Жанр: Драма
Родичи
...дцати двух лет от роду, праздновал звание майора и в
компании сослуживцев отправился в Парк культуры. Сначала хотели крутануться на "чертовом
колесе" и выпить шампанского, а потом серьезно посетить бар "Пльзень" и там добрать
чешского разливного пива, укрепив его водочкой один к трем...
Он увидел ее, когда кабинка достигла вершины колеса.
Тоненькая, совсем еще девочка, в белом платьице, она стояла, запрокинув голову, и
смотрела в небо.
"Господи! - взмолился свежеиспеченный майор. - Только стой так и смотри!"
Она стояла и смотрела, а он усилием воли старался ускорить вращение колеса. А потом
она опустила голову и пошла себе по дорожке прочь.
А он чуть не заплакал...
Когда колесо вернуло его на землю, он побежал к тому месту, где еще несколько минут
назад трепетало белое платье... Он обегал весь парк, но так и не нашел ее, а потому возвратился
на то место, откуда она смотрела в небо, и вдруг ощутил слабый запах лаванды.
Это ее запах, понял майор и, словно собака, сначала медленно, затем все быстрее
устремился к набережной, улавливая ноздрями молекулы лаванды.
Она сидела на гранитных ступенях возле самой воды, и некоторое время он любовался ее
шеей, нежными прядками волос, выбившимися из высокой прически.
- Зачем же вы ушли? - спросил майор, и она обернулась.
Ей было от силы лет семнадцать. Большие темные глаза смотрели на майора без
удивления.
"Я женюсь на ней", - понял майор, когда разглядел веснушки на обнаженных плечах. Он
знал наверняка, что, когда разденет ее, веснушки будут разбрызганы по всему телу. А еще он
знал, что проживет с ней всю жизнь и каждую ночь будет пытаться слизнуть солнечные
брызги...
- Меня зовут Мария, - улыбнулась, дав посмотреть на белые зубы и язычок.
- Капитан Бойко, - представился и тотчас поправился: - Майор... Иван...
Она расхохоталась.
- Что вы рассматривали в небе?
- Ничего я в небе не рассматривала.
- Да нет же! - настаивал майор. - Вы целых пять минут... Я думал, что в небосводе
появятся дырки...
- Я смотрела не на небо, - легкий порыв ветра облепил ее колени тонкой тканью
платья. - Я смотрела на вас...
Ей было семнадцать, а потому он целовал ее веснушчатое тело в строжайшей тайне от
всех, даже друзья не знали о существовании Маши.
- Я старше тебя на твою жизнь, - шептал майор, целуя ее в пятку: единственное место,
где не было веснушек.
- Я стану твоей женой, - отвечала она серьезно и улыбалась, глядя, как, обнаружив в ее
пупке золотую брызгу, майор бесстыже засовывает язык в столь интимное место.
А потом об их связи узнали и на майора завели уголовное дело. Впрочем, кончилось все
хорошо. Отец Маши был генералом и сначала самолично желал расстрелять развратника. Но
когда любимая дочь встала в оконном проеме двадцать третьего этажа пресненской высотки,
генерал сменил гнев на милость, снял дочь с подоконника и, закрыв уголовное дело, поженил
молодых.
Генерал знал, что дочь спрыгнет.
А через пять лет, когда отец Маши убедился, что чувства майора столь же крепки и
надежны, как границы Родины, он стал оказывать зятю протекции. Тем более молодые дочку
родили, очень на деда похожую.
Майор стал подполковником, а потом полковником. Дочь выросла, вышла замуж и родила
полковнику внука. А потом генерал умер, и протекции кончились. Но полковник Иван
Семенович Бойко сам был не обделен талантом и продолжал служить на хороших местах...
Они с Машей уже больше тридцати лет вместе прожили.
Внук языки учит, в МГИМО поступать хочет.
