Жанр: Драма
Бэббит
...своего тела. "Странно! Отпуск мне
ничуть не пошел на пользу! - жаловался он. - Поль скачет, как жеребенок, а я стал еще
нервнее, еще раздражительней, чем до приезда, честное слово!"
В Мэне он пробыл три подели. К концу второй недели он стал чувствовать себя
спокойнее, больше интересовался окружающим. Он затеял экскурсию на гору Сэчем и хотел
провести ночь на берегу озера Бокс-Кар. Несмотря на странную слабость, он повеселел, как
будто кровь очистилась от какого-то ядовитого возбуждения и стала здоровой и свежей.
Бэббита даже перестала раздражать влюбленность Теда в официантку (его седьмая
любовная драма за последний год), он ловил с ним рыбу, с гордостью обучая его забрасывать
крючок в осененную соснами тишину озера.
К концу отпуска он уже вздыхал: "Только начал как следует отдыхать, черт возьми! Но,
ей-богу, я уже чувствую себя гораздо лучше! И год, наверно, будет замечательный! Может
быть, меня даже выберут председателем Всеобщей ассоциации посредников по реализации
недвижимости вместо какого-нибудь старого, изъеденного молью ворчуна вроде Чена Мотта".
На обратном пути каждый раз, когда он выходил из купе в курительный салон, он
чувствовал себя виноватым, что оставляет жену, и сердился, что она принимает это сознание
вины как должное. Но тут же все заслоняла мысль: нет, год будет чудесный, великолепный,
отличный год.
12
Возвращаясь из Мэна, Бэббит не сомневался, что стал другим человеком. Настроение у
него было самое радужное. Тревожиться из-за дел не стоит. Надо иметь больше "интересов" в
жизни - ходить в театры, заниматься общественной деятельностью, читать. И вдруг,
докуривая особенно крепкую сигару, он решил, что надо бросить курить.
Он изобрел новый, безотказный способ. Он перестанет покупать табак, значит, надо будет
одалживаться, и, конечно, он постесняется одалживаться слишком часто. В припадке
добродетели он вышвырнул портсигар в окошко курительной. Вернувшись в купе, он без
особого на то повода очень ласково заговорил с женой. Он восхищался собственной
непорочностью и решил, что "это чрезвычайно просто: дело только в силе воли". Он начал
читать в журнале научно-детективный роман с продолжением. Через десять миль ему
захотелось курить. Он вобрал голову в плечи, как черепаха, ему стало не по себе, он пропустил
две страницы романа и не заметил этого. А когда проехали еще пять миль, он вскочил и пошел
искать проводника: "Послушайте, как вас..." Джордж, нет ли у вас... гм-ммм... - Проводник
терпеливо ждал. - Нет ли у вас расписания?" - докончил Бэббит. На следующей остановке
Бэббит вышел и купил сигару. И так как это должна была быть последняя сигара до приезда в
Зенит, он докурил ее до самого конца.
Четыре дня спустя он снова вспомнил, что бросил курить, не его так захватили
запущенные дела в конторе, что он тут же об этом забыл.
Потом он решил, что бейсбол - отличное времяпрепровождение. "Бессмысленно
работать как вол, без передышки. Буду ходить на стадион три раза в неделю. А кроме всего,
надо поддержать команду нашего города!"
Он ходил на состязания, поддерживал свою команду к вящей славе родного Зенита, вопя
что есть мочи "молодчага!" - или "мазила!". Он в точности следовал ритуалу: носил на шее
бумажный платок, потел, ухмылялся во весь рот, пил лимонад прямо из горлышка. Он
присутствовал на состязаниях три раза в течение одной недели. Потом он пошел на компромисс
и только следил за таблицами, которые вывешивались редакцией "Адвокат-таймса". Он стоял
перед доской в самой гуще потной толпы, и когда мальчик записывал на ней достижения
Большого Билла Боствика, Бэббит говорил совершенно незнакомым людям: "Неплохо! Чистая
работа!" - и торопился назад в контору.
