Жанр: Драма
Родичи
...и тянущие лет на пять общего режима.
- Где вагоны с катастрофы?!! - рявкнул Бойко.
С ужасом глядя на "ПМ", охранник рапортовал, что вагонов не трогал и искореженная
техника хранится в третьем ангаре под бдительным охранным оком его коллеги:
- Там и ваши люди работают.
- Толкать! - приказал полковник, слегка остыв нервно и согревшись телесно.
- Что? - не понял охранник. Он бы прибавил к "что" угодливое "с", столько
подобострастности в нем обнаружилось, но... Так он и сделал. - Что-с?..
- Машину толкать! - пояснил Бойко. - Не можете территорию убрать - ручками
толкайте!
- Конечно, конечно! - согласился охранник. - Пистолет уберите, пожалуйста!
Иван Семенович сунул "ПМ" обратно в кобуру, уже жалея о своей грубости, но не очень,
так как не выносил лентяев на дух!
Выйдя под проливной дождь, охранник вдруг поведал твердым голосом, что он воевал в
Афганистане и у него имеется орден Красной Звезды. Сам про себя подумал, что как вору ему
милиционер страшен, а как солдату и пять душманов
- не угроза!
- А у вас есть такой?
- Четыре, - ответил полковник машинально, думая о деле и о том, какие следственные
действия нужно предпринять прежде всего. И крикнул: - Арамов! Вытаскивайте с
орденоносцем машину, а я в третий ангар!
- Так точно! - отозвался шофер и знаками стал показывать охраннику, как толкать
автомобиль.
Иван Семенович дошел до третьего ангара за десять минут. Он был мокр настолько, как
если бы нырнул в речку во всей форме. И что самое омерзительное - с его первым шагом в
сухой и теплый ангар дождь внезапно прекратился, небо расчистилось, и закурлыкал в
поднебесье журавлиный клин, покидающий родину.
В ангаре работали специалисты. Четверо в штатском курили сигареты и трепали старые
анекдоты. В мокром как курица человеке начальства сразу не признали, а когда определили
полковника, встали с рельса и недружно поприветствовали:
- Здравия желаем, товарищ полковник!
- Нарыли что-нибудь? - поинтересовался полковник вместо приветствия. Он
рассматривал искореженный металл и вспоминал, как тот представлялся ему в ночь
катастрофы.
- Как и предполагали, - ответил старший. - Катастрофа произошла вследствие
нарушения железнодорожного полотна. Разрушения локомотива соответствуют средней
скорости, а точнее после моделирования ясно будет.
- Что в вагонах?
- Ничего. Все купе стерильно чисты, кроме двух: проводниковского и одного
пассажирского.
- Что значит чисты? - переспросил полковник.
- А то, что ни единого отпечатка пальца нигде, ни соринки, ни пылинки!
- Вагон абсолютно новый, - вмешался другой оперативник. - В первой ездке!
- И локомотив новый, - добавил старший.
Полковник выудил из нагрудного кармана мобильный телефон, набрал номер и
повернулся к подчиненным мокрой спиной.
- Полковник Бойко! - представился, когда ему ответили. - Могу я поговорить с
полковником Зубаревым?
- Секунду, - попросил женский голос.
Иван Семенович ждал, в правом виске ломило не на шутку. Когда Зубарев ответил,
полковник Бойко принялся настаивать, что дело это должно безраздельно принадлежать ФСБ,
так как налицо факт диверсии...
- Ты, Иван Семенович, читал Чехова "Злоумышленник"?
- А при чем тут Чехов? - удивился Бойко.
- При том, что на грузила твою дорогу разобрали! А если серьезно, мы считаем, что вы
сами справитесь! Жертв-то всего четверо!.. Ты поищи как следует, думаю, что мальчишки
набаловали!
- Вагоны и локомотив новые!
- И что?
- Да странно все, - вздохнул Бойко.
- Можно тебя, Иван Семенович, по-товарищески спросить?
- Спрашивайте.
- Чего тебе в Москве не сиделось?
Полковник Бойко усмехнулся:
- Люблю я эту работу.