Иван Семенович еще раз попытался набрать номер, но "зоны" не было. Он дотянулся до
тумбочки и взял с нее книжицу. Еще раз прочитал на обложке: "Палладий Роговский". Также
на обложке был напечатан крест, и полковник понял, что книжка религиозная. С трудом открыл
левой рукой. На первой странице было коротко об авторе: "Палладий (Роговский) (1655-1703),
игумен Заиконоспасского монастыря и ректор Славяно-Греко-Латинской академии в Москве с
1700. Учился в иезуитских школах в Вильно, Нейс-Се (Силезия) и Оломоуце (Чехия), затем в
течение семи лет в Риме, где стал первым русским доктором философии и богословия".
Религией полковник не увлекался, а потому книгу отложил.
Застонал Никифор Боткин.
- Где я? - спросил хирург слабым голосом.
Иван Семенович подошел к кровати раненого доктора и рассказал ему, что случилось.
- Застрелили?..
- Так точно.
Никифор опять застонал, пошевелил шеей и вновь впал в беспамятство. Зазвонил телефон.
- Маша?!! - воскликнул Иван Семенович, хватая трубку, ловко выпрыгивающую из
левой руки.
- Товарищ полковник, колеса не из платины отлиты...
Иван Семенович расстроился и подумал, что выглядел дураком перед подчиненными,
ползая под вагонами и объявляя полторы тонны обычного металла платиной.
- А из чего? - поинтересовался он вяло.
- Из палладия.
В голове полковника что-то замкнуло. Он не понял.
- Из кого? - и дотянулся рукой до книги.
- Металл такой есть, палладий, - пояснили на другом конце соединения.
Про такой металл Иван Семенович не ведал, зато знал теперь про богослова с таким
именем.
- Дело в том, - сообщил следователь, - что сейчас палладий на мировом рынке стоит
дороже, чем платина...
На этой фразе связь оборвалась, и на трубке зажглась надпись "нет зоны покрытия", на
которую полковник Бойко смотрел пятнадцать минут...
5.
Сглотнув земляничную сладость и заглядевшись в окно, на подгнившую осень,
патологоанатом Ахметзянов услышал за спиной:
- Простите...
Любитель балета обернулся и обнаружил голову блондина, недавно привезенного
мертвым, приподнятой. Голубые глаза смотрели живо, а кожа лица своей белизной не уступала
кафелю.
- Простите, - еще раз промолвил лежавший на каталке.
- Пожалуйста, пожалуйста...
Ахметзянов в своей патологоанатомической жизни встречался с "воскрешением" не раз, а
потому держался в рамках своего обычного нервного состояния, лишь любопытства в организм
прибыло. Он смотрел в самые глаза ожившего и отмечал, сколь много в них лазурного, лишь
несколько лопнувших сосудиков вмешивались киноварью.
- По всей видимости, я в больнице? - огляделся молодой человек.
- Абсолютно верно, - подтвердил врач. Чудесно оживший уселся в каталке и завертел
головой, оглядываясь более внимательно.
- Я в морге?
- И это верно.
"Однако, если бы у него были тяжелые травмы, - подумал Ахметзянов, - он не сидел
бы так уверенно".
- Вы в морге, - подтвердил. - Как самочувствие?
- Голова слегка кружится, - пожаловался молодой человек. - Но, вероятно, это
недостаточный повод мне здесь находиться.
- Боитесь?
- Что вы, совсем нет! Ведь я тоже медик, правда, будущий, и, наверное, в моргах часто
бывал.
- Почему "наверное"? - поинтересовался Ахметзянов, думая о том, что натуральные
блондины почти всегда какие-то странные. Сам Ахметзянов обладал шевелюрой черной, как
"Квадрат" Малевича. Впрочем, и его многие считали странным.
- Потому что я ничего не помню, - просто объяснил молодой человек. - Я потерял
память.
- Ну, в этом нет ничего необычного! При таких катастрофах...
- Ах да, - вспомнил воскресший. - Катастрофа... Что стало с Розой?
"Роза - это, поди, та баба с титановым штырем в ноге? Проводница", - уточнил
патологоанатом и ответил:
- Скончалась мгновенно!
Молодой человек спустил ноги с каталки, спросил: "Могу я взглянуть"? - и спрыгнул на
пол.
Он был абсолютно голым и белым, как снеговик.
- Холодновато здесь, - предупредил Ахметзянов. - Не простудитесь!
- Это ничего, - отмахнулся молодой человек и безошибочно подошел к телу,
завернутому в окровавленную простыню. - Роза.