Он честно верил, что любит бейсбол. Правда, за последние двадцать пять лет сам он ни
разу в бейсбол не играл, разве что у себя во дворе, с Тедом, и притом очень осторожно и строго
ограничив время - ровно десять минут! Но эта игра была в обычае у его клана и давала выход
кровожадным и пристрастным чувствам, которые Бэббит именовал "патриотизмом" и
"любовью к спорту".
Подходя к конторе, он все больше ускорял шаг, бормоча себе под нос: "Надо
поторопиться!" Вокруг него весь город спешил только ради спешки. Люди в машинах обгоняли
друг друга в потоке спешащего транспорта. Люди спешили догнать трамвай, хотя следующий
шел ровно через минуту, и в спешке прыгали из вагона, кидаясь на тротуар, чтобы ворваться в
здание и влететь в спешащий лифт. Люди в закусочных спешили проглотить еду, которую в
спешке жарили повара. Люди в парикмахерских подгоняли: "Ну-ка, побрейте поскорее, я
спешу!" В лихорадочной спешке люди старались избавиться от посетителей в конторах, где
висели плакаты "Сегодня у меня занятой день" и "Бог создал весь мир в шесть дней,
постарайся выложить все, что надо, в шесть минут!" Люди, заработавшие в позапрошлом году
пять тысяч, а в прошлом - десять, напрягали все силы, все свои измученные нервы и
иссушенные мозги, чтобы в этом году заработать двадцать тысяч, а люди, вышедшие из строя
после заработанных двадцати тысяч, торопились попасть на поезд, чтобы второпях отдохнуть,
как рекомендовали им торопливые врачи.
И среди этих людей Бэббит тоже торопился в свою контору, где делать было нечего, разве
что следить, чтобы все его служащие поторапливались.
Каждую субботу после обеда он спешил в свой загородный клуб, спеша сыграть девять
лунок в гольф, чтобы отдохнуть после недельной спешки.
В Зените для Преуспевающего Гражданина принадлежать к загородному клубу было так
же необходимо, как носить белый воротничок. Бэббит был членом загородного клуба Гольф и
Отдых, который помещался в красивом сером доме с широкой террасой на крутом, поросшем
ромашкой обрыве над озером Кеннепоза. Существовал еще другой загородный клуб,
Тонаванда, к которому принадлежали Чарльз Мак-Келви, Хорэйс Апдайк и другие богачи,
завтракавшие не в Спортивном клубе, а в Юнионе. Бэббит что-то слишком часто объяснял: "Я
бы ни за что в жизни не перешел в Тонаванду, даже если бы не жаль было выкинуть сто
восемьдесят монет на вступительный взнос. У нас в Отдыхе народ замечательный, просто
славные ребята, и самые хорошенькие женщины в городе, милые, остроумные, да и партию
умеют сыграть не хуже мужчин, - а в этой Тонаванде одни зазнайки, расфуфыренные по
нью-йоркской моде, чай пьют. Слишком много претензий! Нет, я в эту Тонаванду не ходок,
даже если бы мне... словом, ни за что не пойду!"
Сыграв пять-шесть перегонов в гольф, он отдыхал, сердце, издерганное никотином,
начинало биться ровнее, и в голосе появлялась медлительность и напевность, свойственная
сотням поколений его крестьянских предков.
Не реже чем раз в неделю мистер и миссис Бэббит вместе с Тинкой ходили в кино. Они
больше всего любили кинотеатр Шато, на три тысячи зрителей, где оркестр в пятьдесят человек
играл попурри из опер и "сюиты" под названием "День на ферме" или "Ночной пожар". В
круглом мраморном зале красовались бархатные кресла с вышитыми гербами, на стенах висели
подделки под средневековые гобелены, а на золоченых, увенчанных цветком лотоса колоннах
сидели пестрые попугаи.
Каждый раз Бэббит выражал свое восхищение кинотеатром Шато, восклицая: "Все-таки
здорово!" - или: "Нет, ото заведеньице никому не переплюнуть!" И, глядя на смутно серевшие
в темноте головы тысяч зрителей, вдыхая запахи хорошей одежды, тонких духов и жевательной
резинки, он испытывал то же чувство, как в тот день, когда, увидев высокую гору, впервые
осознал, какое огромное количество земли и камня предстало его глазам.
