Жанр: Драма
Где сходилось небо с холмами
...ался прежнего
своего имени.
"Да, да, конечно, Георгий, я и на афише видел: "Георгий Башилов", - заторопился
исправиться тот.
А через год Кошелев, поменявшийся в Подмосковье, в знак благодарности пригласил
Башилова в ресторан, в котором теперь пел: как водится, композитора хотели
напоить, накормить, ублажить, Башилов же долго отказывался, кивал на занятость.
Однако и тут щемящая память об Аварийном поселке пересилила, Башилов ответил
согласием, выкроил время и посетил этот далекий загород-ный ресторан, кажется,
"Петушок". Против ожидания, композитору там понравилось. С женой и сыномшкольником
Башилов жил в каждодневных трудах, однообразно и, пожалуй,
скучновато, пресно, а тут, расслабившийся, он посидел за убранным столиком,
вкусно поел, а также и выпил. Гремящий лабудовый оркестрик и поющий Геннадий с
галстуком-бабочкой ему тоже в общем понравились, хотя не обошлось без привкуса
пошлости, особенно же в процыганских этих объявлениях, видно, вошедших у
ресторанных людей в моду.
- Для нашего гостя, известного композитора Георгия Башилова, исполняется песня
Ехал на ярмарку... - выкрикивали с пятачковой эстрады, отчего слюна у гостя
делалась во рту кисленькой и гнусной, однако оркестр гремел, Геннадий пел, а все
новые и новые люди шли танцевать, толпа входила в экстаз; было шумно.
Выбравшийся из кислого самоощущения Башилов увидел этих людей поближе: одни
подпевали и веселились, другие танцевали, притихшие в объятиях, счастливые и
музыкой и минутой. Он не обольщался. Он видел и тех, что совсем не вязали лыка,
жестикулировали, мычали и даже плохонько выявить себя не могли, не умели, чем
вдруг остро напомнили Башилову безголосого и страдающего дурачка Васика. Один из
них все лез в глаза; в конце он сполз со стула под стол и там, под столом,
плакал. Про него забыли. Вокруг него были только ноги, мужские и женские. Эти
вот горькие, застольные или даже подстольные слезы хотя и были, разумеется,
второго сорта, но ведь тоже слезы, тоже человеческие. И еще: как ни мало было в
гремящей песне, как ни ничтожно мало, крупиночка ее, музыки, все же таилась;
расплюснутая в угоду тексту, распятая, невнятно повторяю-щаяся на припеве и
гоняемая туда-сюда, она все же жила, и не было это лишь голым ритмом
аккомпанемента, не было сплошным свинством. Башилов сидел за столиком, курил. Он
уже ограничивал себя в куреве, это была третья за вечер. Башилов думал: музыка -
это музыка, и разве я такой уж высоколобый? или сноб?.. Он как бы пинал себя все
усиливающимися пинками: а разве, мол, я не хочу написать песню или музыку к
лирическому фильму? Разве я не хочу сделать тепло простому человеку, который
устал, наработался, который настоялся к тому же в очередях и которому недосуг
искать и находить изыск в моих сонатах и трио?.. Так или почти так думал тогда
композитор.
Песни были написаны в течение полугода. Башилов не перешел в ряды
приспособленцев фольклористского толка, не стал он, разумеется, и песенником, но
несколько он написал; среди них были удачные.
Конечно же, истинные музыканты судачили в тот год о том, почему, порывая с
традицией (что еще вчера была модой), Георгий Башилов вывел из нового своего
квинтета сопранный саксофон, заменив его еще более традиционным фортепьяно; да,
музыканты судачили, спорили, восторга-лись, но куда большее число людей,
неизмеримо большее, пусть даже совсем не музыкантов, восторженно приняло в тот
год новую появившуюся песенку Тополя меня помнят мальчишкой. Эстрадники
подхватили сразу же. Радио распевало Тополя беспрерывно, и уже студенты пели в
электричках ее под гитару. Совестясь, да и просто на всякий случай, Башилов
загодя все же взял себе псевдоним.
