.
- Наставь-ка нам самоварчик, честная мать. Гость у меня... А ты, Устюша, иди сюда.
Да не бойся, глупая.
Старик должен был сам подойти к девочке и вывел ее за руку. Устюше было всего
восемь лет. Это была прехорошенькая девочка с русыми волосами, голубыми глазками
и пухлым розовым ротиком. Простое ситцевое розовое платьице делало ее такою
милою куколкой. У Тараса Семеныча сразу изменился весь вид, когда он заговорил с
дочерью, - и лицо сделалось такое доброе, и голос ласковый.
- Да ты не бойся, Устюша, - уговаривал он дичившуюся маленькую хозяйку. - Михей
Зотыч, вот и моя хозяйка. Прошу любить да жаловать... Вот ты не дождался нас, а то
мы бы как раз твоему Галактиону в самую пору. Любишь чужого дедушку, Устюша?
- Не-е-т, - недоверчиво протянула девочка. - Он беззубый.
- Ну, это пустяки: мы ему зубы молодые вставим.
- А я тебе гостинца привезу в другой раз, - пробовал задобрить гость
упрямившуюся маленькую хозяйку. - Любишь пряники?
- Подымай выше, - засмеялся счастливый отец. - Нам пряники нипочем, а подавай
фрукты.
- Набалуешь дочь, Тарас Семеныч.
- Пока мала, и пусть побалуется, а когда в разум войдет, мы и строгость покажем.
Одна ведь она у меня, как перст... Только и свету в окне.
Колобов совсем отвык от маленьких детей и не знал, как ему разговаривать с
Устюшей. Впрочем, девочка недолго оставалась у отца и убежала в кухню к няне.
- Вот ращу дочь, а у самого кошки на душе скребут, - заметил Тарас Семеныч,
провожая глазами убегавшую девочку. - Сам-то стар становлюсь, а с кем она житьто
будет?.. Вот нынче какой народ пошел: козырь на козыре. Конечно, капитал
будет, а только деньгами зятя не купишь, и через золото большие слезы льются.
За самоваром старики разговорились. Михей Зотыч снял свою сермяжку и остался в
одной синей рубахе.
- Ты это что добрых-то людей пугаешь? - еще раз удивился хозяин улыбаясь. -
Бродяга не бродяга, а около этого.
- Да так нужно было, Тарас Семеныч... Ведь я не одну невесту для Галактиона
смотреть пришел, а и себя не забыл. Тоже жениться хочу.
- Хорош жених!
- А то как же... И невесту уж высмотрел. Хорошая невеста, а женихов не было. Ну,
вот я и пришел... На вашей Ключевой женюсь.
- Н-но-о?
- Верно тебе говорю... Заводы бросаю и всю семью вывожу на Ключевую. Всем работы
хватит... И местечко приглядел, повыше Суслона, где малыгинский зять писарит. Ах,
хорошо местечко!.. Ужо меленку поставлю.
- А свою бросаешь?
- Жаль, а приходится бросать. Тоже ведь на Ключевой стоит. Своя река-то... Ну,
пока мы к заводам обязанные были, так оно некуда было деться, а теперь совсем
другое. О сынах надо позаботиться... Дела там мало, в горах. Много ли там хлеба
сеют, а здесь у вас приволье. Вот я всю Ключевую наскрось и прошел... Не река, а
угодница. Два города стоят, три завода, а сколько фабрик, заимок, мельниц - и не
пересчитаешь... Иду и дивлюсь. Верст с триста прошел, а все в виду селенья. Другой
такой реки и в Расее с огнем не сыщешь. Ах, хороша речка!
- Большую мельницу-то думаешь строить?
- А уж это как бог приведет... Вот еще как мои-то помощники. Емельян-то, значит,
большак, из воли не выходит, а на Галактиона как будто и не надеюсь. Мудреный он
у меня.
- Знаю, знаю, что любимый сын... Сам виноват, что набаловал.
- Нет, не то... Особенный он, умственный. Всякое дело рассудит... А то упрется на
чем, так точно на пень наехал.
- Постой, Михей Зотыч, а ведь ты неправильно говоришь: наклался ты сына
середняка женить, а как же большак-то неженатый останется? Не порядок это.
Гость немного замялся и только потом объяснил:
- Особенное тут дело выходит, Тарас Семеныч. Да... Не спросился Емельян-то, видно,
родителя. Грех тут большой вышел... Там еще, на заводе, познакомился он с одною
девицей... Ну, а она не нашей веры, и жениться ему нельзя, потому как или ему в
православные идти, или ей в девках сидеть. Так это самое дело и затянулось: ни
взад ни вперед.