Бэббит любил кинокартины трех сортов: такие, где хорошенькие купальщицы показывали
голые ножки, такие, где полисмены или ковбои усердно стреляли из револьверов, и такие, где
смешные толстяки ели макароны. С глубочайшей сентиментальностью, от которой щипало в
носу, он улыбался каждому кадру, где появлялись щенки, котята или пухлые младенцы, и
плакал при виде смертных одров или старых матерей, которые терпеливо ждут в заложенных и
перезаложенных домишках. Миссис Бэббит предпочитала картины, где молодые красавицы в
изысканных туалетах ходят меж декораций, изображающих гостиные нью-йоркских
миллионеров. Что же касается Тинки, то она любила или делала вид, что любит все, что
навязывали ей родители.
И все эти виды отдыха - бейсбол, кино, гольф, бридж, катание на машине, долгие беседы
с Полем в Спортивном клубе или к ресторанчике "Добрый Старый Английский Бифштекс" -
были необходимы Бэббиту, потому что для него начинался год такой лихорадочной
деятельности, какой он никогда раньше не знал.
По чистой случайности Бэббиту удалось выступить на собрании ВАПРН, как сокращенно
именовали из поголовного пристрастия к таинственным и внушительным сокращениям эту
организацию, которая была не чем иным, как Всеобщей Ассоциацией Посредников по
Реализации Недвижимости, то есть объединением маклеров и агентов, занимающихся
продажей недвижимого имущества. Ежегодное заседание должно было состояться в городе
Монарке, главном сопернике Зенита во всем штате. Бэббит был избран официальным
делегатом. Еще одним делегатом от Зенита поехал Сесиль Раунтри, которого Бэббит уважал за
бесшабашно смелую спекуляцию вновь застроенными участками и ненавидел за положение в
обществе, за то, что его приглашали на самые изысканные балы на Ройял-ридж. Раунтри был
председателем комитета по разработке повестки дня.
Как-то при случае Бэббит сказал ему сердито:
- Надоело слушать, как все эти доктора, профессора и священники пришивают себе
звание "людей свободной профессии"... Да профессия посредника по продаже недвижимости
гораздо ответственнее и шире, чем у любого из них.
- Правильно! Слушайте, а почему бы вам не сделать об этом небольшой доклад на
собрании? - предложил Раунтри.
- Что ж, если вам мое выступление поможет... Видите ли, моя точка зрения вот какая:
во-первых, мы должны настоять, чтобы нас называли "посредники", а не просто "агенты" или
"маклеры". Гораздо профессиональнее звучит. Во-вторых - что отличает профессию от
простой торговли, коммерции, от любого ремесла? Какая разница? А вот какая: служение
обществу, знания, понимаете, специальные знания, ну и вообще всякое такое, чего нет у
человека, который только и думает о деньгах и ничуть, так сказать, не считается с
общественной пользой, с наукой и так далее. А человек с профессией...
- Чудесно! Отличная мысль! Превосходно! Вы набросайте свою речь! - И Раунтри
быстро и решительно удалился.
При всей своей привычке к литературным упражнениям в области рекламы и деловой
переписки Бэббит впал в уныние, когда ему пришлось засесть за подготовку речи,
рассчитанной не меньше чем на десять минут.
Он положил новенькую пятнадцатицентовую тетрадку на раскладной швейный столик
жены, поставленный для такого важного дела посреди гостиной. Все в доме ходили на
цыпочках: Верона и Тед предпочли удрать, а Тинке было строго сказано: "Если ты только
пикнешь, если хоть посмеешь крикнуть: "Дайте воды", я тебя... словом, лучше молчи!" Миссис
Бэббит села шить ночную рубашку у рояля, почтительно поглядывая, как Бэббит пишет в
тетрадке под ритмическое поскрипывание и потрескивание швейного столика.
