Жанр: Драма
Родичи
...ло, которому скорчил рожу. Но изображение не ответило
на хулиганство, а оставалось хранящим серьез.
И только тут Ягердышка понял, что это тоже музейный экспонат.
Его чрезвычайно потрясло то, что живого человека засунули под стекло, и он сидит перед
потухшим костром как дурак, а еще более тронуло удивительное сходство экспонируемого с
ним самим. Воображение Ягердышки тотчас нарисовало картину похищения его
новорожденного брата и насильственное помещение под стеклянный колпак.
Ах, вот ты какая, Америка!
Но здесь чукча вспомнил, что родители никогда не говорили о брате-близнеце, и тут все
окончательно смещалось в его голове. Он приблизился к стеклянному шкафу и, роняя слезы,
заговорил:
- Эй, брат! Ты что здесь делаешь? Наверное, родители просто не сказали мне о брате, не
хотели волновать!.. Как же ты в ящике-то?..
Но "брат" не отвечал, а смотрел куда-то вдаль, и столько в его взгляде помещалось
грусти, что Ягердышкино сердце трепыхалось в груди, как пойманный воробей в ладонях,
стремясь вспорхнуть к небесам!
- Сейчас я выпущу тебя, брат!
Ягердышка хотел было размахнуться, но тут позади него раздался голос адвоката Тромсе:
- Так вот ты где!
Жирный эскимос схватил его за руку и потащил к выходу, но Ягердышка упирался, не
желая бросать родственника.
- Опаздываем! - обозлился Тромсе.
- Никуда не пойду без брата! - заявил Ягердышка и выдернул руку из цепких пальцев
адвоката.
- Какого брата? - опешил эскимос.
- Вот! - указал чукча.
Тромсе оглядел экспонат, пробормотал: "Идиот", - а Ягердышке перевел надпись под
ящиком: "Первобытный чукча, найденный во льдах замерзшим. Предположительный возраст
экспоната четыре тысячи лет".
- Понял?! Болван!!! Мертвый он! Четыре тысячи лет мертвый! И внутри у него опилки!
А теперь пошли!..
Пока чукча пытался осмыслить сказанное Тромсе, они снова оказались в зале суда, где
судья-негр что-то проговорила по-английски и ударила молоточком. После сего Тромсе уволок
Ягердышку на улицу и сказал, что чукча теперь политический беженец и должен ему две
тысячи долларов.
- Ага, - согласился беженец, не зная, что такое доллары.
- Это деньги, - пояснил Тромсе. - Их надо заработать!..
Далее он повел Ягердышку по какой-то улице, на какой-то склад, где им выдали по
представленной адвокатом бумажке клетку с медвежонком. Но чукча так был потрясен
музейным экспонатом, что лишь слабо улыбнулся, когда Аляска скользнул через клеткины
прутья красным язычком и лизнул его руку.
- За углом - зоопарк! - указал Тромсе. - Пойдешь туда, найдешь эскимоса Джона, он
даст тебе работу! - и вновь растворился в неизвестном направлении.
Ягердышка побрел, куда ему было указано, порывы холодного ветра освежили его голову,
а поскольку он не мог долго находиться в печали, то подумал - мало ли кто во льдах замерзал,
а что похож на меня, чего не бывает!.. И зашагал веселее.
За углом действительно располагался небольшой "ZOO", в ворота которого Ягердышка
зашел смело и закричал:
- Джон! Джон! Это - Ягердышка, от адвоката Тромсе!
Звал чукча громко, а потому эскимос Джон явился быстро, с выпученными глазами и
сжатыми кулаками.
- Чего орешь!
- Так на работу я, от Тромсе!
- А чего орешь? Тихо сказать не можешь? Иди за мной...
Они вошли в небольшое административное здание.
- Пять долларов в час! - определил Джон на ходу. - Четыре дня отпуска в году, два
дня больничный!
- Ага, - на все согласился Ягердышка.
- Станешь клетки чистить...
