Жанр: Драма
Бэббит
...Именно после вчерашнего вечера у него в гостях Бэббита весь
день разъедало беспокойство.
- Как дела, старый смутьян? Как чувствуешь себя после вчерашнего? - крикнул Гэнч.
- Ох, и не говори! Голова трещит! Ну и задал ты нам угощение, Вердж! Не забыл, как я
тебя обставил напоследок? - заорал в ответ Бэббит, хотя Гэнч стоял в трех шагах от него.
- Ладно, ладно! Погоди, я тебе еще всыплю, Джорджи! Слушай, а ты прочел в газетах,
как нью-йоркский муниципалитет разделался с красными?
- Еще бы! Здорово, а? А погода сегодня какая!
- Да, совсем весна, только ночи холодные!
- И впрямь холодные! Спал нынче под двумя одеялами. Слушайте, Сид, - Бэббит
обернулся к коммивояжеру Финкельштейну, - хочу с вами посоветоваться. Купил сейчас
электрическую зажигалку для машины, так вот...
- Правильно сделали! - сказал Сид, и даже ученый профессор Памфри, круглый
человечек в сером с искрой костюме, с визгливым, как шарманка, голосом, подтвердил:
- Изящная вещичка! Придает стиль машине.
- Да, решил наконец купить. Последнего выпуска, так приказчик уверяет. Выложил пять
долларов. Вот и думаю - не переплатил ли? Сколько они стоят в универмаге, а, Сид?
Финкельштейн подтвердил, что пять долларов вовсе не дорого, особенно за такую
первоклассную зажигалку, всю никелированную, с проводкой лучшего качества.
- Мое мнение такое, - сказал Сид, - и верьте, я это знаю по своему долголетнему
коммерческому опыту, - чем лучше вещь, тем она в конце концов обходится дешевле.
Конечно, - добавил Финкельштейн, - какой-нибудь жид хватается за всякую дешевку, но в
конце-то концов дешевле всего обходятся первоклассные вещи! Вот я скажу о себе: на днях я
сменил на своей старой калоше кузов и всю обивку и заплатил сто двадцать шесть долларов
пятьдесят центов, ну и, конечно, найдутся такие, которые скажут - дорого! Ой, если б мои
папа с мамой узнали - они до сих пор живут в захолустном местечке и не могут понять
городского человека, знаете, такие старозаветные евреи, - так они бы, наверно, окочурились,
если б им сказали, что их Сид сразу выложил сто двадцать шесть монет. Но я считаю, что я не
переплатил, Джордж, ничуть! Машина как новенькая, конечно, она и так не старая, езжу на ней
всего третий год, но уж езжу вовсю! По воскресеньям меньше ста миль не делаю, ну да, о чем
я? Нет, вас не надули, Джордж. В конце-то концов первоклассные вещи всегда обходятся
дешевле.
- Правильно! - подтвердил Верджил Гэнч. - И я так считаю. Живет человек, как
говорится, деятельной жизнью, как у нас в Зените, - особенно если вращается в такой среде,
как наши Толкачи и здешние одноклубники, - не мудрено, что он может замотаться от всей
этой суеты и умственного напряжения; значит, ему надо поберечь нервы и пользоваться только
первоклассными вещами.
Бэббит кивал в такт каждому его слову под гул голосов и весь расплылся от восхищения,
когда Гэнч по привычке под конец сострил:
- Вот только не знаю, можешь ли ты себе позволить такой расход, Джорджи! Я слышал,
что власти на тебя что-то косятся, с тех пор как ты отхватил кусок Иторнского парка и
распродал его по участкам.
- Ну и шутник ты, Вердж! Ты меня не дразни, не то я тебе тоже припомню, как ты украл
черное мраморное крыльцо почтамта и продал по кускам вместо угля! - Бэббит в восторге
хлопал Гэнча по плечу и трепал по спине.
- Это еще куда ни шло, а вот хотел бы я знать, какая акула скупила у меня этот "уголек"
для своих доходных домов?