Он встал, потный и злой, в горле у него першило от табака, а она с нескрываемым
восхищением проговорила:
- Как ты только можешь - просто сесть и придумать все из головы!
- Современная деловая жизнь Приучает человека к Конструктивному мышлению!
Он написал семь страниц - первая из них выглядела так:
(1) Профессия
(2) Не просто ремесло
(3) Спец. знания и прозорлив. (зачеркнуто)
(3) Назыв. "посредник", а не маклер по прод. ндвжм
Дж.Ф.Б.Пппосредник
Остальные шесть страниц очень походили на первую.
Целую неделю он расхаживал с многозначительным видом. Каждое утро, одеваясь, он
рассуждал вслух:
- Тебе когда-нибудь приходило в голову, Майра, что, прежде чем в городе начнется
новая стройка, расцвет промышленности и всякая такая история, посредник по реализации
недвижимости должен сначала продать участки? Вся цивилизация начинается именно с этого.
А ты об этом думала?..
В Спортивном клубе он насильно отводил кого-нибудь в сторону и спрашивал:
- Послушайте, если б вам пришлось делать доклад на большом собрании, вы бы начали с
анекдотов или, так сказать, разбросали бы их по всему докладу?
Он попросил Говарда Литтлфилда подготовить ему "кое-какие статистические данные
насчет продажи недвижимости, что-нибудь, знаете, этакое внушительное, впечатляющее", и
Литтлфилд подготовил чрезвычайно внушительные и впечатляющие данные.
Но чаще всего Бэббит обращался к Чамондли Фринку. Каждый день он ловил Фринка в
клубе и приставал к нему, не обращая внимания на его несчастное лицо:
- Слушайте, Чам, вы на этой писанине собаку съели, как бы вы здесь выразились,
погодите, тут у меня рукопись... рукопись... да, где же, черт возьми, это место... ага, вот оно!
Как бы вы сказали: "Мы бы не должны были думать", - или: "Мы не должны были бы
думать?" А вот еще тут...
Но однажды вечером, когда жены не было дома и не на кого было производить
впечатление, Бэббит, позабыв о Стиле, Композиции и прочих тайнах творчества, залпом
написал все, что он думал о продаже недвижимости и о своей работе, и увидел, что доклад
готов. Когда он прочел его жене, она просто растаяла:
- Милый, но это великолепно! Прекрасно написано, и все так интересно, такие глубокие
мысли! Нет... это, это просто великолепно!..
На следующий день, при встрече с Чамом Фринком, он самодовольно прогудел:
- Ну, старина, кончил доклад вчера вечером! Сразу по вдохновению - вылилось, и все!
А я-то думал, что вам, пишущей братии, трудно приходится! Оказалось - сущие пустяки! Да,
жизнь у вас - одно удовольствие, деньги вам легко достаются! Погодите, брошу контору,
возьмусь за писание - я вам всем покажу, как это делается! Мне и то думалось, что я умею
писать лучше, сильнее и оригинальней, чем те, кого обычно печатают. А теперь я твердо в этом
уверен.
Он велел перепечатать доклад в четырех экземплярах, черным шрифтом с великолепным
красным заголовком, отдал переплести в светло-голубую папку и любезно преподнес один
экземпляр старому Айре Рэньону, главному редактору "Адвокат-таймса", и тот сказал, - о, да,
да, разумеется, он очень рад получить экземпляр и, конечно, прочтет доклад от доски до доски,
как только у него будет время.
Миссис Бэббит не могла ехать в Монарк. На эти дни было назначено собрание женского
клуба. Бэббит сказал, что он очень огорчен.
Кроме пяти официальных делегатов - Бэббита, Раунтри, У.-А.Роджерса, Эльвина Тейера
и Эльберта Уинга, - поехало еще пятьдесят неофициальных, большей частью с женами.
