Жанр: Драма
Где сходилось небо с холмами
...ели на скамеечке - они
сидя тянули, протягивали, продергивали застревавшие шланги. Теперь они тянули
стоя. Женщины раскачивались и на рывке разом ухали.
Послышался грохот: перегревшийся, взлетел небольшой резервуар, крытый и от
других резервуаров, к счастью, отдельный. Он взлетел, и доски его мостка,
кувыркаясь, тоже взлетели под небо, - всегда было зрелищно; однажды Башилов
видел, как вместе с досками взлетел кот банальной тигровой расцветки. Кот
кувыркался, а потом уж не кувыркался, а просто парил - распластавшийся,
вытянувший лапы и воющий в воздухе, как сирена. "Не веришь, - сказал Башилов
жене. - Вот туда взлетел!" Когда Башилов коснулся ее плеча, она вздрогнула.
Из окна, где пожар начался, теперь беспрестанно вырывались багровые клубы: в том
и дело, что одноэтажное серебристое строение само по себе не горело, лишь
выплескивая из задних своих окон на землю разбегающийся огонь. Оно горело
внутри. Там, в огне, пробивались мужчины; погасить не сумев, они сумели
добраться до ворот и отперли строение изнутри. Аварийные ворота были довольно
широки. В них, прихватив топоры, не мешкая устремились женщины. С закутан-ными в
тряпье головами, похожие издали на кукол домашнего изготовления, женщины
принялись рубить перегородки, а оттуда, где было не продохнуть от дыма,
лихорадочно работая топорами, двигались им навстречу мужчины. Мужчины
задыхались, но наконец пробились. Один из них выскочил из ворот - черный,
дымящийся, он заорал на женщин, после чего те послушно побросали топоры -
деревянное вон! - и баграми, длинными баграми, держась по двое-трое за багор,
вскрикивая от натуги, выволакивали деревянные переборки наружу. Женщины
оттаскивали длинные горящие бруски на траву, где и бросали поодаль, а затем
вновь устремлялись в ворота и вновь захватывали то, что цепляли им на багры там,
в огне, черные мужчины. Отпылав, бруски на мокрой траве, мало-помалу гасли.
Бруски превращались в некрасивые, убогие в своей обгорелости деревяшки.
Менее мощная, но более опасная часть пожара была там, где пламя выплескивалось
из окон здания на заднюю сторону и где огонь с деревянных ящиков мгновенно
перекинулся на разлитые лужи масел и отходов. Те двое, в касках и с шлангами,
стоя насмерть, уже совсем близко от газгольдера, не давали ни пройти, ни
подобраться огню, который пер и пер, сжирая на пути лужи масел и от лужи к луже
взметываясь. Но и здесь уже означивался перелом. К звукам добавился ритмичный
клекот - заработал насос: пена вздувалась, покрывая пламя и одевая его в белую
рубашку.
Лишенный дерева, огонь внутри строения затухал. Но в самой правой части, прежде
чем погаснуть, пожар на миг все же взял свое: клубы пара и дыма смешались, и
правая часть крыши строения вдруг снялась, раскрылась, взлетела, после чего
рванувшееся к небу целое облако искр и огня означило взлет пожара, но и
одновременно его конец. Пожар кончился разом с этим своим мощным последним
вспыхом. Возникла понятная длительная тишина, в которой потухшее строение стояло
само по себе, смотрело пустыми глазницами окон. Тихие и несильные дымки тянулись
оттуда.
Жертв не было. Грузовая, стоявшая там наготове, ушла в город пустой. Смеркалось.
Завод был обнесен невысокой стеной, в ограде была дыра, а из дыры с сильным
напором бежал белый мутный ручей. Это бежала вода, погасившая пламя. Башилов
пояснил жене, что вода будет течь еще долго - всю ночь. Но и иссякнув, вода
оставит влажный, промытый белым след, на котором не растет трава.
После своего авторского концерта в Вене Башилов остановился у композитора С. -
он прожил у С. три дня. Утратив в силе музыкального воображения, венцы тем не
менее остались одними из самых тонких ценителей музыки, что в полной мере
относилось и к С., талантливому и несколько меланхоличному продолжателю традиций
Малера.
