Никто

страница №11

...коридорам и переходам, ошарашенно молчал, вслушиваясь в
одну и ту же, повторяемую на разный лад, Валентинову фразу.

- Понял, парень, как живут, падла!.. Как живут, падла!

В голосе Валентина слышались нескрываемая зависть, негодование, злоба. Но еще и
восхищение.

Наконец Топорик вернулся в прихожую, разделся, снял ботинки, прошел в носках к
дивану, уселся.

- Знаешь, сколько это стоит? В сутки?

Кольча, конечно, мотнул головой.

- Семь сотен.

- Рублей? - удивился Топорик.

- Баксов!

- А зачем? - опять удивился Кольча. - Дешевле не было?

- Дешевле - опаснее, - ответил хозяин, становясь серьезнее. - Теперь понимаешь,
почему чемодан в чемодане?

И впрямь, их затертая фибра не смотрелась в этом роскошестве. Серебристые
чемоданы, похожие на кейсы, больше соответствовали бы обстановке. Но только
здесь, в этой гостинице и этом номере.

Пока Кольча умывался, Валентин вызвал в номер официанта. Топорик еще удивился:
зачем? Официантом оказался совсем молодой парень, почти пацан, постарше,
конечно, Кольчи, но сразу видать - ненамного. Был он тоже в малиновой одежке, но
совсем по-друтому, нежели у швейцаров, сшитой, похожей на фрак, с золотыми
позументами, в накрахмаленной рубашке и с малиновой же бабочкой у горла.

Он походил на артиста, этот молодой официант: чуть вытянутое, породистое лицо,
очень черные волосы ежиком, черные же глаза, осматривающие все вокруг
стремительным, все засекающим взглядом.

Увидев его, Кольча сразу как-то внутренне взъярился, насторожился, а Валентин
кейфовал, ничего особенного не видел, плавился от окружающего роскошества, не
отделяя от него и этого чернявого парня.

Официант прикатил серебристый столик на колесиках и, как виртуоз-фокусник,
принялся выставлять всякие закуски, бутылки, ножи, вилки, тарелки. Круглый стол
на красном ковре покрылся яствами - а Кольча глядел на него со страхом, вжавшись
в угол дивана.

Удивлялся ли он? Конечно! Восхищался? Вряд ли... Скорее просто боялся. Было как-то
не по себе, особенно когда Валентин, достав пачку долларов, стал рассчитываться
почему-то ими, хотя Топорик знал, что платить надо рублями.

Официант угодливо благодарил Валентина, кланялся и вовсе не отказывался от
валюты, а был, кажется, очень доволен. Сверх всех цен и услуг хозяин дал ему
зеленую сотню, и Топорик в душе возмутился: за что?

Сотня баксов - это целое состояние, а этот щенок только и сделал, что
небесплатно привез харчи - всего-то навсего. За что такая щедрость?

Но он одернул себя: какое ему дело? Брат одарил и его своей щедрой рукой. Да и
как!

Валентин наконец выпроводил хлыща в малиновом фраке, закрыл дверь на ключ,
повесил золотистую цепочку. Хохотнул, потер руки, подошел к столу, крикнул
Кольче:

- Ваш-сиятельство! Ужин подан-с!

Да уж! Кто от такого откажется? Сияющие фужеры, бокалы, рюмки. Сверкающие
инструменты для удобного поедания. Бутыли с непонятными наклейками. Закуски,
рыба, мясо, икра!

Опять эта злополучная икра. Но сейчас и здесь Кольча рассматривал ее как-то по
иному, она не казалась ему противной, даже черная, осетровая, не представлялась
больше дерьмом. Удивляясь сам себе, он намазал кусок похрустывающей булки
маслом, нанес на нее толстый слой черной икры и откусил. Долго прожевывал,
прислушиваясь к вкусу и к самому себе. Черт, это не было больше отвратно. Это
было вкусно, надо же! Это было настоящее объедение.