- Понимаю, понимаю... - отвечал Зубарев, а сам по привычке прикидывал, не
засланный ли казачок. - Понимаю! Если сложности какие, ну, что-то из техники понадобится,
ты обращайся!..
- Мне бы машину поновее!
- У меня у самого пятилетка! - хмыкнул эфэсбэшник.
- Тогда дайте официальную бумагу, что дело нам передано, что вы не видите в нем
перспективы для своего ведомства!
- Бумагу хочешь?!!
- Если можно, сегодня, - попросил Бойко.
"Засланный казачок", - уверился Зубарев, сам ответил, что можно и сегодня.
- Подошли кого-нибудь к обеду!.. - и повесил трубку.
Иван Семенович отправил мобильный телефон на грудь, а сам подошел вплотную к
разбитым вагонам.
- Перепишите номера, и чтобы к вечеру я знал, когда вагоны пущены на рельсы и когда
их произвели! Кому принадлежали!
- Так точно! - ответил старший.
Полковник уже собирался покинуть ангар, как что-то его привлекло в куче искореженного
металла. Какой-то неестественный блеск... Краем глаза он заметил, что на солнце опять
наезжает адская туча. Прикинул, что если не полезет шевелить металл, то, вероятно, успеет
посуху засесть в авто к Арамову и отбыть на обед, на который зазывала жена.
Но Иван Семенович был профессионалом, а потому уже через несколько секунд лазил по
обломкам, рискуя сломать ногу.
Почти сразу он нашел то, что блестело. Пара вагонных колес сияла так, что глазу стало
больно. Вернее, пара была заляпана грязью, но, вероятно, кто-то задел колеса каблуком или
чем-то еще. Металл очистился и загорелся. Иван Семенович Бойко сжавшимся желудком
почувствовал, что в этом блеске кроется нечто хоть и постижимое сознанием, но невероятное.
Поковыряв железо ключиком от входной двери, полковник выпрямился и сказал тихо:
- Металл-то драгоценный!
В ангаре организовалась ужасающая тишина.
- Похоже, платина! - добавил Иван Семенович.
Никто не проронил ни слова. Бойко голой рукой протер грязь дальше и вновь поковырял
ключиком, да так энергично, что тот обломился.
- Платина! - подтвердил полковник и пополз к следующей паре колес. Потер там
тщательно, но благородством не засветилось, лишь железом жалко улыбнулось.
Еще час лазил полковник под вагонами, плевал на руки, надраивал колеса, но более ни
одно не засветилось манко. Все это время подчиненные смотрели на него как на умалишенного,
молча курили и сплевывали на пол.
Наконец Иван Семенович сошел на ровное место и приказал голосом страшным и
повелительным:
- Оцепить вагондепо по периметру ОМОНом! Третий ангар окружить спецназом в
полном боевом комплекте!.. - Подошел к старшему. - Если обгадишься, в тюрьму на долгие
годы пойдешь! Ясно?!!
- Ясно!
Старший вытянулся рельсом, почти взял рукой под козырек, но вспомнил, что в
штатском, шлепнул ладонью себя по ляжке и вновь повторил:
- Ясно!
Затрещали рации, из них понеслось многочисленное "есть", и выходящий на двор депо
полковник Бойко убедился, что все зачалось как надо, что процесс пошел. Он не заметил, что
дождь принялся с новой силой, что Арамов сидит с недовольной рожей, а охранник,
освободившись от телогрейки, что есть мочи толкает "Волгу" в багажник и что у него на
пиджаке колодка Красной Звезды.
Плюхнувшись на заднее сиденье, Иван Семенович бросил Арамову: "На площадь", - что
означало в ФСБ, а сам, не обращая внимания на надсадно ревущий двигатель, ушел в себя
глубоко и думал о деле.
В ФСБ его принимать не стали, секретарша Зубарева отдала письмо и подумала, что от
мокрого полковника пахнет крысой.
Еще через три минуты авто полковника Бойко врезалось в самосвал, принадлежащий
СМУ-3, водитель которого, осознав, на кого наехал, упал в обморок, в котором и пребывал до
приезда "скорой".