Когда после обеда женщины поехали посмотреть Вену и сделать покупки, Башилов и
С. сначала покуривали, затем стали немного музицировать. Башилова тогда охватила
идея маленького экспери-мента, своеобразной обкатки новой вещи: был закончен
квартет, и хотелось проверить музыку на чутком чужеземце. Первая, вторая и
четвертая части квартета были написаны достаточно мощно, третья же до их силы не
дотягивала, и, подстраховываясь, Башилов ввел в третью часть старинные и взаимно
перекликающиеся темы Аварийного поселка, - речь не о мелодии, скорее о
праоснове, о том, что Башилову удалось вычленить, спускаясь в музыке в
направлении ощущаемого им прими-тива. Тогда же возникло общее для всех частей и
как бы ритуальное начало: возник внеличный, непреложный, стоящий над человеком и
властно его увлекающий мелос, - квартет был готов. Отчасти с улыбкой и отчасти
всерьез Башилов хотел, чтобы С. выбрал на свой вкус лучшее. Точнее, вопрос стоял
так: какая часть наислабейшая и какою можно было бы в квартете пожертвовать, ибо
квартет сейчас, несомненно, растянут и несколько неустойчив?
Фортепьяно, конечно же, не передаст звучания струнных, но вопрос был ясен, и
Башилов сел к прекрасному роялю в огромном кабинете С. с окнами на нешумную
прощадь. Башилов играл несколько вяло. Эффект же был неожиданным: едва
прослушав, венец немедленно указал на третью, на "поселковскую" часть, но не как
на слабую, а как на лучшую. Венец взволновался. Венец даже вскрикивал от
восторга. Импульсивный, он сказал, что ведь у них есть время, пока нет жен: он
сейчас же звонит своим приятелям, и они квартет сыграют, если квартет записан.
- Вчерне записан. - И Башилов признался: - Но я и со второй скрипкой не
справлюсь.
- Одну минуту, - сказал венец.
Его приятели приехали быстро, квартет был сыгран, и венские музыканты, сыгравшие
музыку впервые, шумно пили вино и говорили о несравненной третьей части.
- Это музыка, западающая в душу! западающая! западающая! - повторял толстяквиолончелист.
Башилову было лестно. Но кто-то из них опять же в похвалу сказал: "...нутро!" -
или он сказал: "...глубина!" - и капля старого яда дала себя знать без
промедления. Башилов сник: да, всего лишь случай, да, обкатка, а в сущности,
радостный пустячок, но и они, случай, обкатка, пустячок, лишний раз подтвердили,
что на поверку никакой особенной музыки в нем, в Башилове, нет и не было и что
он лишь чувственная пиявка, перекачивающая поселковский мелос. Он - куст, все
более пышный и зеленеющий по мере того, как скудеет почва. Куст, который вольно
или невольно иссушает ее. Неужели так? Башилов сделался красен, обмяк лицом.
Возможно, в голову ударило незнакомое дунайское вино - Башилов разговорился; он
вдруг рассказал, откуда и как возник переклик музыкальных тем третьей части. Он
рассказал, что с поселком существует, кажется, определенная и по-своему
трагическая связь и что там этой замеча-тельной музыкальной темы, увы, больше
нет, так как она есть здесь. Он как бы признался. Он опустил голову. Но они
ничего не поняли. Волнуясь, Башилов пустился тогда в подробности: рассказал о
детстве в Аварийном, о скобленых столах и даже о выкриках спятившей Василисыстарой,
интуитивно прозревшей, что музыкальный рост Башилова, творческий его
вырост, высасывая, сводит на нет музыку поселка. Рассказ венцы выслушали с
чрезвычайным вниманием. У них заблестели глаза, они оживились. Они совершенно
ничего не поняли.
- Какая поэтическая легенда! - воскликнули они.
- Вы, Георгий, поэт! - объявил С. с бокалом в руках.