Тут навстречу им явился высокий человек с седой головой, в клетчатой рубахе и больших
ботинках. Джон поклонился ему, человек на это приветливо улыбнулся, почти уже разминулся
с чукчей и его провожатым, но вдруг остановился как вкопанный, сделал шаг обратно,
выхватил из рук Ягердышки клетку и, по мере вглядывания в медвежонка, что-то возбужденно
заговорил по-английски.
- Босс, - прошептал Джон. - Начальник! Говорит, что твой медведь не просто
медведь!..
- А какой?
- Какой-то ассирийский. Ишь, взволновался как! Я его таким никогда не видел! Говорит,
что морда у него вытянутая и острая, как у лисы! Только альбинос... Фантастика, говорит!
Только на картинках такие медведи остались!..
- И что? - не понимал Ягердышка. И что такое "альбинос", он не понимал, и что такое
"ассирийский" - тоже.
- А то, что ассирийские медведи вымерли две тысячи лет назад!..
7.
Через неделю после автомобильной аварии полковник Иван Семенович Бойко находился
уже в Москве. События развивались следующим образом.
В больнице города Бологое офицер задерживаться не стал, а уже на следующее утро
явился на место службы, где возбудил четыре уголовных дела по факту кражи
государственного имущества в особо крупных размерах.
Охрана палладиевых колес была подвержена искушению подземелья, и, вооружившись
напильниками, четверо прапоров наскоблили аж килограмм драгоценного металла. Впрочем,
были взяты с поличным и отправлены в СИЗО.
В 10 часов 45 минут полковнику Бойко позвонил полковник с площади и попытался было
резко выговорить Ивану Семеновичу, что тот влез не в свое дело, что колеса должны
находиться в компетенции ФСБ. На это Бойко ответил, что имеется бумага, в которой данная
уважаемая организация отказывается вести дело, считая его прерогативой МВД.
- Ваша подпись имеется! - похрустел бумагой полковник. - Секретарша выдала!
В прикрытой ладонью трубке послышалось: "Ах ты пи...! Я тебя, е... твою мать!" Иван
Семенович осторожно положил трубку на рычаги и приказал отправить зашифрованную
депешу в Москву.
Только после этого он пустил в кабинет жену, которая бросилась к мужу, целуя руку,
ввинченную в аппарат Илизарова.
- Ванечка, - приговаривала жена, вливая в полковничий организм черный кофе из
китайского термоса.
- Машенька, - ласково вторил полковник, стараясь хоть на мгновение забыть о деле,
утапливая узловатые пальцы во все еще густых волосах женщины...
К вечеру в кабинет Ивана Семеновича, чеканя шаг, вошел дежурный прапорщик и
объявил, что звонит министр внутренних дел. Дождавшись, пока посторонние покинут кабинет,
полковник поднял трубку и ответил:
- Слушаю, товарищ генерал!
Одновременно Иван Семенович созерцал себя в зеркале с бледно-синей рукой, согнутой
шурупами и винтами в фашистское приветствие.
"В римское", - поправил себя полковник.
- Вы, Бойко, молодец! - были первые слова генерала. - Мы хоть с вами лично не
знакомы, но про вас знаю много.
- Спасибо.
- Завтра Президентом будет подписан приказ о присвоении вам звания генерал-майора.
Через неделю вы должны находиться в Москве, там для вас будет подготовлен кабинет. Дело,
которое будете продолжать в столице, представляется нам очень важным, так что получите
неограниченные полномочия. Все, что посчитаете нужным доделать в Бологом, -
доделывайте!.. Кстати, где предполагаете жить в Москве?
- В квартире отца жены, - через секунду замешательства ответил полковник Бойко.
- К сожалению, она... - министр запнулся. - Правильный выбор... За вами будет
выслан самолет, как прилетите, сразу свяжитесь со мной!
- Так точно!
- Благодарю за службу!
- Служу России! - с гордостью ответил полковник Бойко и закончил связь с Москвой.
Потом хоронили Арамова.
А еще потом одним из отделов милиции было возбуждено дело по факту исчезновения
патологоанатома Ахметзянова.