Полковник Бойко ощутил резкую боль в локте, но, посмотрев на шофера Арамова, о ней
забыл. Голова сержанта откинулась, и глаза глядели мертво. Рулевое колесо пробило грудь
водителя и раздавило ему сердце. Он умер.
"Скорая" приехала быстро, полковника загрузили и под вой сирен повезли в больницу,
где его принял Никифор Боткин, скомандовавший: "На операционный стол!"
Пациент был важен, важен был и Никифор. Он уже знал, что будет делать, и объяснял о
том полковнику:
- Сошью связочки, косточки сложу, аппаратик Илизарова на три месяца, и рука как
новая!
- Действуйте! - согласился полковник и принял наркоз как внутривенно, так и через
маску.
Весь хирургический персонал, ассистирующий Боткину, глядел на его великолепные
манипуляции и в едином порыве шептал про себя: "Гений!" И сам Никифор знал сейчас о себе
все.
- Шить! - тихо просил он и тут же получал в руку зажим с нужной иглой.
Он прошивал связочки так, как в старые времена девушки вышивали портрет любимого,
пронизывая натянутое на круг полотно. Склеивал косточки, как будто складывал
художественную мозаику... Лицо его было столь одухотворено, что казалось, будто оно
освещает операционное пространство, а не софиты, горящие тысячеваттно.
Полковник на мгновение пришел в себя и увидел, как Боткин ввинчивает в плоть его руки
металлические штыри.
- Что это? - пролепетал он, играясь с сознанием, пытаясь ухватить ускользающий
зрительный образ. - Что?.. Платиновые...
- Спим-спим! - ласково проговорил Никифор, и на лицо полковника вновь водрузили
маску, из которой он вдохнул густо и проиграл сознание анестезиологу.
Операция продолжалась четыре часа, а когда закончилась и полковника повезли в палату,
в операционной раздались аплодисменты. Особенно хлопала в ладоши медсестра, делящая с
Боткиным диван в ординаторской.
- Гений! - услышал Никифор наяву.
- Я знаю, - улыбнулся, нивелируя серьез.
- Такие операции даже в Москве, в ЦИТО, не увидишь!
- Спасибо, - поблагодарил хирург всех, освободился от халата и решил сегодня с
медсестрой не спать. Он не хотел смешивать гениальное с обыденностью.
Выйдя в коридор, он увидел каталку с мертво глядящим Арамовым, закричал, что он не
Господь Бог, что он не воскрешает, а потому каталку в морг!!!
- К Ахметзянову! - добавил, заходя в уборную.
Там он почему-то расплакался. Слезы лились рекой, он даже подвывал негромко, пока в
уборную не явилась любовница-медсестра, не взяла хирургическую голову в объятия и не
укачала ее почти до сна.
- Мой дорогой! - приговаривала она. - Мой милый...
Затем произошло то, чего сегодня никак не хотел делать Никифор Боткин. Он
совокупился с обыденностью, утеряв ощущение сегодняшнего гениального порыва.
- Как можно! - воскликнул хирург, когда вышел из женского тела пустым.
- Боже мой, в уборной!!!
Он немедленно бросился домой, в свою холостяцкую однокомнатную квартиру,
заваленную медицинскими книгами, журналами и проспектами.
В квартире его стошнило.
Он попил воды и уселся на пол, уложив голову на горячую батарею.
Еще час назад Никифор Боткин был уверен, что его руки, проворные пальцы, душа - все
это одухотворено тем, что называется талантом, гениальностью в конце концов! После
операции он стряхивал пот со лба и жалел сию влагу, уверенный, что и в ней заключен некий
эликсир... А сейчас он лежал и дрожал всем телом, ему было стыдно за свою стопроцентную
уверенность в своей гениальности, за браваду Божественным даром, который, казалось,
улетучился внезапно, оставив тело пустым, а руки никчемными.
Заставь сейчас Никифора повторить сегодняшнюю операцию, он бы не знал даже, как
начать. Что эта операция - как обойтись с простым аппендицитом, не приходила картинка!..
Боткин завыл. "Ах, зараза! - всплыло у него в мозгу. - Она украла дар мой! Она!..