Он как будто был в забытьи, и вдруг очнулся - от тихого звона горлышка бутыли о
хрустальную рюмку. Осторожно, будто боясь спугнуть, Валентин налил ему коньяк,
потом наполнил свою рюмку. При этом не отрывал от Кольчи глаз. Все так же,
внимательно вглядываясь, поднял рюмку, стукнул ею о край Кольчиного сосуда,
выпил, вновь не отрывая глаз, а когда выпил и Кольча и опять закусил булкой с
икрой, сказал негромко:

- То-то же!

8

Они ели молча. Валентин был в какой-го глубокой задумчивости, казалось, он чтото
вычисляет. Топорик, вспоминая приключение с Зинаидой, рюмки опустошал только
наполовину и хотя помаленьку пьянел, происходило это постепенно, не враз:
приятное тепло вливалось в голову, растекалось по рукам и ногам. Он больше не
стеснялся, накладывал себе вкуснятину с блюд и тарелочек, наслаждался тишиной,
стенами, сияющими люстрами, ковровым пушистым полом.

Нет, не может быть, что есть люди, которые так живут все время. Пусть не каждый
день, но часто. Живут неделями в таких номерах. Конечно, он видел похожее в
кино, но на экране можно всякое показать, это специально снимают. Жизнь устроена
по-другому. Вот они сейчас с Валентином просто на ночь в кино окунулись за
семьсот долларов. Завтра этого не будет, завтра они покатят, пусть и в "мерсе",
домой, и он опять окажется в комнате с подушечками, а может, и в общаге - вот и
все. Просто хозяин устроил аттракцион. Сам, похоже, офонарел от него.

Валентин оторвался от еды, прошелся по гостиной, помотал головой, будто
отряхивался, потом попросил:

- Помоги!

Он взял из прихожей свою куртку, пиджак, прошел в спальню. Стал вытряхивать из
сумки баксы. Они летели на голубое шелковое покрывало, плюхались в кучу,
образовалась вполне внушительная гора.

- Устраивайся, - указал хозяин на кровать. - Складывай тысячами. Потом одна на
другую, чтоб не сбиться, крестом.

Считать до десяти - невелика арифметика, хозяин замурлыкал песню без слов,
Кольча, ходячий песенник, подхватил:

Уходили, расставались,
Покидая тихий край.
"Ты мне что-нибудь, родная,
На прощанье пожелав!"

Валентин ожил, слова он, ясное дело, знал, а то, что Кольча подтянул, его
непонятно обрадовало. Он улыбался счастливо, и Топорик вдруг увидел его совсем
непохожим - не грозным, не таинственным, а простым, даже наивным. Громко и
слаженно пропели они знаменитый куплет:

И родная отвечала:
"Я желаю всей душой,
Если смерти - то мгновенной,
Если раны - небольшой!

Но всего сильней желаю
Я тебе, товарищ мой,
Чтоб со скорою победой
Возвращался ты домой".

Когда петь закончили, Валентин спросил:

- Кольча, чо мы делаем-то, а? Считаем доллары, а поем про что?

- Про нас! - не смутясь, ответил Кольча. И усмехнулся: - А чо?

- Про нас? - удивился хозяин. Помолчав, проговорил: - Черт его знает!

Тысяч они насчитали почти пятьдесят. Кольча знал, что второй чемодан еще не
тронут и завтра им предстоит немало повозиться. Наверное, придется переночевать
тут еще раз.

Валентин подошел к окну, раздвинул небрежно тонкие, дорогие занавеси, позвал
Топорика:

- Иди-ка. Гляди!

Внизу, перед гостиницей, Кольча ничего особенного не увидел: только маленькие
группки женщин - у самого подъезда - и дальше, вдоль улицы, вверх, вдоль
пологого, ярко освещенного подъема.

Он не понял, пожал плечами.

- Гляди, друг, это все продается - бери не хочу.

- Чего продается?

- Да вот все эти бабы. Проститутки. Большой выбор.

Топорик вгляделся в женские фигурки, отсюда, сверху, лица разглядеть было
невозможно, зато открывалась хорошая панорама: вверх по улице, через каждые
десять - двадцать метров стояли по двое, по четверо. На другой стороне широкого
асфальтового полотна тоже жались женщины. К некоторым причаливали автомобили, и
кто-то садился в них, но большинство машин летело мимо, а если притормаживало,
то тут же трогалось дальше.