Смущенный непониманием, Башилов стал объяснять, что речь вовсе не о легенде:
как-никак он оттуда родом и песенное обнищание видел сам, видел последовательно,
от поездки к поездке, и, поверьте, лучше б не видеть, не знать, - он сказал
именно о мучительности этого знания для всякого художника, о гнете, о тяжести,
голос его дрожал, венские же музыканты смотрели на него любя, сочувствуя, но не
понимая. Они молчали. Кто-то из них тихо произнес:
- Метафизика...
Пришли жены, и Люба, жена Башилова, увидев, какой он красный, и сообразив, о чем
речь, тут же забыла о покупках и вклинилась в трудный разговор: да, да, вы
правы, Георгий - поэт! что касается поселка, Георгий большой, большой поэт!.. -
жаль только, что Люба говорила на немецком второй раз в жизни, а Башилов был уже
сильно не в духе, чтобы ее речь поправлять. Башилов молчал. А Люба, сбиваясь в
словах, теперь настаивала, что музыкант Башилов уже в грудном возрасте видел
пожары, такие полыхающие и свирепые пожары. На плохом немецком она говорила об
аварийщи-ках, о взлетающих резервуарах, об обгоревших людях, и очень скоро венцы
решили, что композитор родился, а также провел детские годы на линии фронта,
вблизи передовой. Они сделали скорбные лица. Когда Люба закончила, толстяк
виолончелист сказал, что война - это несчастье, большое несчастье.
Грех общий, и его, башиловские, мучения даже не мера его вины и уж конечно не
попытка свалить на песенников, которые стократ разрушают не ведая. И может, не
сам грех, а уж следствие греха, что музыка распалась на башиловых и песенников.
Что считаться!.. Когда возвращались, Люба к ночи уже крепко спала, а Башилов
вышел покурить в проход вагона, где с некоторых пор ему, много ездивше-му, так
хорошо думалось. Постукиванье скорых колес, дерганье на стрелках, но еще больше
полу-размытые во тьме ночные полустанки, с их суровой обыденностью и запахом
шпал, стали для Башилова некоторым замещением Аварийного поселка. Он стоял у
окна. Это не было изощренностью, это было связующей ниткой. А бессонница в
поезде и некоторая толика необъяснимой ночной тревоги вполне сопрягались со
складом башиловского мышления: в тот раз не прошло и получаса его одиночества,
как явилась замечательная мысль. Да, четвертую часть квартета он вовсе отбросит,
третью же, поселковскую, усилит и углубит еще больше, - горечь горечью, а музыка
музыкой. Пусть квартет станет трехчастным, что ж делать! Третья, а не иная часть
выросла в сильнейшую, и было ясно, что на ней, на мощной, и надо кончать.
Как-то исполняя с Гущиным свою скрипичную сонату, Башилов своеобразно ощутил
зал: вдруг показалось, что в концерте присутствует кто-то из поселковских. Было
это почти невероятно: камерный концерт, притом современный, довольно сложный, да
еще и в Ленинграде, но и при всей невероятности изволновался Башилов
необыкновенно. Пусть случайно, пусть билет был дан им в нагрузку, ну, мало ли
какими судьбами, но они здесь, здесь, они же так музыкальны, - вот что забилось
в башиловском возбужденном сознании. Зал затаенно слушал. Скрипка вела партию, а
Башилов поддакивал ей нарастающими аккордами и, готовый перейти к сольным
пассажам, все думал - вон там, в средних рядах, он или она наверняка там.
Следующая вещь была также его собственная, соната для фортепиано, - Башилов
несколько поспокойнел и играл, размышляя, что, может быть, не сам аварийщик, но,
может быть, кто из детей его, выросший, приехавший или даже перехавший в
Ленинград жить, пришел сегодня в концерт. Они так музыкальны, что и
подхлестывало, и будто бы поспокойневшая душа Башилова вдруг выдала чувственный
всплеск, который не столько окрасил по-новому мелодию, сколько придал ей
неравновесие, опасный и почти виртуозный взлет. Руки музыканта заработали с
предельной нагрузкой. Именно спасая вещь и сам спасаясь, Башилов сделал
непредсказуемое: ввел, чтобы уравновесить, новую тему и, оттеняя, гармонизировал
разработку на ходу, после чего соната приобрела еще одно небольшое аллегро, а
Башилов - славу своеобразного исполнителя.