Палладиевые колеса погрузили в транспортный самолет и под охраной спецгруппы
отправили в столицу. Этим же рейсом в Москву были доставлены тела погибших машиниста с
помощником, проводницы Розы и почему-то тело десантника Алехи, который все-таки попал в
сердце нашей Родины, хоть и мертвым, убитым в сердце.
- Я знала, - говорила Маша, упаковывая вещи. - Была уверена, что тебя не забудут,
что твои таланты пригодятся на самом высоком уровне!
Жена говорила все это в ночь перед отъездом, когда Иван Семенович Бойко закончил,
волею Божьей, все дела в Бологом и получил возможность слегка расслабиться. Он сидел в
казенном кресле с алюминиевой биркой "МВД, № 666999" и пил из бокала самый дорогой
коньяк, который нашли в городе.
- Мой полковник!
Жена присела на ручку кресла, поцеловала Ивана Семеновича в губы, поморщившись от
коньячного вкуса.
- Дай и мне, что ли, выпить!
- Машенька, - муж плеснул из бутылки в свой же бокал и протянул жене, - я теперь
генерал-майор.
- Когда? - глаза Машеньки округлились.
- Пять дней назад, указом Президента, - смущенно ответил генерал-майор.
- Почему же ты мне ничего не сказал! - с упреком воскликнула Машенька и выпила до
дна.
- Забыл, - признался Иван Семенович.
Потом они сидели молча, пока не зазвонил телефон и кто-то из подчиненных не сообщил,
что самолет ожидает генерала на взлетной полосе. Под окнами тихо тарахтела единственная в
городе бронированная "Волга".
- Потрудитесь доставить к самолету из больницы Никифора Боткина! - отдал
распоряжение генерал-майор. - Он полетит с нами!
- Есть, - отозвались в трубке.
Они посидели на дорожку всего пару секунд и впустили в квартиру двух маленьких
прапорщиков и молоденького лейтенанта, которые живо перетаскали имущество в автомобиль.
Машина рванула форсированным движком.
На дом не оглядывались, так как ни жилье свое, ни город этот не любили.
Молча доехали до аэродрома и через пятнадцать минут взлетели навстречу
рождающемуся утру.
- Смотри, - прошептала Маша, указывая еще выше в небо. - Полярная звезда.
Иван Семенович в этот момент глядел не на небо, а на землю, на могучие русские леса -
черные и дремучие...
А где-то внизу, по дремучему русскому лесу, мчался, не разбирая дороги, некто злобный и
освещал себе путь недобрым сиянием глаз. От тяжелого бега с рельсом на плече язык злобного
не удерживался во рту, а, свешиваясь, капал желтым.
Летели меньше часа и приземлились в Чкаловске, где генерала и его жену ждал
"мерседес" с мигалками, две "Волги" сопровождения и машина "скорой помощи" с такой же
цветомузыкой на крышах.
Никифора Боткина загрузили, а врач "скорой" поинтересовался:
- Куда его, бессознанного?
- В Боткинскую, - пожал плечами Иван Семенович.
Рванули на огромных скоростях к Москве и скоро были дома.
- Спокойного утра, товарищ генерал! - попрощался сопровождающий полковник и
мягко закрыл дверь.
Маша включила свет и тихо охнула.
Квартира была абсолютно пуста. Даже стула не было... Зато на полу гостиной, на листе
газеты, обнаружилось несколько пачек с долларами, а на верхней было написано от руки:
"Потратьте на обстановку". Рядом лежал мобильный телефон.
- Доброе утро, Машенька.
Полковник обнял жену и предложил позавтракать. Она вопросительно обвела взглядом
квартиру.
- В "Арагви", - уточнил генерал.
Далее они завтракали под неустанным оком охраны, а потом посетили ЦПКиО, где долго
стояли под колесом обозрения и делали то, что обычно люди в их возрасте наблюдают по
телевизору, - они целовались...
Полковнику Штыкову, возглавляющему охрану новоиспеченного генерала, эти нежности
не понравились. Густо сплюнув, он позвонил из машины и поинтересовался, как идет закупка
мебели для квартиры Бойко. Ему ответили, что все нормально, кухня в квартиру уже
установлена, и спросили, плазму покупать или обыкновенный.