Две из них, из песен, как знак земляческой привязанности и любви, он подарил для
первого исполнения Геннадию Кошелеву, когда же обе они произвели впечатление и,
что называется, прозвучали, Геннадий с ними впервые в жизни попал на радио; он
их там спел, записал, а единожды просочился даже и на голубой экран в
специальную передачу о новых растущих певцах: это было счастьем, нечаянным
счастьем! Больше его никуда не приглашали, но Кошелев уж и тем был потрясен.
Теперь он знал, что жизнь прошла не напрасно. Он твердо знал, что, как бы ни
опускался, у него до конца дней будет теперь что ответить знакомцам и
знакомицам, тычущим в его сторону пальцем. Он долго не мог прийти в себя.
Ошалевший, он беспрерывно в те дни звонил ("Нет, - говорил ему Башилов, - не
могу, никак не могу..."), зазывая композитора в ресторан, где его будут угощать
каждый день и где каждый день ему будут петь песни, а если шлягерная музыка
противна, он Георгия Башилова и тут вполне понимает: он приглашает Георгия
Башилова в понедельник или, скажем, в среду, когда оркестр не работает и когда в
ресторане совсем тихо, - можно просто посидеть покушать. Башилову приглашения
стали в тягость, он и слышать не хотел про "Петушок".
За окнами тогда кропил дождь. После одиннадцати в пустом и полутемном
ресторанном зале, при одной лишь несильной люстре, его угощали Геннадий и два
его лабуха с гитарами и саксофоном, немножко пьяненькие и сильно счастливые
гостем. Рядом с ним, крутясь, подсаживались и тоже пробовали хрипленько подпеть
молоденькие официантки, иногда вдруг милые. С улицы в окна заглядывала, даже
тарабанила, какая-то молодая пара без зонта, умоляя, чтобы пустили внутрь.
Пустые столики и емкая полутьма ресторана создавали настроение, время не
двигалось, было тихо, и Геннадий, сидя за столом, пел совсем негромко.
Чуткий, он не надоедал, не лез с башиловскими, с теми песнями, и лишь в ряду
прочих он как-то спел одну из них, спел вдохновенно. Башилов был под хмелем,
спросил: знает ли Геннадий, как эта песня возникла?
Расслабившийся, он повторил:
- Знаешь ли, откуда она?
- Конечно, - с готовностью ответил Геннадий. Он как бы выдернул из рук лабуха
гитару, побренчал, а затем, аккомпанируя, чистым и без хрипа голосом пропел
маршеобразное вступление Второй виолончельной сонаты. Он совсем неплохо выявил
соотношение тональностей, а ведь они несли характер. А затем - что было куда
более удивительно! - он пропел отдаленный прообраз этого вступления, мелодию
поселка, которую Башилов отчасти уже и забыл.
- Молодчина! - похвалил Башилов.
Слово упрощает, и если Башилов говорил, что "использовал мелодию поселка", это
не означало, что он и впрямь вплел некую мелодию в ткань музыки: речь не шла о
некоем заглядывании в сборник поселковского мелоса, ни даже в память, речь шла о
довольно сложных фольклорных усечениях, когда, репризно усиленная, вдруг
возникала завораживающая, заклинающая башиловская музыка; не без пышности в
статьях писали, что музыке присуще то долгое раздумье, которое прежде всего
мучительно, какому бы веку человек ни принадлежал.
- Молодчина!..
От похвалы просиявший и молниеносно опрокинувший в рот стопку, Геннадий запел
теперь сохраненные памятью поселковские голосовые ходы той же темы; он пел и
ясно наслаждался ускользающей, отмирающей полифонией; Башилов же, покуривая,
думал о чуткой его музыкальности, о том, что голос простенький и несильный, а
жаль. Башилов расслабился, выпил еще; кажется, он выпил много, и уже с
подробностями он рассказал вновь о посещении поселка, в частности о крикливой
Василисе-старой, по мнению которой оба они, музыканты, сосут из родных мест
соки.
- Это про меня ведьма кричала. Про меня. - Геннадий смеялся, а Башилов покачивал
головой - не только, мол, про тебя.