- Ты, брат, как джазист импровизируешь! - сказал Кеша Гущин, который сонату знал
и когда-то перекладывал ее финал для скрипки.
- Нечаянно, - смеялся Башилов.
- Буду бояться с тобой играть, - качал головой скрипач. - Ей-богу, джазист!
И чем более мерещился стареющему Башилову удар сверху, взлетевшая и
кувыркающаяся в воздухе доска, которая падает, падает, падает и, наконец,
ударяет его в голову, в висок, тем более подтверждалось его чувство вины; он
винил и винил себя, но это не значило, что винил только себя. Жена композитора
рассказывала, что он не вылазил из кресла-качалки, но вдруг стал по субботам и
воскресеньям держать окно в кабинете своем открытым. Им лишь бы повторы, говорил
он раздраженно. Он говорил, что им нужно упрощение, примитив, это было всегда и
всюду. Фуга в церкви и танец на улице, а значит, всегда, даже и в церкви, они
хотели повторяющегося вдалбливания, едва лишь отрывались от праматери музыки. От
века к веку куплеты в театрах, марши на похоронах, танцы в парках и как
ослепительная белая вершина вдалбливающего развития - нынешний всемирный шлягер,
- им нужны повторы, повторы, повторы... Окно было тем не менее открыто.
- Опять! Каждое воскресенье я простужена, прикрой же окно, - говорила жена Люба,
- если даже и запоют что-то, это будет пьяная жуть и такая банальщина, что
первый же возмутишься...
- Если будет баналыцина, я прикрою.
- О господи, - говорила жена.
Сгущались сумерки, окно оставалось открытым, и Башилов хорошо укрывался, когда
ложился спать. В темноте стены сначала исчезали, а затем пропадали совсем. Мир
становился беспредметен. Люба с мужем не спорила, - быть может, засыпая, он все
еще ждал, что под окнами запоют, а быть может, ему казалось возле темного
раскрытого окна, что весь мир вокруг - это его поселок.
Ночью делалось слишком холодно. Жена Люба просыпалась; поеживаясь и дрожа, она
проходила к нему в кабинет и прикрывала окно.
6
Башилов приболел, и чувство вины достало его снова. Он тогда отравился в
ресторане вареными раками, жестоко промучился, но, хотя рвоты и тошноты остались
наконец позади, Башилов был все еще плох и лежал в постели при подскакивающей
внезапно температуре. Остаточная интоксикация преследовала приступами: слышались
ночные шаги, то вдруг собачий лай. К ночи обрушивался жар,
а жизнь казалась малонадежной, висящей на волоске. И Башилов вновь решил, что
виноват перед поселком. И что он лишь играл в прятки с совестью, но не
спрятался. Опыт не утешал своей общно-стью, и рискованная мысль, что композиторы
прошлого так же черпали и так же истощали лоно, не облегчала ноши. А счет
продолжался, счет давил, и как же было оплачивать, если из собственно сочиненных
Башиловым первой и второй частей нового квартета песенники не взяли ни ноты -
хитрецы, какой нюх! Зато из энергической финальной темы, что в третьей части,
разными и незнакомыми Башилову людьми были сработаны искристые жизнерадостные
песни, одна за одной, не менее семи штук; песни были талантливы, нравились, и
уже год за годом вся эта веселуха звучала с эстрады, по радио - и возвратным
обычным путем - глушила и добивала поселковскую стихию музыки. Из угла
надвигалась картина-сюр. Песенники были теперь единым и многоголовым живым
существом - головы их раскачивались, пели гаммы, а ночь тянулась как
бесконечная. Башилов мучился. Жар не покидал.