- Ага. Джордж, крыть нечем! - сказал Финкельштейн. - А я, знаете, что слыхал,
друзья: заходит супружница Джорджа в отдел мужского белья, у Парчера, купить мужу
воротнички, и не успела сказать номер, а приказчик уже подает ей тринадцатый. "Откуда вы
знаете, что он носит тринадцатый номер?" - спрашивает миссис Бэббит, а тот ей говорит:
"Если мужчина посылает жену покупать ему воротнички, мадам, значит, он наверняка носит
тринадцатый номер!" Здорово, а? Неплохо сказано! Что, съели, Джордж?
- А я... - Бэббит пытался придумать такую же безобидную колкость, но вдруг замолчал
и уставился на двери. В клуб входил Поль Рислинг. Бэббит крикнул: "До скорого, друзья!" - и
заторопился навстречу Полю. Теперь Бэббит был уже не капризный ребенок, как утром во сне,
не домашний тиран в столовой, не матерый делец на совещании с Лайтом и Парди, не
крикливый Славный Парень, шутник и душа человек из Спортивного клуба. Он сразу стал
старшим братом Поля Рислинга, готовым защищать его и восторгаться им с гордой, доверчивой
влюбленностью, которая была сильнее всякой другой любви. Они с Полем торжественно
пожали друг другу руки; они улыбнулись с таким смущением, будто не виделись три года, а не
три дня. Но говорили они так:
- Ну, как, старый ворюга?
- Ничего как будто. А ты, дохлая курица?
- Сам старый ошметок! У меня-то все отлично!
Убедившись таким образом во взаимной привязанности, Бэббит буркнул: "Хорош тип,
нечего сказать! Опоздал на целых десять минут!" - на что Рислинг фыркнул: "Твое счастье,
что ты вообще удостоился позавтракать с порядочным человеком!" Оба засмеялись и пошли в
умывальную, похожую на термы Нерона, где над тяжелыми мраморными умывальниками
склонялись ряды мужчин, словно преклоняясь перед собственными отражениями в массивных
зеркалах. Густые, самодовольные, внушительные голоса отдавались от мраморных стен, гудели
под потолком, выложенным молочными с палевой каемкой плитками: это хозяева города -
короли страховых обществ, юриспруденции, минеральных удобрений и автомобильных шин -
устанавливали законы для Зенита, возвещая, что погода сегодня теплая, да, прямо весенняя, что
заработки рабочих слишком высоки, а проценты по закладным слишком низки, что Бэйб Рут,
знаменитый бейсболист, - благороднейший человек и что "эти черти в театре "Водевиль"
действительно актеры что надо!". И хотя обычно Бэббит гремел уверенней и внушительней
всех, сейчас он молчал. В присутствии темноволосого, сдержанного Поля Рислинга он
чувствовал себя неловко, и ему хотелось быть спокойным, ровным, тактичным.
Холл Спортивного клуба был построен в готическом стиле, умывальная - в стиле ампир,
гостиная - в испанском, а читальня представляла смесь китайщины и чиппендейла. Но
жемчужиной клуба была столовая - шедевр самого популярного архитектора Зенита,
Фердинанда Рейтмана, - высокая, до половины обшитая дубом, со стрельчатыми окнами в
стиле Тюдоров, стеклянным фонарем, безменестрельной галереей менестрелей и гобеленами,
на которых якобы изображалось пожалование Хартии Вольностей. Открытые потолочные
балки были отделаны ручным способом в автомобильных мастерских Джека Оффата, задвижки
и петли были фигурного чугуна, панели прикреплены деревянными, обточенными вручную
болтами. В конце комнаты красовался каменный готически-геральдический камин, очень
глубокий, про который в брошюре, рекламирующей клубы, было сказано, что он не только
больше всех каминов во всех старинных замках Европы, но и тяга в нем несравненно более
усовершенствованная. Кроме того, камин был и гораздо чище других, так как его никогда не
топили.