- Хочешь? - вдруг спросил Валентин, и Кольча вспыхнул, поняв, что он намекает на
свой подарок, отшатнулся от окна, а хозяин хлопнул его по плечу: - Да не тушуйся
ты, парень! Ведь уже взрослый! Первый класс окончил. Пора во второй. И ничего в
этом худого нет. Только не здесь, ты прав.

Они вернулись к кровати, Валентайн подхватил пиджак, велел:

- Никому не открывай, накинь цепочку. Когда вернусь, стукну три раза.

- Надолго? - спросил, напугавшись, Кольча.

- Да нет. Вниз и сразу назад.

Топорик закрыл дверь, погулял по номеру. Зашел в спальню, где на покрывале
лежала пухлая пачка долларов. Сорок девять тысяч триста. Ни фига себе! Он такого
никогда не видал. Полез в свой карман, пересчитал пять сотен, подаренных
Валентайном. Что-то в этом было и впрямь. Какая-то маленькая уверенность. А если
иметь в виду всю эту кучу? Да нетронутый, необмененный чемодан? Целое богатство,
может, целая жизнь. Он ухмыльнулся: разве одна? Весь их интернат, наверное,
можно переобуть и переодеть! Все скрипучие кровати переменить в спальном
корпусе. Да еще устроить пир горой! Какой пир! Целый год кормить двести
пятьдесят ртов. И дать каждому после окончания сотен по пять, как ему.

Топорик принялся думать, куда и как истратит интернатский народ по пятьсот
долларов, и грустно ухмыльнулся: ничего хорошего, по его расчету, не получалось.
Истратят на какую-нибудь ерунду в один день. Никто из них не обучен экономить, в
лучшем случае купят модную шмотку, и все. Ну а что можно-то? Крышу над головой -
не получится, пятьсот - это ничто, совсем крохи, так что пойдет все в распыл.
Опять хмыкнул: кто даст-то? Он, что ли? Кольча?

Представил, что все это его, опять хмыкнул: ну уж! Подумал всерьез и сказал сам
себе: избави Бог! Это же такая тяжесть - у кого-то отнятые деньги. Пусть даже
справедливо отнятые.

Он стоял над кучей долларовых бумажек, уже пересчитанных, глядел на них
отстраненно, размышлял печально, потом спросил: а смог бы вот он сейчас взять и
спрятать бумажки две или три в добавление к тому, что дал Валентин? Мысль эта
ударила чем-то скользким, и он вжал голову в плечи.

Это была бы подлянка. Хуже того, предательство. А за предательство - известно
что... Да и не в том дело. Предать Валентина невозможно...

В дверь стукнули трижды, послышался голос шефа:

- Это я!

Он вошел, накинул за собой цепочку, сказал:

- Я договорился.

Потом пояснил: они мотались по городу и меняли не больше тысячи, чтобы не
привлечь внимание. Здесь же, в сверкающем золотом отеле, есть казино, и
обменник, работающий круглые сутки, ничем не удивить. Тут готовы обменять хоть
десять раз по девять тысяч девятьсот - о суммах, больше, чем это, положено
доносить.

- Первым пойду сам, - сказал Валентин, и они распахнули вторую фибру, вытащили
из него серебристый ящик. Рублевыми пачками он набил все карманы, велел Топорику
собирать следующую партию в сумку и вышел, паспорт прихватив все же Кольчин.
Топорик не очень думал над этим, бумажки, объяснил Валентин, проформа, не
больше, там даже адрес ведь не указывается, а поди-ка, поищи, где и когда выдан
документ, он к тому же может быть краденым, так что все это мура... И все-таки
Кольча засек этот момент: свой паспорт хозяин не предъявляет.

Минут через двадцать Валентин вернулся, очень довольный, кинул на кровать пачку
долларов, перевязанную резинкой, объявил:

- Иди спокойно, - кассиршу зовут Ольга Степановна, - я ей подсыпал, так что даже
паспорт твой у нее, она готовит следующую пачку. Не боись! - и объяснил, где
находится обменный пункт.

Кольча вышел в коридор с пушистым полом, вызвал лифт.