Он не понимал, где он; думал, что он в поезде и что едет туда, в поселок, -
больной, он подыма-лся с постели и в темноте пытался подойти к окну. Он
пошатывался. От жара шум в голове уплот-нялся в тихое постукивание и возникал
стук колес, - темень за окном походила на ту темень, что за вагонными окнами,
когда поздней ночью раздергиваешь белые занавески, а поезд на полном ходу.
Среди ночи, перемежаясь с мыслями о смерти, зародилось подозрение, что он в
долгу перед людьми поселка: он взял общее, взял и, значит, надо вернуть. Но как?
Возможно, что в самых разных возвратных движениях художников, в том числе и в
толстовском опрощении и возврате к земле, тоже была тягучая нота задолженности,
был долг, за которым скрыта боль. Он едва не задохнулся от откровения. Такая
мысль не должна была приходить к нему. Музыка слишком автономна, и всякая острая
мысль уже и рождается вместе и заодно с другой мыслью, уравновешивающей,
смягчающей первую. Так что он, музыкант, захвачен именно от внезапности, он
болен, он горит. Башилову вдруг показалось, что он поступит очень верно, если
поедет в Аварийный и разыщет там мальчиков и девочек с музыкальным слухом, с
возможностями развиваться.
Сознание оживилось: чтобы заниматься с детьми, он несколько раз в году будет
приезжать к ним, а в его отсутствие в Аварийном, хотя бы помалу, с ними будет
заниматься бабка Алина - бабка Чукреева, у нее такой слух! Горы будут стоять, а
трава взбираться на горы. Башилов встрепенулся, он даже и сел в постели. Ведь у
бабки и слух, и песни, и закваска старинного многоголосия - вот и недостающее
звено, что сцепит его умозрительную совестливую идею с реальностью, бабка Алина,
она! - можно ее уговорить, убедить, упросить, можно в конце концов привезти ей
подарков... Башилов лежал в жару, потел, лихорадочно говорил, все более и более
обогащая замысел подробностями.
- ...Я хотел бы, - объяснял он жене Любе, - чтобы там жили своей обычной жизнью
и плюс - занимались старым многоголосием. Пусть поют с детства. Даже и
небольшого детского хора будет достаточно. Поселок невелик - возникнет
микроклимат... Люба! Они бы подрастали и пели бы, как пели из века в век...
- Конечно, - говорила жена Люба.
- А бок о бок с поющими детьми жили бы взрослые.
- Конечно.
- Я должен вернуть долг поселку - ты слышишь?
- Конечно, - говорила жена Люба возле его постели, ночью. Она понимала, что он
болен, что он в жару и что мысли его поправятся, как только поправится он сам.
Стоило ли сейчас перечить? Да и пусть бы в конце концов он съездил в поселок.
После такой поездки Башилов возвращался невесе-лый, огорченный, даже и
потерянный, но, видно, раз в десять лет эта поездка, эта огорченность и эта
потерянность были ему необходимы. Люба была умная женщина. Люба была умная жена.
Она понимала, что, если муж хочет куда-то уехать, пусть едет, - главное, чтобы
он там не простудился.
Выздоровев, Башилов едва дождался лета - наиболее благоприятного времени для
поездки.
Хотелось побыстрее, и оттого ехал он невыносимо долго, дважды ночуя в мотелях и
почитывая перед сном беллетристические книги, какие обычно читал в поездках. Но
и читалось плохо. Когда же он пересек Волгу у Сызрани и впрямую, километр за
километром, стал приближаться к Уральским горам, он и вовсе занервничал.
Дороги стали неважные, мотель Башилов уже не искал, ночевал в машине, а
скапливающееся недовольство вдруг оборачивалось вновь против самого себя. Он все
повторял, что едет туда слишком поздно.
Когда болел, думалось легко. Зато теперь, за рулем, Башилову казалось, что в
машине он едет напрасно и что надо было ему, пожалуй, приехать простым смертным,
в поезде, и чтобы добирался он до поселка пеш и прост, усталый человек, а не
турист, чтобы плечи устали, ноги устали, чаю хочется, человек, отчего и пыль на
нем человеческая - не туристская пыль. Он нервничал. Уже в пути был знак,
Башилова остро покалывало предчувствие неудачи: вдруг исчезали слова, так
правильно, так честно, так совестливо заготовленные. Была отвратительная минута,
когда он уже предвидел, как пройдет эти три дома, что буквой П, как отправится к
гаражам и выйдет наконец на разговор с внучатым племянником Чукреевых и как тот
напрочь его не поймет, даже и вскрикнет:
"Детей в хор?! Еще чего!"