Почти все столы были чудовищных размеров, и за ними легко помещалось человек
двадцать или тридцать. Обычно Бэббит садился поближе к дверям, вместе с Гэнчем,
Финкельштейном, профессором Памфри, своим соседом - Говардом Литтлфилдом, поэтом и
агентом по рекламе - Т.Чамондли Фринком и Орвилем Джонсом, чья прачечная по всем
статьям занимала первое место в Зените. Эта компания была чем-то вроде клуба внутри клуба,
и ее члены игриво окрестили себя "дебоширами". И сегодня, когда Бэббит проходил мимо
стола, "дебоширы" орали ему вслед: "Давай сюда! Садись с нами! Что-то вы с Полем носы
задрали! Брезгуете нами, бедняками! Боишься, Джорджи, - вдруг нагреют на бутылку
минеральной! Задаетесь, братцы, нехорошо. Избегаете нас, что ли?"
- Еще бы! - загремел в ответ Бэббит. - Нам наша репутация дорога - еще увидят, что
сидим с вами, скупердяями! - И он решительно направился с Полем к одному из маленьких
столиков под галереей менестрелей. Он чувствовал себя виноватым. В зенитском Спортивном
клубе уединяться от компании считалось весьма дурным тоном. Но ему хотелось побыть с
Полем наедине.
Сегодня утром он ратовал за легкие завтраки и потому заказал себе только баранью
котлетку по-английски, редиску, горошек, яблочный пирожок, сыр и кофе со сливками и,
помявшись, добавил, как всегда: "М-ммм... пожалуй... дайте-ка мне еще порцию жареного
картофеля!" Когда подали котлету, он основательно посолил и поперчил ее - он всегда, не
пробуя, клал в мясо много соли и перцу.
Поговорили о том, что весна уже похожа на весну, о преимуществах электрических
зажигалок, о действиях нью-йоркского муниципалитета. И только когда Бэббит, до отвала
наевшись жирной баранины, погрустнел, он стал изливать душу:
- Обтяпал сегодня неплохое дельце с Конрадом Лайтом, положил в карман пятьсот
кругленьких - казалось бы, все хорошо, все отлично. Да вот - сам не знаю, что со мной
творится! То ли весенняя лихорадка, то ли поздно засиделся вчера у Верджила Гэнча, а может,
просто измотался за зиму, не знаю, но только весь день меня тоска грызет. Конечно,
"дебоширам" за тем столом я не стал бы жаловаться, но тебе... С тобой так бывало, Поль?
Что-то на меня находит, делаю я все, что требуется: содержу семью, имею хороший дом,
машину с шестью цилиндрами, неплохо поставил дело, никаким излишествам не предаюсь,
разве что люблю покурить, да и то, кстати говоря, я уже почти бросил. И в церковь хожу, и в
гольф играю, чтобы не толстеть, и дружу только с честными, порядочными людьми. И все-таки
- никакого удовлетворения!
Он говорил медленно: то его перебивали выкрики с соседних столов, то он машинально
заигрывал с официанткой или тяжело отдувался после кофе, от которого у него шумело в
голове и подпирало под ложечкой. Слова его звучали виновато и неуверенно, но высокий голос
Поля сразу рассеял эту муть:
- Черт побери, Джордж, неужели ты думаешь, будто я не знаю, как мы всю жизнь
мотаемся, думаем, что достигли бог знает чего, а на самом деле все это зря... У тебя такой вид,
будто я сейчас донесу, какой ты крамольник! Сам знаешь, что у меня за жизнь!
- Знаю, старик, знаю!
- Мечтал стать скрипачом, а торгую толем! А Зилла... нет, я не жалуюсь, ты не хуже
меня знаешь, какая у меня возвышенная супруга... К примеру: пошли мы вчера вечером в кино.
У кассы - огромная очередь, стоим в хвосте. И вот она начинает проталкиваться вперед с
этаким видом: "Сэр, как вы смеете!.." Честное слово, иногда смотрю на нее - намазанная,
накрашенная, духами от нее несет, и вечно скандалит, вечно визжит: "Не смейте! Я дама, черт
вас дери!" Ей-богу, я готов ее убить. Прет напролом, а я за ней, весь горю от стыда, и мы почти
добираемся до входа - вот-вот впустят. А впереди нас стоит скромный такой человечек, видно,
ждет уже с полчаса, я им просто залюбовался: повернулся он к Зилле и вежливо так говорит:
"Сударыня, почему вы меня отталкиваете?" А она как заорет на него - мне просто стыдно
стало: "Вы не джентльмен! - и тут же меня впутала: - Поль! - кричит, - этот тип
оскорбляет меня!" Этот несчастный, наверно, решил - сейчас я его побью!