- И хорошая девушка?
- Ему, значит, хороша, а я не видал.
Луковников был православный, хотя и дружил по торговым делам со староверами.
Этот случай его возмутил, и он откровенно высказал свое мнение, именно, что
ничего Емельяну не остается, как только принять православие.
- Ведь вот вы все такие, - карал он гостя. - Послушать, так все у вас как пописаному,
как следует быть... Ведь вот сидим вместе, пьем чай, разговариваем, а не
съели друг друга. И дела раньше делали... Чего же Емельяну поперек дороги
вставать? Православной-то уж ходу никуда нет... Ежели уж такое дело случилось, так
надо по человечеству рассудить.
- И то я их жалею, про себя жалею. И Емельян-то уж в годах. Сам не маленький...
Ну, вижу, помутился он, тоскует... Ну, я ему раз и говорю: "Емельян, когда я
помру, делай, как хочешь. Я с тебя воли не снимаю". Так и сказал. А при себе не
могу дозволить.
Хозяин только развел руками. Вот тут и толкуй с упрямым старичонкой. Не угодно
ли дожидаться, когда он умрет, а Емельяну уж под сорок. Скоро седой волос
прошибет.
- Однако я у тебя закалякался, - объявил гость, поднимаясь. - Мне и спать пора...
Я ведь, как воробей, поднимаюсь вместе с зарей.
- Да где ты остановился-то, Михей Зотыч?
- А сам еще не знаю где, миленький. Где бог приведет... На постоялый двор куданибудь
заверну.
- Оставайся у меня. Место найдем.
- Место-то найдется, да я не люблю себя стеснять... А там я сам большой, сам
маленький, и никому до меня дела нет.
- Ну, с тобой каши не сваришь. Заходи как-нибудь.
Уходя от Тараса Семеныча, Колобов тяжело вздохнул. Говорили по душе, а главногото
он все-таки не сказал. Что болтать прежде времени? Он шел опять по Хлебной
улице и думал о том, как здесь все переменится через несколько лет и что главною
причиной перемены будет он, Михей Зотыч Колобов.
Старик Колобов зажился в Заполье. Он точно обыскивал весь город. Все-то ему
нужно было видеть, со всеми поговорить, везде побывать. Сначала все дивились
чудному старику, а потом привыкли. Город нравился Колобову, а еще больше
нравилась река Ключевая. По утрам он почти каждый день уходил купаться, а потом
садился на бережок и проводил целые часы в каком-то созерцательном настроении.
Ах, хороша река, настоящая кормилица.
- А вы неладно с городом-то устроились, - говорил Колобов мучникам, жарившим в
шашки у своих лавок. - Ох, неладно!
- А чем мы провинились, дедко?
- Да так... Грешным делом, огонек пыхнет, вы за водой, да в болоте и завязнете.
Верно говорю... Не беду накликаю, а к примеру.
Все соглашались с ним, но никто не хотел ничего делать. Слава богу, отцы и деды
жили, чего же им иначить? Конечно, подъезд к реке надо бы вымостить, это уж
верно, - ну, да как-нибудь...
Колобов поджидал сыновей, уезжавших по делам на заводы. Они должны были
вернуться давно, да что-то замешкались. Старику пришлось проболтаться в Заполье
целых две недели, пока они вернулись. Приехали двое старших, Емельян и
Галактион. Они одевались уже по-новому, в пиджаки и сюртуки, как следует быть
новым людям. Емельяну уже было под сорок, и на макушке у него просвечивала
порядочная лысина. Это был молчаливый человек, занятый какими-то своими мыслями.
Много-много, если взглянет на кого, а то и так сойдет. Окладистая русая борода и
строгие серые глаза придавали ему вообще довольно суровый вид. Галактион был
моложе на целых пятнадцать лет. Это был высокий статный молодец с типичным
русским лицом, только что опушенным небольшою бородкой. Ласковые темные глаза
постоянно улыбались. У старика Колобова все надежды заключались в Галактионе, -
очень уж умный паренек издался. За что ни возьмется, всякая работа горит в
руках. Он и механик, и мельник, и бухгалтер, и все, что хочешь. Никакое дело от
рук не отобьется.
- Высмотрел я место себе под мельницу, - объяснял старик сыновьям. - Всю
Ключевую прошел - лучше не сыскать. Под Суслоном, где Прорыв.