Через минуту негромко звякнул колокольчик, извещающий о прибытии лифта, золотые
створки разошлись, и Кольча увидел того лощеного парня в малиновом фраке,
официанта. Он вступил в лифт с нелегкой сумкой в руке, а лощеный, улыбчивый,
черноглазый парень будто обыскивал его, осматривал короткими, стремительными
взглядами с ног до головы, не оставив без внимания и сумку. Неожиданно спросил:

- Ну что, пацан, ты - крутой?

Кольча растерянно захлопал глазами. К такому он готов не был, не знал, что
ответить: вопросец оказался не так уж и прост.

- Да не волнуйся, - сказал официант, - у нас тут глухо. Абсолютная безопасность.
Не такие, как вы, пасутся. - Дверь распахнулась, перед ними открылся блестящий,
как гладкая морская поверхность, мраморный пол холла, в центре которого
волновалась новая толпа разодетых девиц и мужиков во фраках и бабочках. И
официант, кивнув на эту публику, спросил: - Видал?

Кольча вышел из лифта, стесняясь своего совершенно обычного вида, и, следуя
указанию, прошел в обменник. Из-за толстенного стекла, разделенного золотистыми
металлическими накладками, ему улыбалась очередная парикмахерша с овальным
лицом, теперь она занималась разменом денег, и стоило Кольче поздороваться, как
золоченое корытце под окошком услужливо протянулось вперед, будто ладошка.
Топорик стал вкладывать в нишу пачку за пачкой, а взамен получил упакованные
баксы с разорванной банковской лентой.

За вечер он сходил вниз еще шесть раз плюс первая ходка хозяина. Второй
серебристый чемодан опустел, командировка резко сократилась.

Утром, позавтракав остатками ужина, они уселись в машину, и Валентин объявил
цель:

- На хаус!

Когда отъезжали, Кольча увидел, как за вертящейся дверью отеля мелькнул
молоденький официант. Он смотрел на машину и шевелил губами.

9

На обратном пути они многое обсудили. Вернее, обсудил Валентин, Кольча только
иногда переспрашивал и уточнял.

Сперва хозяин объявил, сколько стоила ему гостиничная эпопея с обменником:
тысячу баксов. При этом он заметил, что рыжая кассирша еще милая женщина и
запросила недорого.

Кольча спросил:

- За что?

- За то, что такую сумму перевернула. Могла и отказаться.

Потом Валентайн мечтательно и завистливо пообсуждал разряженных баб и мужиков в
холле отеля, которые рассасывались потом по ресторанам, утекали в казино или в
такие же роскошные номера, как у них, а то и покруче. Он спросил Кольчу, узнал
ли он такого-то и такую-то, которые частенько возникали на экране телека, и
Топорик только теперь соображал, откуда в толпе знати знакомые ему лица.

"Тусовка!" - Валентин злобно повторял это слово, хмыкал, ругался и задавал
Кольче безответный вопрос:

- Это мы-то с тобой бандиты? Бледные беззащитные мотыльки! Вот кто бандиты!

Топорик не понимал, и Валентин принимался объяснять, какое в столице чудовищное
блатнерство, как банкиры крутят деньги близких им людей, среди которых вся эта
поганая шушера, какие безумные деньги получает хотя бы Пугачиха вместе со своим
юным мужем Филей, и есть команды, которые провозят из-за речки в обход налогов
тысячи иномарок. Но и это все мелочь, утверждал он. Главное - казенные капиталы,
которые получают блатные банки, крутят их, воруют или хотя бы прячут, чтобы на
деньги получить новые деньги. Не говоря про нефтяные и газовые компании, которые
давно стали частными.

- Ты ведь проходил в школе - сколько лет образуется нефть?

- Тысячи, наверное!

- И кому принадлежит она?

Кольча пожал плечами.

- То-то и оно! Принадлежит всем! И не только тем, кто сейчас живет. Но и тем,
кто до нас жил. После нас будет! Это общее богатство, понимаешь? И вдруг эту
нефть ни с того ни с сего получает банда ублюдков. Только потому, что они где-то
наверху. Они ею торгуют, гребут капусту, тырят ее в заграничных банках. Заежись!