А я притворился, что ничего не слышу, - да не тут-то было: орет, как паровозный гудок!
Я уставился вверх - могу тебе точно описать каждую плитку на потолке, там была одна, в
коричневых пятнах, прямо какая-то дьявольская физиономия, - а люди набились, как сельди в
бочке, и кругом отпускают по нашему адресу всякие словечки, а Зилла никак не уймется, вопит
про этого человека, что "таких, как он, и впускать нельзя туда, где бывают порядочные леди и
джентльмены", и пристает ко мне: "Поль, будь добр, сию же минуту вызови администратора, я
должна пожаловаться на эту грязную крысу!" Уф, до чего я был рад войти в зал и спрятаться в
темноте!
Неужели ты думаешь, что после двадцати четырех лет такой жизни я с пеной у рта
накинусь на тебя за один твой намек, что наша прекрасная, чистая, респектабельная,
высоконравственная жизнь совсем не то, что кажется! Ни с кем, кроме тебя, я говорить об этом
не желаю, пусть не думают, что я тряпка. А может, так оно и есть. Плевать... Да, нажаловался я
тебе, Джордж, досталось тебе нынче... Ну, это в первый и последний раз.
- Ерунда, Поль, никогда ты не жалуешься. Бывает со всеми - вот я вечно хвастаю перед
Майрой, что я великий делец, а сам втихомолку думаю - уж не такой я Пирпонт Морган, как
воображаю. Но если я немножко помогаю тебе развеселиться, Полибус, так, может, святой Петр
хоть за это впустит меня в рай!
- Ты молодец, Джорджи, старый ты греховодник! Но когда я тебя вижу, у меня и
вправду настроение подымается.
- Почему не разведешься с Зиллой?
- Почему? Если бы я только смог! Если б она согласилась! Нет, ее силком не заставишь
развестись со мной или бросить меня. Слишком она любит свои три кусочка шоколаду с
орехами да еще три фунта конфет в придачу. Если бы она хоть, что называется, изменила мне!
Джордж, я не подлец, честное слово. Когда я был студентом, я бы сказал, что за такие слова
человека расстрелять не жалко! Но клянусь честью, я был бы на седьмом небе, если б она
по-настоящему с кем-нибудь спуталась! Как же, держи карман шире! Конечно, она флиртует с
кем попало, знаешь ее манеру хохотать, когда ей жмут ручку, - ох, этот смех, отвратительный,
визгливый! - и пищать: "Ах вы, шалун, не смейте, у меня муж - силач, он вам задаст!" А этот
тип презрительно косится на меня и думает: "Катись-ка ты, цыпленок, подальше, не то я тебе
покажу!" А она ему позволяет бог знает что, лишь бы нервы себе пощекотать, а потом вдруг
начинает разыгрывать оскорбленную невинность, ей, видите ли, приятно стонать: "Ах, я
никогда не думала, что вы такой!" Вот в книжках пишут про всяких demi-vierges...
- Чего, чего?
- ...а оказывается, эти прожженные, опытные, затянутые в корсет замужние женщины,
вроде Зиллы, в тысячу раз хуже какой-нибудь стриженой девчонки, которая очертя голову
бросается в так называемые житейские бури, а сама прячет зонтик под мышкой! В общем, к
черту, ты сам знаешь, что такое Зилла. Знаешь, как она меня пилит, пилит, пилит без конца, как
вечно требует, чтоб я ей покупал все, что можно и чего нельзя, знаешь ее полнейшую
безответственность, а когда я пытаюсь ей что-нибудь втолковать, она начинает разыгрывать
такую королеву, что даже меня сбивает с толку, и я одно долблю без конца: "зачем ты так
говоришь?" и "я не то хотел сказать". И еще, Джорджи: ты знаешь, я непривередлив, во всяком
случае, в еде. Конечно, ты всегда меня попрекаешь, что я люблю дорогие сигары, а не эти
"Флер-де-Капустос", которые ты куришь...
- Ладно, ладно! Вполне приличные сигарки. Кстати, я тебе говорил, что бросаю ку...