- Что же, будем строиться, - согласился Галактион. - Мы проезжали мимо Суслона.
Место подходящее... А только я бы лучше на устье Ключевой поставил мельницу.
- Далеконько отбилось устье-то, почитай в самой орде, - сказал старик,
- а Суслон в самом горле... Кругом, как полная чаша.
Пораздумавшись, старик решил, что нужно съездить на устье Ключевой, до которого
от Заполья не больше верст шестидесяти.
- Посмотрим, - бормотал он, поглядывая на Галактиона. - Только ведь в устье-то
вода будет по весне долить. Сила не возьмет... Одна другую реки будут подпирать.
Емельян, по обыкновению, молчал, точно его кто на ключ запер. Ему было все
равно: Суслон так Суслон, а хорошо и на устье. Вот Галактион другое, - у того
что-то было на уме, хотя старик и не выпытывал прежде времени.
Поездка на устье Ключевой являлась одной прогулкой, - так было все хорошо
кругом. Сначала старик не соглашался ехать на лошадях и непременно хотел идти
пешком, но Галактион его уломал. Дорога шла правым степным берегом, где зеленым
ковром расстилались поемные луга, а за ним разлеглась уже степь, запаханная
только наполовину. И селитьба здесь пошла редкая. Похаять места, конечно,
нельзя, а все-таки не то, что под Суслоном. Быстрою сибирскою ездой шестьдесят
верст сделали в пять часов: выехали пораньше утром, а к десяти часам были уже на
месте.
- Вот это так место! - проговорил Галактион, когда дорожный коробок остановился
на мысу.
Действительно, картина была замечательная. Глубокий Тобол шел по степи "в
трубе", точно в нарочно прорытой канаве. Ключевая впадала с левой стороны,
огибая отлогий мыс, известный под названием Городища, потому что на нем еще
сохранились следы старых земляных валов и глубоких рвов. Место слияния двух рек
образовало громадное плесо, в котором вода сейчас стояла, как зеркало. Михей
Зотыч долго ходил по берегу, присматривая открывавшуюся даль из-под руки. Он
что-то бормотал себе под нос, крутил головой и, наконец, вырешил все дело:
- Какое же это место? Тут надо какую плотину - страшно вымолвить... Да и весной
вода вон куда поднимается.
Он показал размывы берега, где черта водяного весеннего уровня была налицо.
- Тут надо каменную плотину налаживать, да и ту прорвет, - ворчал старик, тыкая
своею черемуховою палкой в водороины.
- А я бы так не ушел отсюда, - думал вслух Галактион, любуясь местом.
- Ведь что только можно здесь сделать, родитель!
- Ну-ка, што? - поддразнил старик.
- Пароходную пристань вот тут, а повыше буян для склада всяких товаров... Вот что!
- А пароходы где?
- За пароходом дело не встанет... По другим-то местам везде пароходы, а мы все
гужом волокем. Отсюда во все стороны дорога: под Семипалатинск, в степь, на Обь
к рыбным промыслам... Работы хватит.
Галактион даже закрыл глаза, рисуя себе заманчивую картину будущего пароходства.
Михей Зотыч понял, куда гнул любимый сын, и нахмурился. Не о пустяках надо было
сейчас думать, а у него вон что на уме: пароходы... Тоже придумает.
- Ну, уж ты сам езди на своих пароходах, - ворчал он, размахивая палкой, - а мы
на берегу посидим.
- Одно другому не мешает, родитель.
- А вот и мешает! За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь... Надо
выкинуть дурь-то из головы. Я вот покажу тебе такой пароход...
Повернувшись к Галактиону, старик неожиданно проговорил:
- Я тебе невесту высватал, дураку, а у тебя пароходы на уме. Благодарить будешь.
Галактион ничего не ответил отцу, а только опустил глаза. Он даже не спросил,
кто невеста. Это последнее окончательно возмутило старика, и он накинулся на
своего любимца с неожиданною яростью:
- Да ты што молчишь-то, пень березовый?.. Я для него убиваюсь, хлопочу, а он
хоть бы словечко.
- Что же мне говорить? - замялся Галактион. - Из твоей воли я не выхожу. Не
перечу... Ну, высватал, значит так тому делу и быть.
- А для кого я хлопотал-то, дерево ты стоеросовое?.. Ты что должен сделать, идол
каменный? В ноги мне должен кланяться, потому как я тебе судьбу устраиваю. Ты
вот считаешь себя умником, а для меня ты вроде дурака... Да. Ты бы хоть спросил,
какая невеста-то?.. Ах, бесчувственный ты истукан!