Делегаты должны были собраться на вокзале Юнион к поезду на Монарк, отходившему
ровно в полночь. У всех, кроме Сесиля Раунтри, который был настолько снобом, что вообще не
носил никаких значков, были приколоты целлулоидные бляшки величиной в доллар, с
надписью: "Пусть звенит Зенит!" Официальные делегаты блистали лиловыми с серебром
перевязями. Сынишка Мартина Ламсена нес знамя с кистями и с надписью: "Зенит - в зените
славы! Задор, Закалка, Знание! В 1935 - миллион жителей!" Делегаты подъезжали, конечно,
не в такси, а на собственных машинах, которыми правил старший сын либо кузен Фред, и в зале
ожидания возникла настоящая импровизированная демонстрация.
Зал ожидания был новый, огромный, с мраморными колоннами и фресками,
изображавшими экспедицию патера Эмиля Фоти в долину реки Чалузы в 1740 году. Скамьи
были из цельного красного дерева, газетный киоск - мраморный с медной обрешеткой. По
гулкому простору зала делегаты прошли вереницей, во главе с Вилли Ламсеном, несшим знамя,
мужчины - размахивая сигарами, женщины, гордясь своими новыми платьями и бусами, - и
все пели на мотив "Забыть ли старую любовь..." официальный гимн Зенита, написанный
Чамом Фринком:
Люблю я старый
Мой Зенит,
Пей за него до дна,
Пускай он
Будет знаменит,
Пусть в нем цветет весна!
Уоррен Уитби, биржевой маклер, мастак по части поздравительных и праздничных
стишков, присочинил к гимну Фринка специальную строфу, посвященную съезду посредников
по продаже недвижимости:
Мы все дельцы.
Во все концы
Пускай звенит Зенит!
В том благодать,
Чтоб дом продать
Нам всюду путь открыт.
Бэббит впал в форменную истерику от патриотизма. Он вскочил на скамью, выкрикивая
во весь голос:
- Каков Зенит?
- Херо-ооош!
- Какой лучший город в Америке?
- Зени-ниииит!!!
Равнодушно-удивленными глазами смотрели на все это бедняки, терпеливо ждавшие
ночного поезда, - итальянки в больших платках, старики в рваных ботинках, видавшие виды
сезонники в выгоревших мятых пиджаках, которые когда-то были новыми и чистыми.
Бэббит вдруг подумал, что ему, как официальному делегату, надо вести себя более
солидно. Вместе с Уингом и Роджерсом он пошел прогуляться по бетонированной платформе
мимо пульмановских вагонов. Самоходные тележки с багажом, носильщики в красных
фуражках, нагруженные чемоданами, создавали вокруг приятную суету. Дуговые фонари ярко
горели над головой и мигали, словно заикаясь. Важно блестели лакированные стенки желтых
спальных вагонов. Бэббит старался говорить размеренным, барственным голосом. Выпятив
животик, он гудел:
- Мы должны непременно добиться, чтобы съезд заставил законодательные органы
понять, что им так легко не сойдет с рук, если они начнут облагать налогами купчие на
недвижимость.
Уинг одобрительно хмыкал, и Бэббита распирало от гордости.
В одном из пульмановских вагонов занавеска была поднята, и Бэббит заглянул в
недоступный мир. В купе сидела Люсиль Мак-Келви, хорошенькая жена
миллионера-подрядчика. "А вдруг, - с трепетом подумал Бэббит, - а вдруг она уезжает в
Европу?" На диване рядом с ней лежал букет фиалок и орхидей и книга в желтой обложке, явно
на иностранном языке. Он смотрел во все глаза, как она взяла книгу, потом подняла скучающий
взгляд на окно. Она, должно быть, сразу увидела его, и хотя они были знакомы, она и виду не
подала. Ленивым движением она опустила занавеску, а он остался стоять, весь похолодев от
сознания собственного ничтожества.
Но в поезде его гордость воскресла от встречи с делегатами из Спарты, Пайонира и
других мелких городов того же штата. Все почтительно слушали, как великий вельможа из
столичного города Зенита объяснял им сущность здравой политики и значение Крепкой
Деловой Администрации. С наслаждением они погрузились в профессиональный разговор -
самый приятный и самый увлекательный разговор в мире.
- А как дела у Раунтри с постройкой этого громадного жилого здания? Что он сделал?