Хозяин вертелся в кресле, даже подпрыгивал от ярости - никогда Кольча его таким
не видел. Ясное дело, он завидовал всем этим смокингам, которые окопались в
Москве и им достается что-то, недоступное Валентину. Но эта зависть смешивалась
с презрением. Слушая шефа, Кольча соглашался, что сладости новая знать получает
не за труды, а просто так или за что-то другое, неизвестное им, может, потому,
что она близко к власти и деньгам.

- Тебе, наверное, кажется, что мы вчера наменяли кучу долларов, - возмущался
Валентин, - так вот, для них это - тьфу! Плюнуть да растереть! В одном казино
просаживают за вечер по десять штук. Один человек! Асколько их тут, настоящих
крутых? И сколько этих казино? Сколько рестораций, куда без тысячи не
появляются! Сколько роскошных гостиниц со всеми усладами развелось? И там
снимают номера для офисов - на месяцы, на целые годы, чуешь?

Кольча кивал, пытался чуять, но что-то слабо у него выходило. Зато, чем ближе
они подъезжали к родным пенатам, тем чаще он думал про эти доллары в чемоданах.
Раньше ведь представления не имел, сколько там и чего в этих серебристых углах,
и это сильно облегчало дело. А теперь он знал точную сумму. И она давила, жала
на самую макушку: а что, если...

Что, если кто-нибудь узнает про такие деньги, про то, где они хранятся? Ведь это
только кажется, будто знают об этом двое: Валентин и Кольча. А парикмахерша
Зинаида - ведь она следила за работами в квартире с подушечками? А те два мужика
- рабочие? И, может, кто-то видел Валентина, когда он приходил и уходил с этими
приметными чемоданами?

Может, хозяин и правда был слегка экстрасенсом и угадывал чужие мысли, а скорее
всего просто их соображения, как машина, катили в одну сторону, но на подъезде к
своему городу Валентин пересел за руль, и они завернули в знакомый березовый
колок. Кольча разглядывал рощицу, где они увиделись первый раз, - теперь
безлистную, ранне-весеннюю, голую. Шеф остановился, сунул руку во внутренний
карман - и вдруг достал пистолет.

Он нахмурил брови и наставил ствол на Кольчу. Сказал хрипло, ни с того ни с
сего:

- Выходи!

Топорик хлопал глазами, ничего не понимал, но Валентайн был серьезен и строг.
Сердце у Кольчи стало запоздало раскачиваться. Ничего не понимая, он выбрался из
машины, и только тут хозяин расхохотался.

- Ну ты даешь, парень! - радовался он. - Неужто поверил?

"Это ты даешь!" - про себя отвечал Кольча. - Ну и шуточки!" Какая-то слабость
утишала стук сердца, сползала в низ живота, в ноги. "Неужели я напугался? -
спрашивал себя Кольча. - Неужели мог во все это поверить?"

Выходило, мог.

Они отошли от "мерса" шагов на десять, Валентин прицелился в дерево. Жахнул
выстрел, потом второй. Он обернулся к Топорику, протягивая оружие, сказал:

- Попробуй!

Подал несколько советов: как стоять, как держать пистолет, как целиться, как
нажимать курок. Сердце Кольчи вновь затрепыхалось, рука задрожала. Остановив
дыхание, он нажал курок и увидел, как от березы, в которую целился, отлетел
кусочек коры.

Удивительно, но с каждым выстрелом он успокаивался больше и рука становилась
тверже. Грохот и толчок в руку наполняли непонятной радостью. Будто ты
становился сильней, рука твоя получила продолжение: длинное, стремительное,
убийственное.

Когда патроны кончились, Кольча уже не помнил никаких волнений, никаких обид. Он
опять горячо любил Валентайна и ничего не хотел больше, чем пострелять еще.

Валентайн сказал, принимая оружие, вглядываясь в Топорика, примечая в его облике
перемены:

- Нравится? Вот еще бы из снайперской винтовочки, а?

- Она есть?

- Найдем! Было бы желание!

- Найди! - попросил Кольча с необыкновенным жаром, и опять смутился: имел ли он
такое право, просить - да не что-нибудь, а винтовку, Боже ты мой. Пистолетом бы
овладел для начала-то! Впрочем, брякнул он все это по инерции, от
перевозбуждения, и всерьез к разговору не отнесся.