Вспомнив больше, Башилов сказал:
- А знаешь, Гена, они перестали петь именно те песни, которые я хорошо играл...
Удивительно?
И вновь Геннадий поразил: он ответил, что это совсем неудивительно, что вот
сейчас, к примеру, он только что спел праоснову башиловской песни - и что же? -
а то, что рядом с башилов-ской она как-то потускнела, постарела, и петь ее как
отдельную песню теперь, конечно, не хочется.
Башилов спросил, уже больше доверяя его музыкальности:
- Почему, Гена?
- Был бы певцом, сразу бы почувствовал.
- Я пел мальчиком...
- Написав песню, ты собрал с молока самые легкие сливки. Мужики и бабы начинают
петь вроде бы свое, поют, но твоя-то удобнее для пения, мастеровитее; она встает
им поперек горла - сбивает, заворачивает в свое русло...
- И что же?
- Они или немеют, или поют твое...
Разговор прервался, так как Геннадия позвали попробовать шашлыки, да, в ночное
время шашлыки уже второй раз готовились специально для гостя. Гость же
(напомнили!) неожиданно впал в мрачность: в сущности, Башилову было неприятно,
что Геннадий так легко понял и тем более так легко и просто отнесся к тому, что
болело, - когда выхватываешь из пьяных рук гитару, пой, но не поучай. Кругом
Башилова в полумраке стояли пустые столы. Тихо... Музыка не подымается
ступенькой выше, если заигрывает с формами, из которых ушла жизнь. Мысль
Геннадия ясна и не без глубины, но распорядился он давней башиловской болью, как
шашлыком, как девицами. Башилов недовольства не выказал, но слова маленького
певца сделались той каплей, что точит и точит.
Он слышал их голоса - да, древесный уголь, да, привезенный!.. а глаза для
чего?.. а чтобы мясо не сгорело, кропите водой!..
Известность Башилова в музыкальном мире к этому времени заметно выросла,
давались авторские концерты, а уж камерные ансамбли за композитором следили
неотрывно и уже в год написания спешили дать жизнь его сонатам и трио. И
начавшееся расхищение его музыки песенниками было также своеобразным признанием.
Но ведь так или иначе его музыка шла к людям. Популяризация вовсе не презренна,
а даже необходима, и Башилов, сын двухэтажных облупленных домишек, это вполне
осознавал. Так было, так будет: более всего композиторы-песенники черпают из
классики, но, если современник чего-то стоит, как не взять у него. Он вспомнил:
в поезде, за чаем, когда он ехал в Киев, - он тогда же, за чаем, исполнявшуюся
по радио песню узнал и улыбнулся. Сложными ходами искусства он, Башилов, создал
на основе поселковского мелоса квинтетное скерцо, из которого, в свою очередь,
предприимчивый и талантливый песенник сотворил свой маленький шедевр. Песня и
впрямь была неплоха, и в поселке грузную глубинную песню-праматерь, надо
полагать, петь больше не станут, зато начнут петь именно эти вот куплеты
песенника; круг замкнулся. Башилов давным-давно не играет на гармонике, он
больше не сочиняет песен, но его музыка все равно бьет и бьет по поселку.
- Я поеду, пора.
- Геннадий сейчас же придет...
Но гость с неожиданной посреди ночи твердостью повторил, что поздно, что ему
пора, и, не дождавшись вторых шашлыков, отбыл.
Когда несколько лет спустя Башилов решился навестить поселок, он предвидел, что
перво-родных песен уже не услышит, и сказал жене: "Еду на песенные руины". А
она: "Скучно не будет?" Он не сразу ответил, думая как раз о музыке,
выпорхнувшей из его квинтета и опосредованно, через эстрадников и радио,
несомненно, уже добравшейся туда. Ласковый и чувственный шлягер уже зазвенел,
зазвучал в двухэтажных домишках, расположенных буквой П, зазвучал, и запомнился,
и остался в ушах их надолго, иначе что это за шлягер. Песенник - это миллионное
тиражирование, с которым не может тягаться живое пение. Техника добралась, они
не пели, а заводили пластинку, они врубали на всю громкость, после чего чужой и
сладкий голос певца заливал пространство междомья.