- Знаю, какая-такая невеста, - уже спокойно ответил Галактион, поднимая глаза на
отца. - Что же, девушка хорошая... Немножко в годках, ну, да это ничего.
- Ну, а еще-то што? Ну, договаривай.
- А еще то, родитель, что ту же бы девушку взять да самому, так оно, пожалуй, и
лучше бы было. Это я так, к слову... А вообще Серафима Харитоновна девица вполне
правильная.
- Вот как ты со мной разговариваешь, Галактион! Над родным отцом
выкомуриваешь!.. Хорошо, я тогда с тобой иначе буду говорить.
Эта сцена более всего отозвалась на молчавшем Емельяне. Большак понимал, что это
он виноват, что отец самовольно хочет женить Галактиона на немилой, как
делывалось в старину. Боится старик, чтобы Галактион не выкинул такую же штуку,
как он, Емельян. Вот и торопится... Совестно стало большаку, что из-за него
заедают чужой век. И что это накатилось на старика? А Галактион выдержал до
конца и ничем не выдал своего настроения.
Упрямый старик сердился всю дорогу и все поглядывал на Галактиона, который не
проронил ни слова. Подъезжая к Заполью, Михей Зотыч проговорил:
- Думал я, по осени сыграем свадьбу... По-хорошему, думал, все дельце пойдет. А
теперь другое... Да. Через две недели теперь свадьба будет.
- А по мне все равно, - проворчал Галактион. - Хоть завтра.
- Ты у меня поговори, Галактион!.. Вот сынка бог послал!.. Я о нем же забочусь,
а у него пароходы на уме. Вот тебе и пароход!.. Сам виноват, сам довел меня. Ох,
согрешил я с вами: один умнее отца захотел быть и другой туда же... Нет, шабаш!
Будет веревки-то из меня вить... Я и тебя, Емельян, женю по пути. За один раз
терпеть-то от вас. Для кого я хлопочу-то, галманы вы этакие? Вот на старости лет
в новое дело впутываюсь, петлю себе на шею надеваю, а вы...
Михей Зотыч ужасно волновался и несколько раз ссылался на покойную жену, которая
еще не так бы поступила с ослушниками отцовской воли.
- Она не посмотрела бы, что такие лбы выросли... Да!.. - выкрикивал старик, хотя
сыновья и не думали спорить. - Ведь мы так же поженились, да прожили век не хуже
других.
Братья нисколько не сомневались, что отец не будет шутить и сдержит свое слово.
Не такой человек, чтобы болтать напрасно. Впрочем, Галактион ничем не
обнаруживал своего волнения и относился к своей судьбе, как к делу самому
обыкновенному.
Вообще вся колобовская семья была какая-то странная, что объясняется отчасти их
генеалогией. Первым объявился на Урале дедушка Колобок; он был из сибирских
беглых. Пробираясь из Сибири в Расею, он застрял на одном из горных уральских
заводов, женился, да так и остался навсегда. Откуда он был родом и кто такой -
никто не знал, даже единственный сын Михей Зотыч. Дед не любил говорить о своем
прошлом. Известно было только одно, что он был "по старой вере". На заводах в то
время очень нуждались в живой рабочей силе и охотно держали бродяг, скрывая их
по рудникам и отдаленным куреням и приискам. Дед так и прожил "колобком" до
самой смерти, а сын, Михей Зотыч, уже был приписан к заводским людям, наравне с
другими детьми. Этому "заводскому сыну" пришлось пройти очень тяжелую школу,
пока он выбился в люди, то есть достиг известной самостоятельности. Время было
крепостное, суровое, а на заводах царили порядки доброго каторжного времени.
Михей Зотыч проходил "механический цех", потом попал к паровым котлам, потом на
медный рудник к штанговой машине, откачивавшей из шахты воду, потом к лесным
поставкам, - одним словом, прошел сложный и тяжелый путь. Его спасли так
называемые отрядные работы, которые сдавались своим же заводским рабочим с
торгов. Тут впервые сказалась вся сметка и находчивость недавнего простого
рабочего. Он быстро выдвинулся вперед и начал копить деньгу. Так продолжалось
лет десять. В это время Михей Зотыч успел жениться и обзавелся своим домком.