Валентин засмеялся: было чему.

- Обязательно, - сказал он, - раз тебе так понравилось.

Они уселись в машину - опять за рулем хозяин, - спокойно выехали из рощи,
подкатили к Кольчиному дому. Удивительно, но, когда выносили старые фибровые
чемоданы, никто на них и внимания не обратил, хотя народу было немало. Все
двигались по своим делам, все о чем-то думали, что-то разглядывали.
Рассматривали и "Мерседес", но никто не обращал внимания на задрипанные углы,
которые привез этот кар. Кольча и Валентин спокойно вошли в дом, сняли забавную
одежку с серебристых чемоданов, уложили их в тайник.

Ну а там, в роще, когда Кольча закончил стрельбу, Валентин обвел руками место,
где они стояли:

- Смотри!

Снег еще лежал между стволами, а там, где оттаяло, рыжела прошлогодняя трава.
День стоял солнечный и теплый, свет и радость сопровождали их беспрестанно в
этой, еще не до конца завершенной, поездке, и Кольча устыдился снова, когда
Валентайн произнес:

- Через неделю - дней десять мы закопаем где-нибудь здесь чемодан с валютой. А я
куплю еще один, точно такой же. И два пустых у тебя дома будут опять потихоньку
наполняться рублями. Понял?

Да, Кольче было стыдно, что он поверил в пистолет, наставленный на него,
подумал, будто брат сможет что-нибудь ему сделать. Убить? Какая глупость - среди
бела дня, рядом с городом? За что? Да и кого? Надо было расхохотаться, вот и
все, а он по своей угрюмой привычке опять отнесся к этому всерьез. Затрясся,
сердце уронил, подумал... Впрочем, ничего не подумал, просто поверил хозяину, его
всерьез отданному приказу, оказался в дурацком положении. Ну и шуточки!

А он! Действительно, без всяких дураков верит ему до последнего, раз посвящает в
эту тайну одного-единственного. И если про тайник знают парикмахерша Зинаида и
двое работяг, о березовой роще и правда знают лишь они двое.

И все-таки опять что-то в Кольче нехорошее ворохнулось, снова он не поверил
хозяину до конца, хотя и звал его в мыслях братом. Он подумал: если тот сам
никому больше не скажет...

Перебрал в памяти всех, кого знал. Получалось, что сказать Валентин про рощу
может очень многим, но если они закопают чемодан вдвоем, как сказал шеф, место
станет известно, таким образом, действительно лишь двоим..

10

Наутро Кольчу разыскал Гнедой, попросил денег на курево и, между прочим,
перебирая убогие интернатские новости, сказал, что Гошку увезли в московскую
больницу, потому что здешняя ничего поделать не может.

Кольчу сильно кольнуло где-то меж лопаток, каким-то непонятным шильцем - острым
и быстрым. Он вспомнил, как Гошман рассказывал ему про свою болезнь и про то,
что спасти его могла бы только кровная родня - братья да сестры. Требовалось
пересадить костный мозг, его частицу.

Всякие мысли про человеческое устройство Кольча с содроганием выкидывал из себя,
вот уж кем бы он не сумел стать, так врачом или хотя бы санитаром. Разбирать и
чинить машину - простое дело, там бесчувственные железяки, но залезть внутрь
человека, в его кровь и кости - от этого воротило, от одних лишь мыслей об этом.

Костный мозг. Что это? Кольча ел, бывало, то, что называли костный мозг, похожий
на жир, выколачивая его из больших говяжьих костей, - неужто такое же и у людей?
Только Гошман говорил, в позвоночнике... Бр-р...

Что же с Гошкой? В Москве... Эх, был бы настоящим другом, заехал к Гошке, привез
передачку, вот бы обрадовался, ведь он там совсем один, но... Нет, заехать бы не
смог. Валентин велел эту поездку держать в совершенной тайне. И не надо
разжевывать, почему. Так что в ответ на рассказ Гнедого Кольча просто задумчиво
посмотрел на него да отстегнул на курево лишнюю десятку, слушая восторженную
повесть о том, как они тогда наутро споткнулись о его мешок со сладостями.