"Скучно не будет?" - и тогда Башилов зазвал с собой жену, быть может, именно
потому, что ехал на песенные руины. Ему стукнуло сорок, он был в самом соку и
ехал показать ей следы былого. Они отправились на машине, отчего еще более их
поездка с самого начала стала похожа на туристическую: в пути много
фотографировали, осматривали, заодно же бросали своим приятелям открытки в
каждом месте, где ни случился ночлег, - от столицы до Урала на своих колесах!..
Едва появились отроги гор, Башилов уже рассказывал жене, как странны бывают эти
горы зимой или в дождь, сточенные, смягченные в вершинах Уральские горы. Погода
обещала быть устойчивой. За машиной хвостом тянулась жаркая белая пыль. (А
песен, конечно, не будет.) Жена разглядывала, как ближе к югу горы делались
плоскими и высились вовсе без гребней, холмы как холмы. "А в долинах весной,
конечно, тюльпаны! А воздух самый целебный!.." - восхищался Башилов, стараясь
притом восхищение не испытать, но передать ей. Левой рукой он удерживал руль,
правой показы-вал. Отстраняясь рассказа ради от родства с местом, он был, в
сущности, гидом, нет, нет, скучно не будет.
В трех домах по-прежнему шла жизнь, люди ходили, здоровались, выглядывали из
окон.
А под кленами было опустевшее место - один скобленый дощатый стол исчез совсем,
другой свалился набок, растеряв половину досок, и лишь третий, последний стол
кое-как стоял, стар и трухляв.
- Здесь они пели, - говорил Башилов жене, неожиданно для себя продолжая
держаться турист-ского тона, который и впрямь легче и быстрее давал смириться с
уходом былого. Башилов словно бы знал все наперед: знал, что столы ветхи, что
скамьи гнилы и что песен здесь больше не поют, но словно бы не ветхость и не
отсутствие поселковского пения были сейчас главным, а та простецкая возрастная
истина, что все проходит и уходит. Мудрость, но не горечь. Башилов явно спешил
показать жене, и было понятно, почему он спешит, не печалящийся, но словно бы
спохватившийся, что и трухлявые-то они, эти столы и скамьи, не вечны, что и
шаткие, прогнившие, они тем уж хоро-ши, что как-то устояли и стоят. Башилов
трогал рукой - ведь стол, ведь стоит и ведь без обмана, есть чего коснуться
ладонью, и ведь совсем скоро приедет, может быть, другой человек, придет,
притащит-ся, пыльный, но ни коснуться, ни показать ему будет нечего. Время от
времени Башилов просил, чтобы и жена коснулась стола ладонью.
- Вернувшись с вахты и помывшись, вот здесь они садились... Огромные люди, они
ели, они пили чай, чашку за чашкой неторопливо и долго...
- Ты рассказывал, что на поминках пели - тоже здесь?
- Здесь! Все здесь! - И Башилов широко развел руками, приглашая жену представить
себе, домыслить сидящих за столами, за длинными вот этими столами, там и тут
людей. Он тотчас же и рассадил их. Он пояснил, что мальчик с гармоникой сидел
обычно тут, а там - мужчины, а там - женщины с высокими голосами. - Покойник? -
он переспросил. - А покойник в это время был, разумеется, на кладбище. Ты
думаешь, что поминки - это когда покойник на столе? Нет, нет, дорогая, поминки
сразу же после похорон. - Он, Башилов, с детства пел на поминках и спутать никак
не может - ты уж извини. Нет, нет, факельщик - это из кино, никаких факельщиков
у нас не бывает, у нас просто много пьют, много едят, ну и поют тоже.
Клены также состарились; при такой жаре их чахлая тень не защищала святого
места. Но Башилов и Башилова не уходили - жена была под широкополой шляпой, а он
держал над головой от солнцепека газету, другой рукой он взмахивал, поясняя свои
слова, свои чувства. Их не разделило. Как бывает в доброй семье, утраченное
одним утрачивает и другой; жена Люба на глазах теряла эти столы, эти скамьи и
постаревшие клены с чахлой тенью.