Вместе с семенем унесла!!!"
От этого открытия в глазах Никифора поплыли черные рыбки, оставляя такие же черные
круги, он взвыл волчарой, затем что было силы стукнулся головой о батарею, повторил удар и,
почувствовав, как за ухо стекает горячая кровь, закрыл глаза и принялся ждать смерти. Жить
бездарностью Никифор не желал...
Он сидел, уложив руки на пол, ладонями вверх, как будто вены взрезал, и представлялась
ему рана на голове, из которой, пульсируя, вытекает кровь... А еще ему представилось, как бы
он лечил эту рану. Вероятно, трещина в черепе. Надо обрить голову, если есть осколочки кости,
сложить их аккуратно на марлю, поглядеть, не течет ли с кровью мозговое вещество - тогда
шансов нет, затем остановить кровепоток, сложить осколочки на клей, если просто трещина -
скобочками и все...
На этом месте воображаемой операции в груди у Боткина будто солнцем летним
облилось... Он вдруг вскочил, бешено завертел глазами, затем бухнулся на колени и
забормотал придуманную тут же молитву:
- Спасибо, Господи! Благодарю Тебя, Ты вернул мне то, что Сам дал!.. - Он уже не
отваживался на слово "гениальность", даже не хотел о "таланте" вслух говорить. Они с
Господом и так знали, о чем идет речь. - Буду бережлив, Господи, к дару, буду скромен и
тих!..
Далее слова к Богу у Никифора истощились, хирург дополз до шкафа, откуда выудил
аптечку, схватил банку с перекисью водорода и полил ею голову обильно. Густо зашипело, и
Боткин, кривя лицо, перетерпливая боль, наложил повязку шапочкой.
Он выбрался на улицу, поймал такси и прибыл в больницу, которая пустым
безмолвствием встречала поздний вечер.
Его чуть было не вышвырнул охранник.
- Да я это, я! - возопил хирург. - Боткин моя фамилия!
Охранник был новым человеком в больнице, Никифора не знал, но фамилия была ему до
боли знакома, а потому он незамедлительно пропустил человека с забинтованной головой.
Через три минуты, включив в операционной свет, Никифор вооружился опасной бритвой
и обрил голову перед зеркалом. Пряди рыжеватых волос ложились ему под ноги, как будто
перья слетали, и Боткин подумал о себе как об ангеле, которого ощипали, как утку. На этой
мысли он осекся и попросил прощения у Господа за такое кощунственное сравнение.
- Червь я поганый! - сказал вслух.
Никифору пришлось установить несколько зеркал так, чтобы видеть свой затылок и рану.
Он приготовил шприц с анестезией, щипцы, клей и несколько иголок с нитками.
Перекрестился.
- Поехали! - произнес хирург Никифор Боткин и вонзил иглу с обезболивающим в
лоскут кожи возле раны. - А-а-а!..
Далее все пошло как по маслу.
Через два часа лысую голову Никифора украшал идеально ровный шрам, который хирург
залепил пластырем и сошел с операционного стола.
- Я смог! - тихо произнес он в потолок. - Я сделал... - Слезы вновь текли по его
физиономии. - Зеркальная операция!.. - Он оглядел свои руки и вознес над вылеченной
головой. - Первая в мире!!!
Вокруг по-прежнему стояла выжидательная тишина.
- Спасибо, Господи, за руки Твои! - шептал Боткин. - Спасибо за милость Твою!..
В эту минуту в операционной возникла фигура охранника, который внезапно вспомнил на
посту, что Боткин - фамилия великого хирурга, в честь которого названа Боткинская больница
в Москве. А в той больнице оперировалась его мать по поводу холецистита.
Мысль охранника работала просто: его обдурили, и в больницу, вверенную ему в защиту,
проник некто посторонний, а в свете известных событий в стране этот посторонний мог быть
кем угодно. Охранник не боялся, хотя в его распоряжении имелась лишь резиновая дубинка. Но
в умелых руках дубинка являла собою грозное ударное оружие.