- Она, - подтвердил патологоанатом. - Травмы, несовместимые... Ну, сами понимаете,
если медик.
Молодой человек откинул простыню и наклонился к самому лицу погибшей.
- Она умерла.
- Да, я знаю, - подтвердил Ахметзянов. - Послушайте, у меня тут костюмчик есть
спортивный... Не хотите ли воспользоваться?
На секунду ему показалось, что белый как привидение человек готов поцеловать
покойную в самые губы, но тот лишь коснулся их носом, в котором, как вспомнил
патологоанатом, не было ни волосины единой.
- Костюмчик? - рассеянно переспросил он.
- А что, здесь не так уж и жарко! От катастрофы не померли, а от пневмонии загнетесь!
- Пожалуй.
- Ну вот и чудно!
Ахметзянов вытащил из личного шкафчика вешалку с вещью и бросил ее молодому
человеку. Он ловко поймал и через мгновение натянул костюмчик, который оказался сильно
короток и сидел на нем как на переростке.
- Благодарю.
"Нет, - еще раз задумался Ахметзянов, - никак не похож он на человека, который
побывал в катастрофе и которого признал мертвым даже Никифор Боткин".
Молодой человек сделал несколько шагов навстречу патологоанатому и протянул руку,
далеко торчавшую из рукава.
- Студент Михайлов, - представился.
- Патологоанатом Ахметзянов, - медик пожал тонкую, но крепкую кисть. - Рустем
Ренатович.
- А вот имени своего я не помню, - расстроился студент.
- Бывает после катастрофы.
- Собственно говоря... - молодой человек виновато улыбнулся. - Собственно говоря,
память я потерял до катастрофы.
- Вот как? - заинтересовался Ахметзянов. - И при каких же обстоятельствах?
- В том-то и дело, что обстоятельств я тоже не помню.
- Совсем ничего?
- Совсем. - Студент задумался. - Ах да, мы с Розой когда студенческий билет нашли,
там была написана фамилия моя и инициалы: "А.А.".
- Сан Саныч?
- Вполне вероятно, - пожал, плечами студент Михайлов.
- Балет любите? - неожиданно спросил патологоанатом.
- Что?
- Нет, ничего... Я буду называть вас господин А.
- Господин А.? - Студент приблизился к носилкам, на которых лежали останки
помощника машиниста. Понюхал воздух и отошел к окну, за которым поздний вечер
замаскировал истинное время года. - Может быть, просто Михайлов? Студент Михайлов?
- Воля ваша.
- Хотя, если вам удобно, можете и господином А. называть.
- Нет! - воскликнул Ахметзянов. - Это как вам удобно!
Неожиданно студент Михаилов замер посреди прозекторской, выпрямил и так прямую
спину, установил руки перед грудью и вдруг сделал три фуэте кряду. Да так он произвел эти
фигуры, что у Ахметзянова от совершенства дух захватило.
Он подскочил к студенту, коротко хватанул его за плечи, потом отпрыгнул и заговорил
быстро-быстро:
- Вы вспомнили! Вы - балерун! - Патологоанатом задыхался. - Вы - истинный
балерун! Такая чистота! Уж я-то в этом понимаю! Кому, как не мне, понимать! Да я всю
жизнь!..
- Да нет же, - слегка запротестовал студент Михайлов.
- А я говорю - да!!! Вы - гений! Большой театр?
- Нет-нет! Я просто на журнал посмотрел. Вон там, на подоконнике.
Ахметзянов обернулся и отыскал взглядом журнал "Российский балет". Он был раскрыт
на снимке покойного Нуриева. Фотограф щелкнул камерой в тот момент, когда Рудольф крутил
фуэте.
- Я посмотрел на эту фотографию, - продолжал оправдываться студент Михайлов. -
От нее что-то такое исходит...
Ахметзянов обиделся, так как счел, что молодой человек издевается над ним, вытащил из
коробки папиросу "Герцеговина Флор", закурил и уселся на подоконник.
- Угостите меня папиросой, пожалуйста, - попросил студент, не замечая обиды.
Патологоанатом бросил коробку и спички на каталку с машинистом:
- Угощайтесь.