А из дома, что слева, показалась не торопящаяся старушка: шла к ним.
Острым глазом Башилов признал в ней тетку Чукрееву, правильнее было бы говорить
"бабку Чукрееву", так сильно она постарела; все же это была она.
- Чьи будете?
- Баба Алина, а ведь вы не узнаете - это я, Георгий.
- Ой! - Она всплеснула руками.
Узнав, бабка Чукреева быстро-быстро заговорила, предлагая пройти к ней в дом.
"Ой, да какая ж у тебя жена! Ой, да прямо красавица!.." - причитала она и опять
звала к себе в дом, но Башиловы не шли. Они объяснили старушке, что они
закоснелые путешественники и что приехали они на машине, как будто это снимало
разом и гостеванье, и вопрос о ночлеге. Они сказали, что совсем ненадолго,
проездом. Старушка не поняла. Но кивнула. Будем ли, спросила она, пить чай, и
кликнула.
Она еще раз кликнула высоким голоском, по-птичьи, после чего из дома выползла на
солнцепек и подошла к кленам вторая старушка - с чайником в руках. Солнце ровно
жгло и старушек, и чахлые клены, и горы вдали. "Но чай здесь все-таки пьют!" -
подмигнул Башилов жене. Он все отмечал, такой наблюдательный. И когда бабуля
Чукреева принесла на всех стаканы, Башилов, тут же воскликнув, отметил очевидное
отсутствие размаха и упадок - четыре стакана, что за скудный чай?! - на что они,
старушки, закивали, да, да, и с чаепитиями уж все кончается, жизнь кончается,
чай тоже. Вдвоем-то они, старые, и чаевничают. Обе вздохнули. Обе сказали, что
старики сгорели да померли, а ведь у молодых все по-своему, по-иному.
- Столы повалились, - сокрушался им в тон Башилов.
- Энтот вон пока не повалился, мы за него осторожно и садимся - с краешку...
С краешка все четверо и сели, жена Башилова обмахнула, прежде чем сесть, шаткую
старую скамью от пыли. Чай пили медленно. Чай был вприкуску.
Пересекая междомье, изредка проходили поодаль обитатели домов, жильцы, сильно
обновивши-еся временем, - незнакомые или совсем молодые; некоторые поднимали на
приезжих глаза. А бабка Чукреева, бабка Алина, все рассказывала - вдвоем, мол,
пьем чай, так же вдвоем и песню иной раз, старушечьи песни слушать слушают, но
только уж никто не подтянет. Чай вдвоем, песни вдвоем... Старухи пустились
вспоминать о том, что за люди были в прошлом, как и при каких пожарах сгорели
они, а Башилов, возбуждаясь все больше, словно бы подкидывал и подкидывал
старухам имена:
- А Король?.. А Ахтынский, какой же силач, какой же мужик был!
- Сгорел, - кивали старухи; обе они не знали, зачем он явился вспоминать столько
лет спустя, но знали, что, стало быть, такое ему уже нужно: явиться...
Припоминая, они теперь взаимно подстеги-вали друг друга забытыми именами и
незабытыми датами, а башиловская Люба слушала их восклицания с блуждающей
рассеянной улыбкой.
Обернувшись к жене, тронув ее за локоть, Башилов шумно вздохнул:
- Да-а, не застала... не повезло тебе. И старухи понимающе закивали - да уж, не
застала, времечко-то идетъ и идеть.
Стариков совсем мало, сообщили, они, а Галка Сизова вышла замуж и куда-то
уехала; и она тоже, подумал Башилов. Он допил чай. Его вдруг поразило, что без
изъятия и пропусков уже все здесь было осмотрено - так много, а так оказалось
мало!
Он даже смутился отчасти. Он подумал, что жена, вероятно, тем более уже давно
скучает: горы невысоки, междомье, чахлые клены да две старухи за чаем - что еще
тут смотреть?.. Жена Люба как раз и взглянула на Башилова, нет, нет, чуткая, она
ни в коем случае не поспешила сама и не поторо-пила его, не встала из-за стола.