Мать охранника, перенесшая операцию по поводу холецистита в столице, звала сына
Алехой, но никогда Алексеем или Лешенькой, так как облик сына не соответствовал этим
именам.
Алеха - самое то, что подходило!
Двухметрового роста, с бычьей шеей, с мощными ногами, с грудью буйвола, он прошел
армию десантником и чувствовал в своей голове силу, а в стальных мускулах ум.
Продвигаясь по коридорам больницы, ища самозванца, Алеха все крепче сжимал дубинку,
которой умел орудовать виртуозно, так, что его в свое время показывали японскому военному
атташе, который от увиденной картины пришел в радостное состояние самурая и подарил
Алехе тысячу иен, которые молодой десантник хранил до дембеля. На эти деньги примерный
сын решил перестроить дом и дать матери комфорт на старости лет, а потом побывать в
столице нашей Родины Москве.
Каково же было изумление парня, когда ему в обменном пункте выдали сто сорок
рублей...
Теперь все былое разочарование, вся ненависть к японцам, лишившим Алеху и его мать
дома, вдруг устремились на незаконно проникшего в больницу врага.
Прочесывая помещение за помещением, ища самозванца-неприятеля, охранник все
больше наливался ненавистью. Она осенним багрянцем стекала от мясистого носа к шее, затем,
покрасив мускулистые груди, залила живот и скромный пах, который, собственно, и являлся
пусковым механизмом ненависти...
Алеха обнаружил нарушителя в дальней операционной, в тот момент, когда он, лысый,
вознес руки над головой и что-то зашептал. Абрек, решил Алеха, подкрадываясь сзади. Ишь,
Аллаху своему молится!
Он чуть было не поскользнулся на остриженных рыжеватых волосах и уж тут вполне
уразумел, что происходит событие диверсионное, фанатичное, и только он, Алеха, может
помешать трагедии. "Взорвет, сука, больницу!" - созрела уверенность, и бывший десантник,
опозоренный самураем, вознес дубинку над свежезашитой головой Боткина.
В сей момент Никифор закончил воздавать хвалу Господу и шагнул к умывальнику
прибрать волосы. Сей случайный маневр уберег хирурга от сокрушительного удара,
нацеленного Алехой абреку в голову.
"Ловкий, зверь! - еще более обозлился десантник. - Ну, я тебя достану!.." С криком
"ЙййяяяяН!" он все-таки поймал на кончик дубинки макушку диверсанта и обрушил на нее
удар килограммов этак в шестьсот.
Никифор Боткин рухнул срубленной березой. Швы, над которыми он трудился,
разошлись, да что швы - черепная коробка треснула кокосовым орехом... Самое интересное,
что хирург не потерял сознания, а вывернул голову и глазами, полными удивления, поглядел на
охранника Алеху.
- За что?.. - пролепетал Никифор.
Охранник понимал, что нанес удар достаточный, чтобы нейтрализовать противника. Он
тотчас обрел хладнокровие, на вторичный вопрос "За что?" ответа не дал, а просто подошел к
стене и нажал тревожную кнопку.
По всей больнице прокатился вой сирен. Нарастая волнообразно, он достиг палат с
пациентами, волнуя их больные сердца, вздергивая тела адреналином. Вскоре все больничное
пространство было охвачено ужасом. Если бы имелся дозиметр страха, то он бы зашкалил, как
в момент взрыва на Чернобыльской АЭС.
Тревожный сигнал получило и третье отделение милиции, от которого через тридцать
секунд отъехал наряд, вооруженный модернизированными автоматами "АК".
В помещении больницы милиционеры были уже через шесть минут и по сигнальному
пульту определили, в каком именно месте была нажата тревожная кнопка.
Операционную окружили. Командовал нарядом лейтенант Левченко, он и ворвался
первым, сдернув с автомата предохранитель. За ним следовали двое сержантов.
Первое, что увидел Левченко, был лежащий в луже крови хирург Боткин, который в
запрошлом году зашил лейтенанту легкое, простреленное бандитом, тем самым сохранив
милиционеру половину дыхалки и профессию.
- Никифор... - на глаза Левченко навернулись слезы.