- Может быть, я курил? - высказал предположение студент Михайлов и, всунув
папиросу в рот, затянулся так, что сразу сжег три четверти табака. При этом молодой человек
не закашлялся, и Ахметзянов определил в нем завзятого курильщика, каким был и сам.
- Нет, - помотал головой студент. - Никогда не курил! Где у вас пепельница?
Ахметзянов разозлился до крайности, и, если бы не смуглость его лица, скулы его
загорелись бы дикими яблоками.
- Да как же вы не курите! - Он подбежал к воскресшему. - С одной затяжки целую
папиросу скурили и не поперхнулись!
Студент Михайлов пожал плечами и поинтересовался, не обидел ли он чем доктора.
- А ну покажите ваш рот! - Патологоанатом схватил молодого человека за щеки. -
Раскрывайте, раскрывайте!..
Чем больше вглядывался в рот студента Ахметзянов, тем вернее убеждался, что тот
никогда не курил. Зубы были идеально белые, и он на секунду подумал
- вставные, но, поглядев на десны, понял - свои. На всей слизистой ни малейшего
налета, а язык розовый, как у младенца.
- Простите. - Отпустил студента, подумал, не надо ли стетоскопом грудь послушать, но
уже уверенный, что это лишнее, и еще раз извинился.
- Ничего, - ответил молодой человек растерянно. - Может быть, я вас чем-нибудь
огорчил?
Следующие минут пятнадцать прошли в полном молчании. Ахметзянов думал о том, что
молодого человека нужно выпускать из морга, что никаких оснований задерживать его нет. Он
жив и живее многих других. Но что-то останавливало Ахметзянова. Он не хотел открывать
дверь в жизнь перед новым знакомцем; чем-то тот был чрезвычайно интересен
патологоанатому, и прозектор искал легальную причину задержать молодого человека.
Причина нашлась сама.
В дверь морга позвонили.
Патологоанатом попросил молодого человека уйти в глубь помещения, сам отпер дверь,
через которую ему задвинули каталку с лежащим под простыней телом огромного размера.
- Опять срочно? - поинтересовался Ахметзянов.
- Да нет, чего тут срочного... - сказал сопровождающий.
- Его убили, - сообщил другой. - Автоматной очередью.
- Давайте!
Прозектор схватился за ручку каталки и втащил ее в морг.
- Это охранник наш новый, - пояснили.
- Ах, охранник... - рассеянно пробормотал патологоанатом, затем вскинулся. -
Алеха?!! - вскричал он и, сорвав простыню, оглядел мертвого бугая. - Да как же!.. Не может
быть!.. Я же его сам вчера на работу устраивал!..
Далее патологоанатому поведали абсурдную историю о гибели десантника Алехи и о
спасении Никифора Боткина.
- Ты мозги у него погляди, - предложили. - Может, опухоль какая?
Захлопнув дверь, Ахметзянов коротко взвыл, склонился над мертвым Алехой и на всякий
случай приложил пальцы к шее, надеясь отыскать пульс. Под толстой кожей ничего не стучало.
- Что-то нехорошее случилось? - послышалось за спиной у прозектора, и Ахметзянов
вздрогнул. Он успел забыть о молодом человеке.
- А вы не видите?!! - огрызнулся он через плечо.
- Вижу покойника, - ответил студент. - Но у вас здесь много таких...
Патологоанатом уселся на край каталки и, закурив, объяснил, что мертвый охранник был
сыном его знакомой, которая несколько месяцев умоляла устроить сына на работу. И вот в
первый день!..
- Что я ей скажу?!!
- Я вам соболезную.
Ахметзянов хотел было послать молодого человека куда подальше, но слова сочувствия
были произнесены с необыкновенной искренностью, и патологоанатом ответил:
- Спасибо.
Прозектор ушел к окну и, уставившись в ночное окно, машинально перелистнул балетный
журнал. Студент Михайлов обошел вокруг каталки с мертвым Алехой и остановился посреди
помещения.
- Хотите, я вам станцую? - спросил он.
Ахметзянов закашлялся и, обернувшись, посмотрел в самые глаза молодого человека. В
них было небо, а киноварь растворилась в лазури.