Она только взглянула - помоги, мол, и подскажи, как и что полагается делать
дальше, если все осмотрено?.. Башилов и сам был удивлен не меньше: он считал,
что здесь всего было так много. Он не понимал, каким образом оно целиком
уложилось в час-полтора времени.
- Эй! - крикнула бабка Чукреева.
Из левого дома на солнцепек вышел старик Чукреев, тот, что в прошлый приезд,
почти двадцать лет назад, стелил Башилову постель и укладывал его спать как
родного. Башилов встрепенулся. Башилов немедленно встал и уже заранее улыбался
встрече, но бабка Алина тут же, и притом решительно, предостерегла - не ходи,
мол, за ним и не трогай. "Почему?.." - "Не надо". Башилову дали еще чашку чая.
Оказалось, что старый Чукряй впадает в детство. "И нервный очень, -
предостерегла бабка Алина, - а в эти дни прямо-таки кусается, подлый, если его
тронешь..." Стелили постель, ставили на стол молоко, укладывали спать у
открытого окна, - в облике старика все это теперь проходило мимо и дальше,
дальше...
В некотором раздумье, не поехать ли, не пуститься ли в обратный путь сейчас же,
пока не сделалось тоскливо, Башилов стоял и трогал рукой ствол клена. Чаем он
налился по самое горло. Жена Люба разговаривала со старушками.
Она разговаривала с ними оживленно и с некоторым интересом, но конечно же дай
Башилов знак, она тут же изготовилась бы с ними проститься. Выискивая хоть чтото,
Башилов прошагал к дальнему поваленному столу и присел на его старые доски:
тут он сидел мальчиком и пел. Башилов поднял голову чуть выше и чуть завалил
набок, как делают все мальчики в детстве. Небо было голубое, без единой морщинки
облака. Он смотрел на пригорок-холм, смотрел на степную траву - что-то
высвобождалось в душе, но высвобождалось тускло, немо.
По мысли же, куда ни воткни взгляд, должна была возникать музыка: пространство
должно было легко и само собой отзываться. Уподобляясь, он не только заваливал
голову набок, но и щурил глаза, чтобы они были меньше, моложе, вот холмы, трава,
вот сейчас должен вступить мужской хор, потом женщины, а тогда и взовьется над
ними всеми голос мальчика. Башилов всматривался: он как бы цеплялся за
шероховатости пространства, взывал, но перед ним расстилались онемевшие холмики.
Он только и слышал, как стучит в висках.
- Георгий! Ты что там? - позвала жена.
Она сидела в десяти шагах за ветхим, единственным здесь столом. Теперь было
видно, что ей скучно со старухами.
- Сейчас...
Он смотрел туда, где сходилось небо с холмами. Эта врезавшаяся в память
волнистая линия жила в Башилове постоянно. В больших городах и в малых, в Бухаре
и в Киеве, стоило закрыть глаза, линия холмов рождала мелодию еще раньше, чем он
успевал о чем-либо подумать. Но, кажется, волнистая эта линия плодоносила именно
в воспоминаниях и только в воспоминаниях. Он ее унес. И здесь, наяву, эта
местность уже ничего не рождала. Она была выпита, как бывает выпита вода,
водица, которой и было-то немного. Духовная пыльца облетела тогда еще и как бы
переселилась, перешла в мальчика Жору, где и жила, объявляясь в музыке и
музыкой, - сами же холмы, и рисунок горизонта, и дорога, и темные купы шиповника
музыки больше не рождали. "Все высосал..." - подумал Башилов; ему было жаль и не
жаль этот онемевший пейзаж.
- Георгий, - позвала жена.
Башилов встал с досок. Отряхнулся - да, да, он готов ехать. Когда он встал,
доски старчески скрипнули.
Они оба были готовы ехать, но задержались еще, так как на заводской территории
вдруг начался пожар, не самый большой, а все же настоящий аварийный пожар, остро
напомнивший детство. Огонь и вода опять ехали значащими, время скакнуло для
Башилова вспять, а жена Люба смогла увидеть то, о чем не раз слышала. Их и здесь
не разделило. Они досмотрели до конца - Люба взволновалась, сделалась очень
возбужденной, а было уже поздно, темно. Составив из сидений плоскость, они
заночевали в машине. И ранним утром уехали.