Выпустил акции, что ли, или как-нибудь иначе финансировал свой проект? - спросил маклер
из Спарты.
- Сейчас я вам все объясню, - ответил Бэббит. - Если бы мне поручили вести это
дело...
- А я сделал так, - гудел Эльберт Уинг. - Снял на неделю витрину магазина, выставил
огромную рекламу: "Игрушечный город для деток-малолеток", - и понаставил там кукольных
домиков, всяких деревьев, а внизу повесил надпись: "Крошке нравится наш городок, а папе с
мамой - наши чудные дома". И знаете - весь город об этом заговорил, и в первую же неделю
мы продали несколько участков под застройку...
Колеса пели "тра-та-та-та, тра-та-та-та", поезд бежал через фабричный район. Домны
изрыгали пламя, грохотали паровые молоты. Красные огни, зеленые огни, ослепительные
вспышки белого пламени летели мимо окон, и Бэббит снова чувствовал себя значительным и
энергичным.
Он позволил себе неслыханную роскошь: отдал в поезде выгладить костюм. Утром, за
полчаса до того, как они прибыли в Монарк, проводник подошел к его дивану и прошептал:
- Освободилось отдельное купе, сэр. Я отнес ваш костюм туда.
Накинув рыжее осеннее пальто на пижаму, Бэббит проследовал мимо задернутых зеленых
занавесок и впервые в жизни испытал величие отдельного купе. Проводник всем своим видом
показывал, как прекрасно он понимает, что Бэббит привык одеваться с помощью камердинера:
он держал на весу брюки Бэббита, чтобы идеально отутюженные отвороты не смялись и не
запачкались, налил воды в отдельный умывальник и ждал с полотенцем, пока Бэббит умывался.
Иметь отдельную умывальную было удивительно приятно. Насколько весело Бэббиту
казалось вечером в общем вагоне, настолько неприятно там было утром, когда в умывальной
толпились толстяки в шерстяных фуфайках, на всех крюках висели мятые рубашки, на кожаных
стульях лежали потертые несессеры, и нельзя было продохнуть от запаха мыла и зубной пасты.
Обычно Бэббит не очень стремился к уединению, но тут он наслаждался им, наслаждался
услугами своего "камердинера" и дал ему на чай полтора доллара.
Втайне он надеялся, что все заметят, как он выходит из вагона в Монарке, в
свежеотутюженном костюме, сопровождаемый проводником, который с влюбленным видом
несет его чемодан.
В отеле "Седжвик" его поместили в одной комнате с У.-А.Роджерсом из Зенита, хитрым,
мужиковатым агентом по продаже пригородных участков. Они вместе отлично позавтракали
вафлями с кофе, поданном не в чашечках, а в больших кружках. Бэббит разговорился, поведал
Роджерсу, что такое искусство писать, дал посыльному четвертак на газету и послал Тинке
открытку: "Папка жалеет, что тебя с ним нет и ему не с кем веселиться".
Заседания съезда проходили в бальном зале отеля "Аллен". В небольшой комнате перед
залом находился кабинет председателя комитета. Он был самым занятым человеком на съезде,
он был до того занят, что совершенно ничего не мог делать. Сидя у столика маркетри в
комнате, заваленной смятой бумагой, он целый день принимал местных агентов по рекламе,
лоббистов, ораторов, которые хотели участвовать в прениях, и, выслушивая их торопливый
шепот, неопределенно смотрел куда-то вдаль и быстро бормотал: "Да, да, превосходная мысль!
Непременно займемся этим!" - и тут же забывал, о чем речь, закуривал сигару, тоже забывал о
ней, между тем как телефон не умолкая звонил и вокруг толпились какие-то люди, твердя:
"Послушайте, мистер председатель! Мистер председатель, выслушайте меня!" - хотя он уже
от усталости ничего не слышал.
В комнате, где помещалась выставка, висели планы новых пригородов Спарты,
фотографии нового муниципального здания в Галоп-де-Ваше и длинные колосья пшеницы с
надписью "Природное золото из Шельби-Каунти, города-сада в Стране господа бога".