- Чего?.. - не понял Штыков.
- Телевизор какой?
- Обыкновенный, - уточнил начальник охраны и снова сплюнул, на сей раз себе на
ботинок...
В понедельник генерал-майор был на приеме у министра МВД. Они разговаривали как
люди штатские, безо всяких обиняков.
- Знаете, сколько стоят ваши колеса?
Иван Семенович развел руками.
- Больше пятидесяти миллионов.
Министр был мужчиной крепким, спортивного телосложения, человеком русским, но со
сросшимися бровями, а также с проплешинами в прическе. Он посмотрел на Бойко
внимательными, уставшими глазами, думая, спросит ли визави: "Миллионов чего?" А он
скажет утомленно и буднично: "Долларов, конечно".
Но Иван Семенович и без подсказки министра знал, что в долларах, а еще он знал, что
цену генерал занизил, а потому позволил себе вопрос:
- А где сейчас колеса?
- В надежном месте. - Министр был краток. - Итак, что у нас по делу?
- Мало чего, - ответил Иван Семенович. - Дело чрезвычайно странное...
- В чем странность?
- До сих пор непонятно, откуда взялись эти вагоны...
Министр кивнул головой: мол, продолжайте.
- Вагон и локомотив абсолютно новые, первый раз в рейсе.
- Что здесь странного? - Министр почесал заросшую волосками переносицу.
- А то, что мы проверили вагоностроительный завод. Там никогда не производили этих
вагонов, а также локомотива.
- А вы что хотели, чтобы они легально их строили?
- Какая разница, легально или нелегально. Вероятно, смысл был в том, чтобы
переправить палладий в Москву, - Иван Семенович сделал паузу. - Лучше даже, если бы это
были легальные вагоны, меньше подозрений.
- Арестовали руководство вагоностроительного?
- Так точно.
- Говорят что-нибудь?
- Говорят, что понятия не имеют про вагоны! Невозможно на заводе утаить левый заказ.
- Пытали?
- Что? - Иван Семенович едва не поперхнулся.
- Специальные средства воздействия применяли?
- Никак нет!
- Примените! - Министр вновь почесался. - Что насчет машиниста и его помощника?
- Жены говорят, что, как обычно, мужья ушли в рейс... Требуют, чтобы отдали тела для
захоронения.
- Потерпят! Кто еще был в поезде?
- Проводница Розалия Семенович и студент медицинского института Михайлов А. А.
Студенческий билет нашли.
- Что значит "А.А."?
- Расшифровать инициалы не представляется возможным. Такой студент ни в одном из
медицинских не значится.
- Что говорит?
- Все, кто находился в составе, погибли. В том числе и студент Михайлов.
- Жаль, - посетовал министр и попытался вырвать из переносицы волосок.
- Дело в том... - Иван Семенович поерзал в кресле. - Дело в том, что тело так
называемого студента Михайлова исчезло из морга.
- Как исчезло?
- Также исчез и патологоанатом Ахметзянов.
- Тоже мертвый?
- Живой.
- Что же получается? - Министр покрепче ухватился за волосок, тот скрипнул и
выдернулся. - Получается, что он труп упер?
- Может быть.
- В розыск объявили маньяка?
- В местный.
- Объявляйте в федеральный, - приказал министр, затем встал, одернул китель и, не
дожидаясь ответа, отдал честь, тем показав, что прием закончен.
Честь Иван Семенович в ответ отдать не мог по причине аппарата Илизарова, а потому
вытянулся и кивнул головой...
Никифор Боткин очнулся на третий день пребывания в Москве в отдельной палате, с
цветами на тумбочке и телевизором. В вену капал физиологический раствор или еще что, а
вокруг была такая тишина, что хирург подумал, будто вовсе не приходил еще в сознание, а
пребывает в глубинах подсознания, о котором некогда поведал Зигмунд Фрейд.
В городе Бологое ни в одной больнице таких палат не было, уж об этом Никифор знал
наверняка.