- А говорите, не танцор...
- Мне нужно посмотреть журнал.
- Пожалуйста.
Патологоанатом двинул по подоконнику "Российский балет", молодой человек взял
журнал, на секунду прикрыл глаза, затем вдруг распахнул. Ресницы словно бабочкины крылья
взмахнули. В его лице обозначилась еще большая серьезность, сквозь тело будто искра прошла,
студент Михайлов расправил руки, сделал несколько изящных плие, затем великолепный
каскад па-де-буре, а в довершение почти с места прыгнул так высоко и затяжно, что прозектор
не выдержал и завопил:
- Барышников!!! Нуриев!!! Нижинский!!!
Он почти плакал от созерцания волшебной картины. Каскады прыжков сменялись
выразительной пластикой, на смену ей опять невероятные прыжки, а в довершение всего в
морге вдруг опять запахло летом, лесом и земляникой...
Неожиданно студент закончил танцевать и сказал:
- Все.
- Ах, как мне бы хотелось еще! - взмолился Ахметзянов.
- Больше не могу, - развел руками молодой человек, ничуть не запыхавшийся. - Я
станцевал вам весь журнал. Там больше нет картинок.
Ахметзянов глупо улыбнулся и спросил:
- Да?
- Да.
Прозектор еще закурил и поинтересовался, чувствует ли господин А. какие-нибудь
посторонние запахи?
- Запахи? - задумался молодой человек. - Пожалуй.
- А какие?
- Пахнет летним лесом.
- А еще чем?
- Ягодой.
Ахметзянов знал, какой ягодой пахнет и где та помещается, но спросил о том же и
студента Михайлова.
Студент развел руками.
- Земляникой, - с хитрецой в голосе объявил патологоанатом. - А произрастает сия
ягода...
Прозектор на цыпочках подкрался к каталке с Алехой и откинул простыню. Обернулся к
студенту:
- Хи-хи.
- Что вы ищете? - поинтересовался молодой человек, когда понял, что разделыватель
трупов лезет пинцетом в нос мертвеца.
- А сейчас увидите...
У Алехи нос был здоровенный, а потому Ахметзянов сменил пинцет на более надежный
зажим и полез им в ноздрю покойного:
- Здесь она, здесь!
Казалось, еще немного, и сам патологоанатом влезет в ноздрю целиком. Но ничего
подобного не произошло, что-то хрустнуло в голове мертвеца, Ахметзянов улыбнулся и
принялся осторожно вытягивать зажим.
- Есть! - воскликнул он, когда металл целиком оказался снаружи. - И как вам это?!!
Он поднес зажим почти к самому лицу молодого человека. На конце инструмента, крепко
схваченная, висела целая гроздь земляники, источающая запах, от которого голову кружило.
- Ну, каково же! Две... пять... девять... двенадцать!!! Целых двенадцать штук! -
Ахметзянов втянул в себя аромат и сглотнул слюну. - Листочки...
Молодой человек взирал на эту картину абсолютно спокойно. Он даже иногда
отворачивался и пытался вглядываться в ночь за холодным окном.
- Хотите? - заговорщически предложил патологоанатом.
- Нет, спасибо, - рассеянно ответил студент Михайлов.
- Как хотите!
Тотчас Ахметзянов засунул куст себе в рот, где его язык завертелся, обдирая с кустика
ягоды. Затем прозектор выплюнул стебель, а плоды безжалостно прожевал и сглотнул.
- Что вы делаете? - изумился молодой человек.
- Ягоды ем, - чавкая, сообщил прозектор. - А что такое?
Студент Михайлов зажмурился.
- Что случилось?
- Нет-нет, ничего, - отмахнулся молодой человек, хотя по лицу его было видно, что
событие произошло. Щеки господина А. слегка порозовели. Он дождался, пока Ахметзянов
сглотнет сладкую последнюю молекулу.
- Скажите, - вопрос давался ему с трудом. - Розину ягоду вы тоже съели?
- Землянику?
Студент что-то промямлил.
- У нее всего-то было по ягоде в ноздре. Но и у машиниста, и у помощника его - по
целому кусту!