Башилов переспросит - разве плохо детям учиться музыке?
"А зачем?" - в свою очередь переспросит тот, и так легко, так быстро все
кончится - и слова распадутся. И подтвердится, что Башилов в ту ночь приболел,
был в жару, а планы строил как бы воздушные и возрасту своему не
соответствующие. Он даже обиду предвидел, когда в довершение внучатый племяш
Чукреевых вдруг посмотрит на Башилова вприщур, как на хитрого человечка из
столицы, который неясно, каким образом, но конечно же хочет обделать дельце и
нагреть на том свои тонкие музыкальные руки.
Однако дорога - это дорога, и, когда Башилов ехал туда, еще только подбираясь к
Уралу, был и другой знак, была замечательная минута: придерживая руль, он катил
не по асфальту, а утопая в белой пыли, в той самой, в которой когда-то тащились
первобытные полуторки, а еще прежде возы, и, быть может, прапрадед Башилова
заигрывал с его прапрабабкой, перекликаясь на медленно ползущих высоких возах, а
пыль внизу клубилась. Отклик на прошлое открылил. И сам собой пустился Башилов в
представления, обычные, когда человеку за пятьдесят и когда, пройдя зенит,
собствен-ное "я" мало-помалу растворяется во всеобщей людской судьбе, а горечь
неизбежной смерти исчезает. Сбавив скорость, он прищурил глаза, минута была
прекрасной: ему удалось представить на изгибе дороги те высокие возы, женщин в
белых платках и даже торчащие вилы с отполированны-ми светлыми черенками. Он
увидел жаркий-жаркий полдень, и шмелей, гудящих над возами, и прапрабабку,
лузгающую неторопливо семечки. Композитор сладостно млел, мягко держа руль и
правя по пыльной дороге.
Столов не было; на их месте в земле торчали остатки опорных столбиков, гнилых,
не достававших Башилову и до колена. От скамей тоже осталось мало: из шести
уцелела одна, при том что была полуповалена и одним концом лежала прямо на
земле. Был и бурьян. Клены вконец состарились. Башилов стоял около и курил.
Когда, пересекая междомье, незнакомые две женщины вышли развешивать белье, одна
из них прошла мимо и совсем близко от Башилова - он не удержался, он
поздоровался и спросил, дома ли сейчас бабка Алина, то бишь бабка Чукреева.
- Кто это? - женщина не знала. Расспросив и сколько-то подумав, она припомнила,
что бабка Алина уже пять лет как померла; она помедлила и припомнила больше -
бабка померла, но дед еще жив, дед еще и на завод ходит, помогает. Сейчас он с
вахтой... И только тут женщина поинте-ресовалась, с кем она говорит. "Я здесь
вырос..." - и Башилов коротко рассказал о себе, но женщи-на была из приехавших в
поселок всего только двадцать лет назад, из давно уж прижившихся здесь, однако
же не из старожилов: Башилова она не знала, не помнила. Так, слышала что-то. Она
подняла таз с бельем. Она не пригласила Башилова выпить чаю, не пригласила и
просто посидеть под крышей. Она только повторила, что старик Чукреев скоро
придет вместе с вахтой.
- Спасибо, - сказал Башилов.
Здесь встал бурьян, а основная тропа шла по междомью стороной - на расстоянии, и
старика Чукреева он признал лишь потому, что ждал; дед отпустил белую бороду.
Вахта прошла - Чукреев шел среди последних; Башилов окликнул:
- Семен Иванович...