Тем не менее, находясь в глубинах своего подсознания, Никифор ощущал сильную
головную боль, плохое зрение правым глазом, но вместе с тем необыкновенную тягу к жизни со
всеми ее коллизиями и радостями.
Тело Никифора встрепенулось, а подсознание устремилось оплодотворить сознание.
Пыхнуло из форточки морозцем, Никифор Боткин окончательно вошел в себя и несколько
испугался чужих заоконных запахов... Он попытался приподняться, но в голову словно чугуна
залили, а потому Никифор лишь жалобно застонал.
На его стон явилась медсестра, та, с которой он делил диванчик в ординаторской, которая
вытянула из него сексуальную энергию, на время опустошив душу от гениальности. Увидев
искус во плоти, хирург Боткин застонал еще жалобнее и запекшимися губами произнес:
- Я больше не могу!..
- Я приехала, как только узнала, что тебя перевели в Москву! - Медсестра улыбнулась
почти материнской улыбкой, в которой Никифор заподозревал знак ненасытности матки,
желающей заполучить от него плод: не дитя человечье, а его гениальность.
- Я знаю-ю, - прошептал Боткин. - Ты хочешь стать гениальной вагиной!
- Ой! - вскрикнула медсестра, которая в действительности хотела лишь прижать голову
несчастного к своей не слишком большой груди и укачать ее, болезную, чтобы муки отошли от
мозга. Она никак не могла думать о таких сублимативных материях! Для этого у нее многого не
хватало в сером веществе, а потому она с ужасом предположила, что военный хирург чересчур
поковырялся в извилинах Никифора, нарушив мыслительные закономерности.
- Не дамся я твоей вагине! - Никифор нашел в себе силы приподняться. - Уж лучше
умру, чем расплескаюсь в твою утробу! - И добавил: - Катька!
Потом он закричал: "Сука, сука!" - и с неистовой силой принялся биться головой о
спинку кровати.
Медсестра бросилась к Никифору, обхватила любимую голову и заговорила на ушко
любимому что-то ласковое, успокаивающее, так что Боткин и впрямь, еще немножко
потрепыхавшись рыбешкой, успокоился и закрыл глаза. А еще через несколько секунд сознание
вновь ушло от него...
Медсестра не отпускала Никифора, а все качала и качала тело с перемешанным сознанием
и подсознанием, как вдруг заметила вздыбившееся одеяло в области живота больного.
Потрогала пальчиком и убедилась, что не одеяльная складка это, а самая что ни на есть
мужская плоть, исполненная в камне.
В палату явился врач и предупредил любовницу Катю, что такое состояние дел, то есть
частая потеря сознания, может продолжаться еще долго. Медсестра указала на одеяло
пирамидкой, на что врач ответил, что и такое бывает, две операции на открытом мозге все-таки.
После этого врач ушел удрученный, а Катя, дитя наивности, дабы облегчить страдания
Никиши, воспользовалась своими губками, со всей нежностью, на которую была способна,
заставив пирамидку одеяла обрушиться, а мужскую плоть образумиться, произведя из нее семя.
В сей же миг подсознание выдало Никифору картину жутчайшую.
Он - маленький, белобрысый, с веснушками на носу, в коротеньких штанишках, где-то
на лугу. И смазанный луг какой-то. А перед ним вдруг является Сергей Петрович Боткин, в
тонких очочках, с усами и бородой, растущей из самого острия подбородка.
- Давай, Никифор, - говорит Сергей Петрович. - Операцию делай!
И теперь уже Никифор не мальчишка, а взрослый мужчина. А перед ним операционный
стол, на котором лежит человек с открытой грудной клеткой. А из сердечной аорты кровь
хлещет!
- Ну-с, - торопит Боткин.
И понимает Никифор, что пережать аорту надо, делов-то, а рук нет. Отсутствуют руки по
самые ключицы.
А Сергей Петрович кричит:
- Теряем больного, теряем!
И тогда Никифор падает лицом в разверзнутую плоть и зубами пережимает сердечную
аорту...