Молодой человек быстро замигал. Казалось, что он вот-вот заплачет, но глаза его были
сухи и представлялись теперь не голубыми, но почти синими.
- Что-то не так? - поинтересовался Ахметзянов и тотчас сам понял, что не так.
Носы, покойники, земляника, Алеха, господин А. - все было неправильно. Это
ощущение было едва уловимым, но оно сильно напугало прозектора, напугало так, что по телу
поползли мурашки с горошину каждая... Впрочем, страх и странное ощущение исчезли
внезапно, как и накатили. Ахметзянов встряхнулся, посмотрел на часы и сказал, что времени к
четырем утра, а сна ни в одном глазу.
Но тут в глазу патологоанатома отразилась некая мысль, мгновение назад сверкнувшая в
уме.
- Я знаю, что надо делать! - воскликнул прозектор.
- Что же? - машинально поинтересовался молодой человек.
- Как же мне это в голову раньше не приходило!
Ахметзянов заходил кругами, потирая высокий лоб. Наконец он остановился и объявил:
- Я стану вашим импресарио!
- Кем? - не понял студент Михайлов.
- Я буду продюсировать ваш великий талант.
- Какой же?.. У меня даже памяти нет!
- А нам ваша память не нужна вовсе!
Ахметзянов еще энергичней забегал по залу, тщательно обходя каталки с трупами. Всем
его существом быстро овладевала огромная идея, и перспективы открывались такие, что у
патологоанатома дух прихватывало!
- Я из вас сделаю гения! - торжественно заявил разделыватель трупов. - Я превращу
вас в Нижинского!
- Кто это?
- Самый великий танцовщик всех времен и народов!
- Вы умеете превращать? - с улыбкой спросил студент Михайлов.
Но Ахметзянов иронии не слышал. Им уже владела та фантазийная сила, которая
затмевает разум, подменив его инстинктом, и влечет вперед безоглядно.
- Кто вы такой! - кричал прозектор. - У вас не то что памяти нет, своя одежда
отсутствует! Вы погибнете через два дня! - Он махнул рукой, сшибая на пол какой-то мелкий
инструмент. - Да что через два дня! Вы умерли прошлым вечером, и я вас должен был
разделать вот на этом столе. Вы - часть небытия, которую я могу облечь в плоть и кровь и
мало того - наделить душой и великим талантом!
- Вы - Господь Бог?
На этом вопросе студент Михайлов посмотрел в самые глаза Ахметзянова и увидел в них
угольную шахту, ведущую к центру земли.
- Да, - понизил голос патологоанатом. - Я Бог! - Он выдержал паузу. - Я
- Бог для вас... Я - Дягилев, вы - Нижинский! Вместе мы великий русский балет!!!
- Мне кажется, что вы ошибаетесь. - Молодой человек виновато развел руками. - Я
всего лишь студент Михайлов. Студент-медик. Вероятно, больше всего на свете мне хотелось
лечить людей, но что-то произошло, и я потерял память. - Он пригладил волосы. - Я - не
Нижинский, а вы - не Дягилев. И давайте покончим с этим...
Надо было видеть в этот момент Ахметзянова. Состояние его охарактеризовывалось
ровным счетом так: украли мечту, которая уже сбылась... Почти... Он стоял с открытым ртом,
железные коронки на его коренных зубах мокро блестели.
- Наверное, - продолжил студент, - наверное, более всего в жизни мне хотелось
лечить людей! Избавлять их от мучений... Извините меня...
Ахметзянов ощерился.
- А вы уверены, что у вас имеется талант, чтобы людей лечить?! А?!!
- Нет, - признался молодой человек. - Всякий гений имеет сомнения. Лишь
бездарность не сомневается.
- Души человеческие врачевать надо! Куда важнее это, нежели геморрой резать! -
Ахметзянов поднял руку и потряс ею. - Лишь искусство одно душу излечить может!..
Студент Михайлов задумался над словами нового знакомого.
- Может быть, вы и правы...
И тут прозектор рухнул на колени. Он схватил молодого человека за руки и, крепко сжав
их, заговорил-заговорил, что в нем, в господине А., заключен тот самый гений и что сам он
может сомневаться в этом, но он, Ахметзянов, не гениален, а потому сомнений никаких!