- Да, да, говорил... Понимаешь, если меня плохо кормят, я готов терпеть. Могу съесть и
пережаренный бифштекс, и консервированный компот с покупным пирогом - дивный десерт,
правда? Но чего я не могу - это сочувствовать Зилле, что из-за ее паршивого характера у нас
ни одна кухарка не живет, а самой ей готовить некогда: еще бы, все утро занята, валяется в
грязном кружевном капоте и запоем читает про красавцев с Дикого Запада. Вот ты всегда
говоришь насчет нравственности и, очевидно, подразумеваешь единобрачие. Для меня ты
всегда был непоколебимой скалой, но на самом деле ты простак. Ты любишь...
- Эй, эй, милый, что это еще за "простак"? Ты поосторожней! Я тебе вот что скажу...
- ...любишь делать серьезное лицо и объявлять во всеуслышание, что "долг всякого
порядочного гражданина - быть строго нравственным и подавать тем самым пример всему
обществу". Ей-богу, ты так серьезно защищаешь нравственные устои, Джорджи, старина, что
мне даже неприятно думать, до чего ты, наверно, сам в душе безнравственный человек. Ну что
ж, проповедуй...
- Погоди, погоди! Как это ты...
- ...проповедуй всякие добродетели, милый друг, но поверь мне, если бы не твоя дружба
и не вечера, когда я могу поиграть на скрипке с Террилом О'Фаррелом, под его виолончель, и
если бы не те славные девчушки, которые помогают мне забыть это гнусное издевательство,
называемое "респектабельной жизнью", я бы давно повесился!
А мои дела! Торговать толем! Крыть коровники! Нет, я не говорю, что мне совсем не
доставляет удовольствия вести игру, обставлять, скажем, профсоюзы, получать большие
деньги, расширять дело. Но что пользы? Ты понимаешь, что мое дело, в сущности, не
торговать. И у тебя то же самое. Основное наше занятие - перервать глотку сопернику и
заставить покупателей платить за это!
- Перестань, Поль! Ей-богу, эти разговоры попахивают социализмом!
- Нет, конечно, я не то хочу сказать... Ясно: здоровая конкуренция, побеждает лучший,
естественный отбор - и все-таки... Все-таки знаешь что: возьми всех наших знакомых, хотя
бы тех, кто сейчас тут, в клубе, все они с виду вполне довольны своей семейной жизнью и
своим делом, до небес превозносят Зенит и Торговую палату и проповедуют рост населения до
миллиона! Но я готов душу прозакладывать, что, если б можно было прочитать их мысли, стало
бы видно, что треть из них вполне довольна и женами, и детьми, и конторами, и приятелями,
другая треть - чем-то недовольна, но даже себе не признается, а остальные просто-напросто
несчастные люди и знают это сами. Они ненавидят все это рвачество, суету, гонку, им надоели
жены, детей они считают болванами - во всяком случае, к сорока - сорока пяти годам им все
надоедает, они ненавидят свое дело и с удовольствием бросили бы все. Ты думал когда-нибудь,
откуда столько "таинственных" самоубийств? Думал, почему Солидные Граждане удирали на
войну? По-твоему, из одного патриотизма, что ли?
Бэббит презрительно хмыкнул:
- А ты чего ждал? Что ж, по-твоему, нам жизнь дана, чтоб развлекаться и, как это
говорится, "на ложе лени возлежать"? По-твоему, человек создан только для счастья?
- А разве нет? Впрочем, мне еще не попадался мудрец, который бы знал, на кой черт
создан человек.
- По-моему, это общеизвестно - и не только из Библии, просто здравый смысл
подсказывает: кто не трудится, не выполняет свой долг, даже если его иногда и берет тоска, тот
просто слюнтяй! Баба он, вот что! А ты, в сущности, из-за чего копья ломаешь? Говори прямо!
Неужели ты серьезно считаешь, что, если человеку надоела жена, он имеет право ее бросить и
удрать или удавиться?