В следующей картинке он совершенно голый и желтый перед зеркалом. Даже глаза
желтые. А сзади появляется Сергей Петрович и, подмигивая через зеркало, сообщает:
- Да ведь у тебя желтуха, парень, гепатит! Лечить тебя надо! В больницу класть! Тем
более не чужой ты мне! Брата старшего, писателя, потомок!..
И тотчас сознание, словно девушка-кокетка, сбежало от подсознания, расположилось в
миллиардах нейронов и заставило Никифора открыть глаза.
Уж вечер на дворе был. Сидела Катерина рядом, уложив свою маленькую ручку на низ
живота хирурга. Она минуткою вздремывала, потом наступало томливое бодрствование,
мешались мысли в голове. И думала она то о том, что уволят ее из больницы, хоть и
предупредила руководство о поездке в Москву, то о своей странной любви к Никифору
Боткину, хотя спроси ее, в чем странность, ответить не сумела бы...
- Где я? - открыл глаза Никифор.
- В больнице, дорогой!
- В какой больнице?
- В Боткинской, - отвечала Катя.
- А где Сергей Петрович?
- А это кто, Никиша?
- Как кто! - Никифор поглядел на Катю как на дуру. - Как кто! Боткин! Родственник
мой! Диагноз мне поставил - желтуха, то есть гепатит, лечить меня надо!
Сначала Катерина хотела было на кнопочку тревожного звоночка нажать, но передумала и
стала успокаивать раненного в голову хирурга.
- Что ты, Никиша! Никакого гепатита у тебя нет... Тьфу, тьфу, чтоб не сглазить!
Приснилось все тебе! - Она машинально поводила рукой по низу живота Боткина, как будто
крошки стряхивала. - Ты в Москве, в Боткинской больнице. У тебя травма головы. Палкой
тебя ударили в Бологом!
- А как я в Москве оказался?
- Полковник, которого ты оперировал, душа-человек оказался, самолетом тебя сюда
перевез.
Из одеяла вновь стала выстраиваться пирамидка.
- Чего же в Боткинскую меня привезли! - раздражался Никифор, пока не понимая,
чему, собственно. - Больница-то по внутренним органам!
- И по голове здесь хорошие врачи, - уверяла Катерина, находя на одеяле все больше
крошек.
И тут Никифор Боткин осознал, откуда раздражение нарастало. Да как заорал:
- А ты тут какого хрена! Тебя кто звал! Ты что там рукой волтузишь! Ах ты, вагина
ненасытная!
И ударил Катерину по руке, чем вызвал у девушки слезы - крупные, они быстро
скатывались по щекам, смачивая пухленькие губки. Удерживаясь от рыданий, Катерина
шептала, что она для помоши здесь, ведь медсестра она, а он важный в жизни для нее человек!
- Я на попутках сюда добиралась! Меня чуть дальнобойщик не изнасиловал!.. -
добавила.
- Что ж ты ему не отдалась?! - едко прокомментировал Боткин. - У-у-у, ненасытная!!!
Силы у Никифора на этом закончились, он лежал увечный и дышал тяжело, со злобой.
Девушка не понимала, за что так с ней Никифор. Какая она такая ненасытная вагина! И вовсе
не нужен ей секс как таковой. Ей ласка нужна, да и без нее смирится, лишь бы ему, гению, было
хорошо!
Ах, все была готова простить Катерина Никифору Боткину. Все забыть и доставить
любимому отдых от ран.
Она поглядела на пирамидку, подумала о том, что мучается мужчина и головой, и телом, а
так как не была специалистом по голове, просто отогнула одеяло и солеными губками
совершила обессиленному Никифору облегчение.
В наступившей темноте она не могла разглядеть, как гениальный хирург Боткин плачет,
как кривится в муке рот, как сознание опять покидает его измученную плоть, проваливаясь в
глубокий темный чан...
Три дня Иван Семенович думал над словами министра, что колеса "в надежном месте". За
это время он узнал, что палладий применяется в космических технологиях, используется
ювелирной компанией "Дюпон" и еще много где.
Самый главный вывод, который сделал Бойко: металл стратегический, а стало быть, надо
обнаружить колеса как вещдок и как достояние государства, несмотря на отповедь министра...