Одно оставалось у него на душе - и при деньгах он оставался подневольным
человеком, неся отцовское иго. Добиться воли, сбросив с себя отцовский плен,
сделалось заветною мечтой настойчивого и предприимчивого человека. Но выкупиться
богатому подрядчику из заводской неволи было немыслимо: заводы не нуждались в
деньгах, как помещики, а отпускать от себя богатого человека невыгодно, то есть
богатого по своей крепостной заводской арифметике. Но тут спас Михея Зотыча
счастливый случай. Нужно было соединить каналом одну горную речку с заводским
прудом. Русские инженеры, делавшие промеры, решили, что это невозможно. Их
сменил какой-то французский инженер и подтвердил то же самое. Тогда Михей Зотыч
"прошел линию" с своим бурачком с водой и заявил, что проведет канал, если ему
дадут вольную. Работы по приблизительным сметам равнялись тридцати тысячам
рублей. Счет шел на ассигнации, но эти крепостные ассигнации стоили дороже
вольных серебряных рублей. Заводоуправление согласилось, - вероятно, в виде
курьеза, - и через три года работы канал был готов и самым блестящим образом
оправдал все расчеты самоучки-инженера.
Получив вольную (действие происходило в сороковых годах), Михей Зотыч остался на
заводах. Он арендовал у заводовладельца мельницу в верховьях Ключевой и зажил на
ней совсем вольным человеком. Нужно было снова нажить капитал, чтобы выступить
на другом поприще. И этот последний шаг Михей Зотыч делал сейчас.
Дело со свадьбой быстро пошло вперед. Двухнедельный срок, данный Михеем Зотычем,
поднял малыгинский дом вверх дном. Анфуса Гавриловна просто сбилась с ног с
своими бабьими хлопотами. Оказалось, как всегда бывает в таких случаях, что и
того нет, и этого недостает, и третьего не хватает, а о четвертом и совсем
позабыли. И в то же время нужно было сделать все по-настоящему, чтобы не
осрамиться перед другими и не запереть ход оставшимся невестам. Чужие-то люди
все заметят и зубы во рту у невесты пересчитают, и Анфуса Гавриловна готова была
вылезти из кожи, чтобы не осрамить своей репутации. А тут еще наехали разные
тетки, свояченицы и дальние родственницы, и каждая чем-нибудь расстраивала.
- Женишок, нечего хаять, хорош, а только капитал у них сумнительный, да и делить
его придется промежду тремя братьями, - говорила тетка со стороны мужа. - На
запольских-то невест всякий позарится, кому и не надо.
- Ну, капитал дело наживное, - спорила другая тетка, - не с деньгами жить... А вот
карахтером-то ежели в тятеньку родимого женишок издастся, так уж оно не того...
Михей-то Зотыч, сказывают, двух жен в гроб заколотил. Аспид настоящий, а не
человек. Да еще сказывают, что у Галактиона-то Михеича уж была своя невеста на
примете, любовным делом, ну, вот старик-то и торопит, чтобы огласки какой не
вышло.
Анфуса Гавриловна все это слышала из пятого в десятое, но только отмахивалась
обеими руками: она хорошо знала цену этим расстройным свадебным речам. Не одно
хорошее дело рассыпалось вот из-за таких бабьих шепотов. Лично ей жених очень
нравился, хотя она многого и не понимала в его поведении. А главное, очень уж
пришелся он по душе невесте. Чего же еще надо? Серафимочка точно помолодела лет
на пять и была совершенно счастлива.
- Высидела жениха, - шептали бедные родственницы, не могшие простить этого
счастия и подыскивавшие что-нибудь неприятное. - Ну, да ему, голенькому, как раз
по зубам невеста-перестарок.
Теперь весь верх малыгинского дома был занят женщинами, хлопотавшими около
невестина приданого. Особенно хорошо было по вечерам, когда наезжали со всего
Заполья подруги невесты и все комнаты наполнялись беззаботным девичьим смехом,
молодыми голосами и старинными свадебными песнями. Сколько тут было хорошеньких
девичьих лиц, блестевших молодостью глаз и того беспричинного веселья, которое
приходит и уходит вместе с молодостью. Выворочены были из кладовых старинные
сундуки с заготовленным уже раньше приданым, по столам везде разложены
всевозможные новые материи, - одним словом, работа шла вовсю. Делалось все это,
между прочим, и с тою целью, чтобы все видели, как Малыгины выдают дочь замуж.
Из всех девушек веселилась, главным образом, Харитина, на которую теперь мать
почему-то особенно ворчала и не давала прохода.
- И что ты хвостом-то повертываешь, бессовестная? - ворчала Анфуса Гавриловна. -
Ты у меня смотри, я до тебя до
...Закладка в соц.сетях