Боткин открыл глаза и прошептал:
- Вот он, бандит!.. - и потерял сознание.
- А ну встать! - приказал лейтенант Алехе и случайно дернул автоматом. Раздалась
короткая очередь, которая расшила мускулистую грудь охранника, двумя пулями добралась до
огромного сердца и через две секунды убила Алеху.
За эти две секунды Алеха много чего передумал. Вспыхнуло обидой останавливающееся
сердце: вот приняли его за бандита, а он на ставке охранника. Затем умирающий вспомнил, что
все-таки потратил иены, но на косяк анаши, что так и не побывал в Москве, а ровно перед
смертью подумал, что пережила его мать со всеми ее болезнями и что были у Алехи всего две
бабы, да и те какие-то блеклые...
Алеха упал с высоты своего роста на пол и умер. Сто пятнадцать килограммов поколебали
пол настолько, что перепуганная больница подумала о землетрясении.
- Ишь ты! - удивился лейтенант Левченко и посмотрел на автомат. - Какой язычок
нежный!..
- Товарищ лейтенант, - оповестил один из сержантов, притрагиваясь двумя пальцами к
сонной артерии упавшего, - наповал.
Второй сержант как бы невзначай заметил, что на убитом форма охранника больницы, а
еще приглядевшись, добавил:
- Да это же Алеха, десантник! Два прыжка у него...
Левченко побледнел, осторожно поставил автомат к стене и опустился на колени перед
хирургом Боткиным.
- Эй, - окликнул он. - Товарищ доктор!..
Но Никифор не отзывался.
Его душа, как маленький воздушный шарик в ураган за ниточку, еле держалась за ребра
каким-то божественным волосом. Испуганная своим раненым телом, в любую секунду она
была готова сорваться в небеса, как белая голубка, оборвав волосок, как ненужную пуповину.
- Врача! - прошептал Левченко.
По рации запросили военный госпиталь, откуда прибыл полковник медслужбы Громов.
Хирург велел всем выметаться из операционной, вызванным медсестрам наказал срочно мыть
руки, а ту, которая при виде окровавленного Никифора завыла нечеловечески, велел обколоть
транквилизаторами и уложить в одноместную палату под замок.
Мертвого Алеху отволокли к моргу и сдали без расписки патологоанатому Ахметзянову,
который, несмотря на поздний час, исполнял свои обязанности добровольно.
Коротко ему поведали о том, что, помимо охранника, сильно пострадал и хирург Боткин,
так что: "Дверь не запирай", - посоветовали...
В это же время в больницу прибыло милицейское начальство среднего звена. У Левченко
временно было отобрано оружие, а главенствующий майор сказал:
- Что ж ты, Левченко, в безоружных человеков стреляешь! Особливо в больнице, где
сейчас лежит наш раненый командир полковник Иван Семенович Бойко!
- Так оружие подвело, - опустил глаза лейтенант. - Живым брать хотели, а собачка...
палец...
- Проверить надо, - продолжал майор. - Чего этот кусок мяса напал на доктора! Не
состоял ли на учете в психдиспансере, не было ли дураков в семье!.. - Майор поправил
портупею. - Проверить и доложить!
- Есть! - ответили.
- А ты, Левченко, - облизнул правый ус майор, - в общем, автоматишко пока изымем,
домой иди... А за спасение доктора...
Впрочем, мысль свою командир не закончил, развернулся и зашагал к выходу, про себя
думая, что своих в обиду не даст, применение оружия обоснует... Таких, как Левченко, у него
мало...
В это же самое время медицинский полковник Громов проводил Никифору Боткину
трепанацию черепа. Присутствующий персонал наблюдал за руками военврача и с каждым его
действием все более убеждался, что вояка не спасет их гения. Уж больно пальцы хирурга были
толсты и неуклюжи...
Всем привиделся лик Ахметзянова, его ясная улыбка, но тут полковник Громов вдруг
сказал всем: "Спасибо за хорошую работу", - быстро сбросил халат прямо на пол, щелкнул
кровавыми перчатками и скорым шагом направился к выходу.
- Жить будет? - поинтересовался кто-то с удивлением в голосе.