Далее, сидя в своем новом кабинете, генерал-майор связался с моргом, в который были
доставлены трупы "по факту крушения поезда".
- Пожалуйста, результаты экспертизы дела № 666999!
- Минуту, товарищ генерал-майор, - отозвался женский голос, в котором было столько
военного металла, что Иван Семенович вздрогнул.
- Итак, Розалия Семенович... - Голос вернулся в трубку. - Травмы, несовместимые с
жизнью, раздавлены почти все внутренние органы, хотя лицо почти не пострадало. В ноге, в
кости, металлический штырь... Иван Дмитриевич Сытин - машинист поезда, то же самое,
травмы, несовместимые с жизнью, хотя опять голова целехонька... Так... Помощник
машиниста - раздавлен в кашу, хотя голова тоже практически не тронута... Алексей Кашлин
- пулевое проникающее ранение в левое предсердие. Смерть мгновенная, модернизированный
автомат "АК", так что сами понимаете...
- Этого не надо! - остановил медэксперта Бойко.
- Не надо?
- Да-да, он случайно здесь. Его надо вернуть в Бологое. Труп совсем с другого дела...
- Разрешите, товарищ генерал-майор? - В голосе женщины нарастал металл.
- Слушаю.
- Странная ситуация какая-то....
- Чем, собственно?
- У нас тут практикует врач-ринолог. Это специалист по носам, по болезням носа. -
Медэксперт сделала паузу. - Так вот, он сказал, что всем жертвам катастрофы были удалены
аденоиды...
- Аденоиды? - удивился Иван Семенович.
- Так точно. И сделано это было после смерти. Бойко подумал, что не зря министр назвал
Ахметзянова маньяком и необходимо усилить поиски патологоанатома.
- У вашего "случайного" тоже удалены аденоиды! Так, может быть, он не случайный?
Повременить с отправкой? Тем более...
- Договаривайте!
- В это трудно поверить!..
- За последнее время произошло достаточно такого, во что трудно поверить!
- На месте аденоидов ринолог обнаружил какие-то корешки растительного
происхождения.
Иван Семенович вздохнул, хотел было пригладить волосы, но правая рука, многократно
продырявленная шурупами, лишь дернулась, и в локте стрельнуло болью.
- Я хочу, чтобы как можно скорее вы установили, что это... за корешки...
- Так точно.
Генерал-майор повесил трубку, откинулся в кресле и надолго задумался.
Вопросов было много.
Первый - о необходимости дело Ахметзянова выделить в отдельное производство.
Чутье подсказывало Бойко, что торопиться не стоит.
Второе - где прячет колеса министр?
На этот счет у Ивана Семеновича имелась определенная идея. Оттолкнувшись от нее, он
позвонил по городскому телефону, назвал добавочный и с человеком, вышедшим на связь,
условился о встрече в украинском ресторане "Шинок". Ни по имени, ни по фамилии
генерал-майор человека не величал, а просто сказал: "Завтра в "Шинке", в семнадцать".
Третий вопрос был связан с корешками растительного происхождения, и на него ответа не
имелось вовсе. Даже перспективы на ответ.
"Подождем результата экспертизы", - решил Иван Семенович, выпил кофе и поехал на
допрос директора вагоностроительного завода, а также его заместителя. Заключенные
помещались в некоем СИЗО на территории, негласно принадлежавшей МВД.
О допросе начальство было проинформировано, а потому по приезде Бойко
подследственных развели по разным комнатам и почему-то раздели до пояса. Люди, их
сопровождавшие, прятали лица под масками, были молчаливы и на испуганные вопросы
"Почему раздеваете?" не отвечали, лишь пришлепывали резиновыми дубинками по
собственным ляжкам.
Директор вагоностроительного завода, шестидесятилетний Гурин, потел всем телом, то ли
от страха, то ли от комплекции - весил он за сто двадцать, страдая инсулиновозависимой
формой диабета. Скорее всего, потовые железы работали и от страха, и от ожирения.
Иван Семенович отметил про себя, что заключенный раздет по пояс, но в
...Закладка в соц.сетях