- О господи, да почем я знаю, на что человек "имеет право"? Почем я знаю, как
избавиться от тоски? Если б я знал, я был бы единственным философом, способным врачевать
человеческие души. Знаю только, что из десяти человек лишь один откровенно признается, что
жизнь - скука, и к тому же бессмысленная. И еще знаю, что, если бы мы не сдерживались и
хоть изредка откровенно об этом говорили, вместо того чтобы быть тихими, терпеливыми и
верными до шестидесяти лет, а потом быть тихими, терпеливыми и мертвыми до скончания
века, жизнь, может быть, стала бы веселее.
И они пошли философствовать. Бэббит неуклюже спорил. Рислинг был полон дерзаний,
хотя и сам не представлял себе, по какому это поводу он "дерзает". Иногда Бэббит неожиданно
соглашался с Полем, противореча всем своим доводам в защиту долга и христианского
долготерпения, и каждый раз при этом испытывал непонятную безудержную радость. В конце
концов он сказал:
- Слушай, Поль, старина, вот ты вечно разглагольствуешь, что все надо снести к черту, а
сам ничего не делаешь. А почему?
- Никто ничего не делает. Слишком в нас это въелось, вошло в привычку. Впрочем,
знаешь, Джорджи, хочется мне выкинуть одну штуку, - да не пугайся ты, защитник брачных
устоев! Все в высшей степени благоприлично! Кажется, уже решено - хотя Зилла и точит
меня, чтобы разориться на отдых в Нью-Йорке и Атлантик-Сити, ей, видите ли, нужны "огни
столицы", запрещенные коктейли и всякие фертики для танцев, - кажется, мы решили, что
Бэббиты с Рислингами поедут на озеро Санасквем, правильно? Почему бы нам с тобой под
каким-нибудь предлогом - скажем, дела в Нью-Йорке - не поехать вперед, побыть в Мэне
дней пять-шесть без семьи, одним, ни черта не делать, курить, ругаться сколько влезет -
словом, отдохнуть как следует!
- Вот это здорово! Замечательная мысль! - Бэббит был в восторге.
Ни разу за последние четырнадцать лет он не отдыхал без жены, да Поль и сам не верил,
что они решатся на такую выходку. Многие члены Спортивного клуба ездили отдыхать без
жен, но те официально занимались охотой и рыбной ловлей, тогда как Бэббит и Поль Рислинг
неизменно и свято блюли верность гольфу, езде на автомобилях и бриджу. А если бы игроки в
гольф или рыболовы изменили своим привычкам, они нарушили бы свои собственные
традиции и привели в ужас всех здравомыслящих и добропорядочных граждан.
Бэббит заволновался:
- Давай решительно скажем: мы едем раньше, и никаких разговоров! Ничего
преступного тут нет. Скажи Зилле напрямик...
- Да разве Зилле что-нибудь скажешь напрямик? Нет, Джорджи, она любит читать
мораль ничуть не меньше, чем ты, и скажи я ей чистейшую правду, она все равно решит, что
мы с тобой едем в Нью-Йорк кутить с женщинами. И даже твоя Майра - хоть она и не пилит
тебя, как Зилла, но и она расстроится. Обязательно скажет: "Неужели тебе неприятно ехать со
мной? Конечно, я и не подумаю навязываться, если ты не хочешь!" - и тут ты сразу сдашься,
лишь бы ее не обидеть. А ну их всех к черту! Давай-ка сыграем в настольные кегли!
Пока они играли в эту безобидную игру - разновидность настоящих кеглей, Поль все
время молчал. Они вышли из клуба - Бэббит опаздывал всего на полчаса против того срока,
который он так сурово назначил мисс Мак-Гаун, и Поль со вздохом сказал:
- Слушай, старик, напрасно я так говорил про Зиллу...
- Глупости, старик, надо же облегчить душу!
- Знаю, знаю. Я тут целый час издевался перед тобой над всякими условностями, а я и
сам такой: теперь мне неловко, что я выложил тебе все мои дурацкие неприятности, чтоб не
подохнуть с тоски.