Гнедой ржал, показывая длинные прокуренные зубы, чего-то такое говорил
пустяковое, а когда ушел, Кольча подумал о себе как бы со стороны, что ли, будто
бы поднявшись вверх и глянув на себя оттуда, или, может быть, вовсе никуда не
поднимаясь, а только отойдя или просто подвинувшись в сторону.

Кого он увидел, что разглядел, как бы вдруг разбуженный не хотевшим этого
Гнедым?

Тонкого, недурно одетого пацана на диване в ухоженной, прибранной квартирке, не
принадлежавшей ему? Умелого водителя легковых автомобилей, полуумелого
автослесаря, которому еще далеко до настоящей мастеровитости? Человека, в
кармане которого лежат приличные для начала бабки, сытого, с крышей над головой?

А может, он просто потерялся? Теряться можно не только в лесах, но и среди
людей. Потерялся, хотя в мире материальном, где все измеряется адресом, тарелкой
еды, теплой постелью, учением или работой, он как раз нашелся. Все у него есть!
Но и ничего нет!

Он потерялся без всякой своей вины, просто потому, что лежал, как монетка, на
виду, чуточку блестел, и его увидел и подобрал Валентин. Стал служить хозяину,
стал его братом, посвящен в самые главные Валентиновы тайны, и оттого еще
потеряннее, потому что легче и яснее не будет, ежели тягота давит на плечи.

Вот пришел Гнедой, поклянчил денег, поржал, ударил известием про Гошку, исчез
опять и, сам того не понимая, ошпарил одиночеством. Кто он, этот Гнедой, который
рад мелочевке на сигареты? Кому он нужен? А добрый мэн Гошка, которому никто не
даст свой костный мозг, потому что никого у него нет? А он сам, Кольча? Никто!

Никто, ничто, нигде, никогда...

И вообще - как же все устроено среди людей? Почему, когда ты совсем один, ничего
не можешь? Какую силу надо, чтобы выжить, выстоять самому, без помощи, без
подпорок? Выбраться, получить специальность, работу, завести семью, родить
ребенка?

Кольча вспомнил те полешки в Доме ребенка. Каждый из людей поначалу такой вот
полешек. И сколько их, брошенных? Но если взять - и не бросить? Это значит,
спасти человека. Так должно быть, но вот - не стало. Ни у тех полешков, ни у
него.

Топорик представил себя вот таким беспомощным, глазеющим по сторонам кульком,
ничего еще не соображающим, никакой такой беды не понимающим, и кровь ударила
ему в голову. Таким он и добрался до своих пятнадцати лет - ничего толком не
соображая. Плыл по течению.

Но вот пора остановиться, встряхнуться, понять, ухватиться за берег, взойти на
него и жить.

Он ненавидел, злобно, до сердечного гула ненавидел неизвестную свою мать.
Оставить его этаким вот беспомощным полешком - да как она сумела, смогла,
посмела? За что наказала его вот этой сегодняшней его неприкаянностью,
ненужностью, одиночеством? Первый раз он с удивлением подумал хорошо о
полупьяных мамашках, бродящих по интернатскому двору - бесстыжие, срамные,
стыдные, они в тысячу раз лучше матери... нет, женщины, родившей его и тайно
канувшей в неясность, скрывшейся, сбежавшей, даже пусть умершей - ведь и смерть
не извиняет это постыдное убегание...

Значит, подумал он по-взрослому, я должен подрасти, получить специальность,
обязательно жениться и родить ребенка. Только тогда между ним и его дитем - не
важно, кто это будет, - появится ниточка. У его ребенка будет он, отец, и этот
его невидимый пока малыш, конечно, обопрется о него, а он обопрется на это
будущее маленькое создание. И этот маленький человек спасет его, да, спасет.

У каждого человека есть две нити - от родителей и от собственных детей. И если
одна нить оборвана, его держит другая, пусть даже если протягивается она от
слабого, от маленького и бессильного. Это кажется - от бессильного. На самом
деле сы...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• 12
• 13
• 14
• 15
• 16

Закладка в соц.сетях