5
Что он там успел, что высосал-выпил, два-три глотка? Но тогда шлягеры - это же
насосы, откачивают сотнями кубов и разрушают, корежат, богатеют, держат голову
высоко, подменяя собою суть и себя же невольно за суть принимая. Мы хоть мучимся
своей долей вины... Глаза знающего сами собой смотрели туда, где вертикальные
линии труб оттенялись длинным строением, одноэтажным, вытянутым, с металлической
серебристой крышей; там начинались пожары. Считалось, что раз в год возле
компрессоров воздушная струя своим напором ударяла мелкие камешки друг о друга,
высекая искру. "Смотри!" - говорил Башилов жене. Она не понимала. "Смотри!
смотри!" - тыкал он пальцем: в одном из окон этого длинного одноэтажного
строения выбивались тонкие струйки пара, что и было началом. Струйки то пшикали,
то медленно курились, вроде бы невинные, восходящие к небу струйки. Фиу-фиу-фиуфиу-фиу.
- Куда же смотреть? - Люба только и видела двух мужчин в касках и в ватниках,
тянув-ших белые шланги. Казалось, они были не на месте, казалось, они с шлангами
топтались впустую и не замечали этих нервных струек белого дымка, похожего на
пар. Струйки тем временем сгущались, стали клубиться, и одно окно в строении
вдруг глухо лопнуло, после чего взамен белого пара оттуда вырвались черные
угольные клубы дыма, а с ними целый рой искр. "Ой!.." - вскрикнула жена, и
теперь она знала, куда смотреть.
Зазвенело еще одно окно, но звук был совсем иной; так как стекло окна выбили
изнутри. Оттуда высунулась башка и заорала: "Топор!.." - и опять заорала, и
почти сразу подала туда топор метнувшаяся на крик женщина в робе. Женщины в
робах только тут и стали заметны. Они сидели на скамеечке рядом с готовым
взлететь на воздух вытянутым серебристым строением. Они сидели лицами к пожару,
затылками к Башилову и его жене. Их было шестеро. Они сидели и как бы ждали
минуты своего участия - подать, помочь.
Пламя взметнулось, и, перекрывая звуки лопающихся стекол, возник характерный
рокочущий звук - пламя скрылось, затем взметнулось вновь. Огромное, оно как бы
встало на дыбы. Жена не знала, но Башилов знал, что из растрескавшихся труб
вылились лужи нефтяных полупродуктов и огонь добрался до них. Ого, полыхает!..
Это левей! И вон горит! И вон! А кто ж ему мешает, когда ветер да сушь!.. Ого,
как пошло! Как полыхнуло! Глянь-ка, уж и завода не видно! - завод было видно, но
в голове Башилова звучали крики прежних лет, спрессовавшиеся в возбужденные
мальчишечьи возгласы, а также всхлипы малосильных и не участвующих старух,
стоявших вот на этом самом пригорке, - голоса прошлых пожаров.
Когда высота пламени делалась сравнимой с высотой труб, казалось, весь завод и
впрямь сейчас взлетит, однако отчасти то был оптический обман: пламя было
впереди и все собой закрывало.
Башилов оглянулся: обе старушки да он сам с женой - только они и смотрели.
- Смотри! Смотри! - Теперь жена дергала Башилова за рукав: ей стали понятны те
двое, что суетились с шлангами сзади строения.
Топоча сапожищами, яростно, мужики кинулись с шлангами к боковой линии огня:
направив медные сверкающие патрубки, они разом вонзили две струи воды, смешанной
со спецпеной, - и, почти вскрикнув от боли, пламя выдало белые пышные клубы. Оба
орали. Через жуткий гуд пламени доносились их жуткие матерные слова, которые
сейчас совсем не удивляли, - слова были на точном своем месте. Женщины
поднялись. Теперь стало видно, что женщины вовсе не сид
...Закладка в соц.сетях