И хотя настоящие совещания проходили в номерах гостиницы, где перешептывались
приезжие, или среди отдельных групп, уединявшихся в холле от толпы, украшенной значками,
но все-таки было устроено и несколько официальных заседаний.
Первое открылось приветствием мэра города Монарка. Потом пастор первой
христианской церкви Монарка, толстый человек с прядью волос, прилипшей к потному лбу,
сообщил господу богу, что приехали люди, занимающиеся реализацией недвижимости.
Почтенный посредник из Миннемагенты, майор Карлтон Тюк, произнес речь, в которой
разоблачались происки кооперативной торговли. Уильям А.Ларкин из города Эврики сообщил
утешительный прогноз о "видах на развитие строительства", напомнив, что цены на оконное
стекло упали.
Словом, съезд шел своим чередом.
Делегатов непрестанно и упорно развлекали. Монаркская Торговая палата дала банкет, а
Ассоциация промышленников устроила прием, на котором каждой даме преподнесли
хризантему, а каждому мужчине - кожаный бумажник с надписью: "Память о Монарке -
Мире Мощных Моторов".
Миссис Кросби Ноултон, жена фабриканта автомобилей флитвинг, открыла для обозрения
свой знаменитый итальянский парк и устроила там чай. Шестьсот представителей фирм по
продаже недвижимости гуляли с женами по осенним дорожкам. Из них человек триста вели
себя незаметно, другие триста энергично восклицали: "Здорово задумано!" - тайком срывали
осенние астры, прятали их в карманы и старались протиснуться поближе к миссис Ноултон,
чтобы пожать ее нежную ручку. Делегаты от Зенита (кроме Сесиля Раунтри), хотя их никто не
просил, собрались вокруг пляшущей мраморной нимфы и спели: "А вот и мы..."
Все делегаты от Пайонира случайно оказались членами Благодетельного и
Покровительственного ордена Лосей и принесли с собой огромный стяг с надписями:
"Б.П.О.Л. - Благородные, Порядочные, Особенные Люди - Береги Пайонир, О Лиззи!" - и
Галоп-де-Ваш, лучший город штата, тоже не отставал. Председатель галоп-де-вашской
делегации, высокий, краснолицый толстяк, проявил большую активность. Он снял пиджак,
швырнул широкополую черную шляпу на траву, засучил рукава, влез на солнечные часы,
сплюнул и заревел:
- Расскажем всему миру и доброй хозяюшке этого дома, что самый лучший городишко в
нашем благословенном штате - Галоп-де-Ваш! Вы, ребята, можете сколько угодно болтать
про ваш Зенит, а я вам шепну, что в старом Галопе больше домовладельцев, чем в любом
другом городе штата. А когда у человека есть собственный дом, он тебе не полезет в
забастовки, он будет делать детей, вместо того чтобы делать скандалы! Да здравствует
Галоп-де-Ваш! Да здравствует родина домоседов! Он всех проглотит живьем! Кричи на весь
мир - ур-а-а-а!
Наконец гости разъехались. По саду прошел последний трепет - и все успокоилось.
Миссис Кросби Ноултон со вздохом взглянула на мраморную скамью, которую до перевозки
сюда пять веков грело солнце Италии. На лице крылатого сфинкса, поддерживавшего скамью,
кто-то нарисовал чернильным карандашом усы. Мятые бумажные салфетки валялись на
грядках гвоздики. На дорожке, словно обрывки нежной кожи, лежали лепестки последней
осенней розы. В бассейне с золотыми рыбками плавали папиросные окурки, они набухали,
расползались, оставляя за собой противные следы, а под мраморной скамьей лежали тщательно
составленные черепки разбитой чайной чашки.
Возвращаясь к себе в отель, Бэббит подумал: "А вот Майре вся эта светская петрушка,
наверно, понравилась бы". Его самого этот прием интересовал куда меньше, чем
автомобильные прогулки, организованные Монаркской торговой палатой. Он без устали
осматривал водокачки, пригородные трамвайные станции, кожевенные зав
...Закладка в соц.сетях