- А как же...
Дверь в операционную хлопнула.
Спящего Боткина отвезли в девятнадцатую палату и установили кровать возле кровати
полковника Бойко. Иван Семенович находился к этому моменту в сознании, чувствовал себя
прилично, лишь в легких было неприятно - от наркоза. Его прооперированная рука была
упакована в аппарат Илизарова, и со стороны казалось, что полковник вознес ее для
приветствия "Хайль Гитлер!".
Едва придя в себя, полковник Бойко обнаружил на тумбочке стакан киселя из неизвестной
ягоды и книжицу, автором которой был некий Палладий, в скобочках Роговский. Пусть себе
валяется, решил полковник, еще раз посетовал на травму, погрустил о смерти Арамова и
заставил мозг думать о расследовании дела...
На этом занятии его и прервали санитары, вкатившие в палату прооперированного
Никифора Боткина, еще несколько часов назад практиковавшегося на локте Ивана Семеновича.
- Что с ним?!! - изумился полковник.
- А так его убить хотели, - пояснил санитар с вареником вместо лица. Явно, что
вареник был с вишней.
- Как убить!!! За что?!!
- Алеха сбрендил, саданул доктора дубинкой по голове, черепуха и треснула. Она что,
она не гранитная, известно.
- Да кто он такой, Алеха?! - вскричал Бойко.
- Охранник наш, - ответил санитар с лицом как вареник и выдохнул густо, отчего
Ивана Семеновича чуть не вырвало.
- Ну, иди отсюда, иди!
- Так точно, - отрапортовал санитар.
Уже в дверях он предложил, если душа запросит, сбегать.
- Куда? Ночь на дворе!
- Знаем куда, есть места. Вы только на кнопку жмите!
Ушел.
Иван Семенович сел в постели и стал вглядываться в лицо хирурга Боткина. "Вот,
действительно, не знаешь, где найдешь, где потеряешь, - подумал Бойко. - Живем как на
войне".
Почувствовав нужду, полковник поднялся с кровати и осторожно, мелкими шажками,
отправился в туалетную комнату, где ясно ощутил ужас перелома правой руки. Левой
получилось мимо, как ни целился.
Полковник шепотом выматерился. Возвращаясь к кровати, он размышлял о том, что
стреляет с двух рук одинаково, а тут все "в молоко".
Отхлебнул киселя, еще раз поглядел на книжку какого-то Роговского и вспомнил о жене.
От сего воспоминания слезы навернулись на глаза офицера.
- Машеньке-то, Машеньке никто не сообщил! - проговорил он вслух и бросился к
шкафу, где висел пиджак. Попутно саданул аппаратом Илизарова по спинке кровати Боткина,
закусил от боли губу, добрался до пиджака и выудил левой рукой мобильный телефон.
Чтобы набрать номер, ему пришлось сесть и положить трубку на колени.
- Ах, Машенька, Машенька, - бормотал полковник, тыкая указательным пальцем левой
руки в мелкие кнопки.
Ответили сразу.
Мягкий, любимый голос с трещинкой.
- Ваня, ты?! - взволнованный до предела.
- Я, милая, я... - Глаза полковника вновь наполнились морем.
- Где ты, родной, я с ума схожу! Мне сказали, что твоего шофера убили!.. А от тебя
вестей никаких, никто ни слова про тебя!..
- Прости, золотко! - Слезы обжигали полковничьи колени, но сам он был беспредельно
счастлив этой минутой. Ему казалось, что тело его может превратиться в радиосигнал и теплой
волной укрыть встревоженную Машеньку, отогреть ее сердечко.
- Со мной все в порядке, - сказал, стараясь не выдавать сильнейшего волнения. -
Сегодня не приду, ты уж прости меня, любовь!
Связь неожиданно оборвалась - ушла "зона". Сколько еще ни пытался полковник
настукать на телефоне номер, звонок срывался.
Он немного успокоился и лег. Стал думать о Машеньке, жене.
Он вспомнил, как познакомился с ней в ЦПКиО им. Горького в Москве...
Иван Семенович, будучи уже три
...Закладка в соц.сетях