Башилов назвался, и совершенно неожиданно дед Чукреев, подвижный и весь живой,
сразу сказал - да, да, Георгий, замечательно, что приехал, конечно, помню,
видишь, какая у старика память! И добавил: сейчас, мол, заводскую грязь смою
слегка да и спущусь - поговорим!.. И как-то странно, как-то слишком легко и
быстро узнал он Башилова - может, не узнал? Он назвал имя Башилова с той
легкостью, с какой называют, расставшись вчера или позавчера. Башилов сидел и
ждал в некотором недоумении; он ждал недолго: уже через три-четыре минуты тот
появился вновь.
Дед присел на корточки, а приезжий композитор сидел на том самом обломке
единственной скамьи; когда же Башилов предложил сигарету, старый Чукряй легко
ответил, что курит свои, нет-нет, он всегда свои - и правда, вынул сигареты. И
задымил.
- Может, заночевать надо? - спросил почти сразу Чукреев. - И пожалуйста! Хозяйка
у меня померла, места много.
- Я посплю в машине: привычный...
Отчасти Башилов уже заколебался, спать ли в машине (улыбнулся: вспомнил беленую
комнатушку, где спал в детстве).
- Как хочешь, - продолжал старик Чукреев. - А то - пожалуйста. И беру я побожески:
полтинник.
- Полтинник? - Башилов поднял глаза.
- Да. В городе-то рупь за койку берут. - Он цепко и просто смотрел на
композитора.
Башилов даже рассмеялся, фыркнул - да узнад ли ты меня толком, дедуля, а я ведь
Башилов, Жора Башилов...
- Ну правильно, - живо согласился дед Чукреев, - я и подумал, может, Георгий
заночевать захочет.
Башилов медленно и как бы размышляя произнес:
Я жил здесь когда-то. Я рос здесь когда-то.
На что дед Чукреев покачал головой:
- А это все равно.
И повторил: полтинник за ночь - это по-божески...
Докурив, дед выбросил окурок и ушел. Нет, это было удивительно, как быстро он
ушел, такой шустрый, улыбчивый, такой деловой старик. Башилов не рассердился.
Башилов тоже теперь улыбался - и удивленной, и прощающей улыбкой. Башилов
продолжал сидеть на обломке скамьи; дед выкурил сигарету куда быстрее его.
Возможно, дед Чукреев все же счел, что слишком сухо переговорил и расстался с
тем самым Жоркой Башиловым, которого когда-то порол крапивой. Дед высунулся из
окна и крикнул:
- Если чего надо, к внучатому сходи!.. Он там - у сарайчиков!
Крикнул и исчез. А Жорка Башилов, которому было за пятьдесят и который уже был
сильно сед, сидел и курил. Было тепло. Несколько мелких облаков не портили
высокого неба.
Внучатый - значило внучатый племяш, племянник. Башилов пытался вспомнить лицо
или хотя бы вычислить, кто бы это мог быть, но память ничего не сохранила.
Докурив, Башилов отправился к сараям, - сараи с некоторым даже размахом были
переоборудованы в гаражи, народ был там. Стояли там три, кажется, машины,
мотоциклы с колясками - намечалась и стоянка. Все это было отчетливо видно на
солнце. "Разжился аварийщик!" - подумал Башилов не без местнической гордости. Но
приостановился. Неудачная минута могла обернуться неудачей всего замысла.
Предчувствие кольнуло, но ведь есть встречи, которые зреют задолго и которые не
обойти; и более того, понять которые можно только в том случае, если идешь на их
поводу до конца.
Мужчина был лет тридцати или побольше, и, разумеется, Башилова он не знал.
Крепкий, ладный, он возился с мотоциклом: правил помятое колесо, а то вдруг
склонялся над мотором, который обдавал все вокруг резкими звуками и едким
белесым выхлопным дымом. Сначала Баши-лов деликатно постоял в стороне. Потом сел
на бревно: наблюдал.
Молодой мужчина как раз закурил, и Башилов, уняв некоторое волнение, подсел к
нему ближе, прикурил, после чего неторопливо и как бы даже меланхолично стал
рассказывать, что он, Башилов, здесь жил и бегал мальчишкой, но что теперь он
музыкант, ч
...Закладка в соц.сетях