Технический работник, только и всего!.. Зато толк знающий!..
- Я вас умоляю. - Руки Ахметзянова потели, увлажняя сухую кожу студента
Михайлова. - Умоляю вас! Давайте позаботимся о человеческих душах. Это преступление
перед Богом - не использовать талант, гений, даденный Им! Вы просто обязаны делать то, что
я вам говорю, иначе умрете с голоду!
Студент Михайлов забрал свои ладони из рук прозектора, сделал несколько шагов в
сторону и машинально накинул на лицо Алехи простыню.
- Мне надо подумать...
- Отныне я за вас думать стану! - Ахметзянов поднялся с колен. - Дело решенное!..
Вы в Москву ехали?
Молодой человек кивнул.
- В Москву вы и поедете! Но вместе со мной! После этого восклицания разговор
прервался минут на двадцать, а затем патологоанатом заговорил тихо:
- К черту все... Надоело... Здесь один гений - Боткин... А я тоже хочу что-то важное
сделать в жизни, чтобы в людях воспоминание оставить... Я люблю в жизни только балет, я
понимаю только балет... Моя мать умерла балериной...
Он сидел на подоконнике и курил свою папиросу. Дым от нее тянулся к оштукатуренному
потолку и таял. Было тихо и грустно...
- Я поеду с вами в Москву, - вдруг произнес господин А., студент Михайлов.
- Я знал, - с решимостью в лице ответил Ахметзянов. - Надо собираться.
- Прямо сейчас?
- А чего тянуть! - Прозектор кивнул на каталки, покрытые простынями. - С этими
только разобраться надо!
- Да-да, Роза, - вспомнил студент Михайлов.
- С вашей Розой все понятно! Я уже написал заключение: скончалась от травм,
несовместимых с жизнью!
Тут прозектору пришла в голову простейшая мысль:
- А пусть другие разбираются! Я здесь двенадцать лет ковыряюсь! - Он подошел к
шкафу, достал из него вешалку с пальто, а студенту Михайлову предложил телогрейку. - В
Москве разживемся дубленочкой, - уверил. - Одевайтесь!
Шагая по длинному звучному коридору больницы, Ахметзянов говорил, что прежде они
заедут к нему домой, возьмут деньги, документы, всякие необходимые мелочи.
- Побреемся на дорожку!
- Мне не надо.
- Не растет?
- Нет.
- Везет, а мне приходится по два раза на дню. Они сели в старенький "москвич", о
котором прозектор с гордостью объявил: "Мой!" - и поехали по ночному городу. Автомобиль
часто заносило, и студент Михайлов поинтересовался, не опасно ли ездить на таком
транспорте.
- Уж не опасней, чем на вашем поезде! - И расхохотался.
- Почему вы смеетесь? Столько людей погибло!
- Извините, привычка к смертям.
Ахметзянов более не острил и не имел на это времени, так как автомобиль уже затормозил
возле мрачной пятиэтажки. Поднявшись на второй этаж пешком, они оказались в крохотной
однокомнатной квартирке, от пола до потолка заваленной всевозможными изданиями о балете.
Здесь была как периодика, так и фундаментальные труды на иностранных языках. Журналы,
проспекты, альбомы, старинные афиши грудились и на кухне.
Из-под одной из таких куч Ахметзянов извлек конверт, в котором, по его ощущениям,
должно было находиться достаточно денег на бензин и первые гостиничные дни в Москве. Из
шкафа в чемодан перекочевал коричневый костюм, а еще один, серый, был предложен
молодому человеку.
- Надевайте, а то вас на первом посту, как кильку из банки, выковыряют!
- Да ведь короток же!
- Не до жиру!
Студент оделся, прозектор защелкнул замки чемодана, вздохнул и сказал:
- Сядем на дорожку!
Они сидели достаточно долго, потому что в процессе сидения Ахметзянов неожиданно
вскочил, схватил с серванта фотографию женщины, выломал ее из рамки и, бережно уложив в
нагрудный карман, вновь сел.
- Мать, - пояснил. - У вас есть мать?
- Я же говорил вам, что утерял память!
- Да-да, вспомн
...Закладка в соц.сетях