- Поль, дружище, у тебя нервы ни к черту. Я тебя увезу. Все устрою. Скажу, что у меня
важное дело в Нью-Йорке, а ты... ну конечно, мне нужен твой совет насчет кровли в одном
новом доме! Дело, разумеется, лопнет, и нам с тобой ничего другого не останется, как только
уехать в Мэн. А я - честно говоря, Поль, мне все равно, взбунтуешься ты или нет. Конечно,
мне приятно, что у меня репутация порядочного человека, но если я тебе понадоблюсь, я все
брошу и встану за тебя горой. Я не говорю, что ты... я не хочу сказать, что ты способен
выкинуть такую штуку, которая все устои перевернет вверх тормашками, но... в общем, ты
меня понимаешь? Человек я медлительный, неповоротливый, мне не обойтись без твоей
горячей южной души. Мы с тобой... о черт! Да что это я разболтался! Работать пора! Ну, всего
доброго! Не давай себя водить за нос, Полибус! Всего лучшего!
6
Он позабыл о Поле Рислинге - день прошел в довольно приятных делах. Заехав в
контору, где без него все шло кое-как, он повез "возможного" покупателя в Линтон - показать
ему четырехквартирный домик. Ему нравилось, что покупатель так восхищается новой
зажигалкой. Три раза он сам пробовал, как она работает, и три раза выбрасывал недокуренную
сигарету, сокрушаясь вслух:
- А, черт, нельзя мне столько курить!
Пространное обсуждение зажигалки во всех подробностях навело их на разговор об
электрических утюгах и грелках. Бэббит с виноватым видом признался, что пользуется по
старинке простой резиновой грелкой, и объявил, что немедленно проведет электричество на
веранду. Он с беспредельным, вдохновенным восхищением относился ко всякой технике в
быту, хотя разбирался в ней довольно плохо. Но для него она была символом истины и красоты.
Про любой новый сложный механизм, будь то токарный станок, двухкамерный карбюратор,
пулемет, аппарат для автогенной сварки, он вызубривал какую-нибудь звучную техническую
фразу и любил повторять ее, чувствуя себя знатоком всех тонкостей.
Клиент; тоже благоговейно говорил о технике, и они в отличном настроении подъехали к
дому, где осмотрели все - от шиферной крыши и двустворчатых дверей до безукоризненного
паркета, после чего начались дипломатические переговоры с притворными обидами,
удивленными возгласами и готовностью дать себя уговорить на то, что уже давно решено и что
в один прекрасный день должно завершиться продажей дома.
На обратном пути Бэббит заехал за своим компаньоном и тестем, Генри Т.Томпсоном, на
его завод хозяйственного оборудования, и они вместе поехали через Южный Зенит - самый
пестрый, шумный, интересный район города, мимо новых заводов из пустотелой плитки, с
гигантскими стеклянными окнами за металлической обрешеткой, мимо угрюмых фабричных
построек из закопченного красного кирпича, мимо высоких водонапорных башен, мимо
огромных, как паровозы, красных грузовиков и сплетения подъездных путей, где стоял
неугомонный грохот товарных поездов дальнего следования и по всем магистралям шли грузы:
из яблоневых садов - по Нью-Йоркской Центральной, с пшеничных полей - по Большой
Северной, с апельсиновых плантаций - по Тихоокеанской железной дороге.
Они заехали поговорить с уполномоченным зенитского чугунолитейного завода о заказе
художественной литой решетки для кладбища "Долина лип". Потом подъехали к конторе
автозавода Зико и расспросили коммерческого директора Ноэля Райленда, можно ли получить
скидку на машину его фирмы для Генри Томпсона. Бэббит и Райленд оба принадлежали к
клубу Толкачей, а каждый из них считал себя в обиде, если не добивался скидки, покупая
что-нибудь у сочленов по клубу. Но Генри Томпсон проворчал: "Да ну их к чертям! Стану я
подлизываться из-за какой-то скидки!" В этом и была разница между Томпсоном - настоящим
старозаветным поджарым янки, типичным грубоватым дельцом старой закалки, каких выводят
в пьесах, и Бэббитом, упитанным, вежливым, деловитым, точным - словом, во всех
отношениях современным бизнесменом. Когда Томпсон тянул в нос: "Вытряхивай мошну, дело
на мази!" - Бэббита эти устарелые провинциализмы забавляли, как забавляет коренного
англичанина речь любого американца. Бэббит счита
...Закладка в соц.сетях
