Жанр: Драма
Кто услышит коноплянку?
.... А вот Ире помоги, если можешь.
- Договорились.
Уже у двери Котеночкина остановилась.
- Самое главное забыла спросить. Как выставка?
- Мешенков на днях приступит к монтажу экспозиции. Плакаты я уже заказала. Прессу
предупредила. Все нормально.
- Когда хочешь ее открыть?
- Двадцать девятого августа.
- Почему именно двадцать девятого?
- Лизе сорок дней исполнится. Да и, как сказал бы Киреев, знак хороший.
- Какой знак?
- Я посмотрела по календарю: двадцать восьмого - Успение Богоматери, а двадцать девятого -
Нерукотворный Спас.
- Кажется, я понимаю... Счастливая ты, Соня.
- Почему? - искренне удивилась Воронова.
- Ты еще веришь в чудеса.
- Обещаю, что и ты будешь верить, Котик.
- Ты и впрямь еще маленькая девочка... Слушай, а от меня сильно пахнет?
- Совсем не пахнет.
- К одной бабушке я все-таки схожу. Обещала, ждет, наверное, бабуля. Побегу.
И Софья вновь осталась одна.
Глава тридцать восьмая
- Говори правду - и все будет нормально, - ответил Киреев Юле на вопрос, что ей говорить в
милиции.
- То есть как - правду? - удивилась Селиванова. Она уже рассказала Михаилу свою сагу, начиная с
того самого дня, когда к ней домой пришел Гришаня, и заканчивая событиями в Галичьей Горе и на
лесной поляне под Задонском. - Рассказать, как они... как мы вас убить хотели? Меня же посадят.
Несмотря на то, что на душе у Киреева было очень тяжело, он не мог сдержать улыбки:
- Юлечка, в нашей земной жизни любая правда относительна. Я благодарен тебе за искренность, но
история с иконой касается тебя, меня и Софьи. Зачем оперуполномоченному Редькину или Петькину
это все знать? Знаешь, мне порой кажется, что это не я несу икону, а она ведет меня.
- И меня тоже?
- Наверное.
- Когда меня Шурик... ножом, я подумала, что все, это конец. А потом открываю глаза, а рядом
икона. Знаете, я даже сначала подумала, что ее мне на том свете показывают.
- А потом пришли два ангела и потащили тебя куда-то, - вновь засмеялся Киреев. - Тебе рановато
о том свете думать. Кстати, Вадим Алексеевич сказал, что тебя завтра в общую палату переведут.
Больно быстро на поправку идешь.
- Михаил, так что мне этому Редькину говорить?
- Повторяю, правду. Ту, которая касается его. Назовешь свое имя и фамилию. Они по своим каналам
проверят. Здесь тебе, надеюсь, нет резона врать?
- Конечно. Пусть проверяют.
- И проверят, не беспокойся. Тебя эти бандиты убить хотели? Хотели. Ограбили?
- Нет.
- А где же твоя сумочка и прочие вещи?
- В машине. Вместе с ними уехали.
- Почему же тогда - нет? Это все в машине сгорело?
- Вместе с документами и деньгами.
- Но ты же не поручала им свои вещи? Получается, ты потерпевшая, с какой стороны ни подойди.
- А если спросят, знала ли я их раньше?
- Интересный вопрос. Скажи мне, как их звали?
- Бугай, Гнилой, Шурик.
- Бугай. Хорошо. А как его фамилия? Где он работал, где жил?
- Не знаю.
- Вот и отвечай: не знакома я с ними.
- Здорово получается. "Что же тогда ты в их машине делала?" - спросит меня Редькин.
- Опять повторяю: правду говори. Хотела до Задонска доехать.
- Спросят: зачем?
- Ты думаешь, это Редькину будет интересно? Хорошо, скажешь, что увлекаешься автостопом,
решила таким образом до Черного моря добираться. Из Ельца тебя до липецкого поворота хороший
человек довез, но ему нужно было в сторону Липецка, а тебе...
Пришла пора рассмеяться Юле.
- Михаил, вы знаете, как в наше время называют девушек, которые стоят на дорогах и путешествуют
автостопом?
- Я об этом не подумал. А что ты на меня так торжествующе смотришь?
- А мне интересно, как бы вы в такой ситуации правду стали Редькину говорить? Оторвались от
жизни, Михаил Прокофьевич. А еще журналист.
- Бывший, Юля, бывший. Послушай, а ты кроме массажа, маникюра для дам чем еще в жизни
занималась?
- Легче сказать, чем не занималась. Два года в Строгановку поступала - без толку, матрешки
разрисовывала и на Арбате их продавала, потом...
- Стоп. Так ты рисовать умеешь?
- Михаил Прокофьевич, в нашей земной жизни любые знания и умения относительны. Когда
изостудию при Дворце пионеров закончила, наш преподаватель был уверен, что из меня вторая
Галина Серебрякова получится, на худой конец - Ангелика Кауфман или Маргарита Жерар. Но
экзаменационная комиссия в Строгановке с этим, увы, не согласилась.
- А почему ты в третий раз поступать не стала?
- А жить на что? У нас с Софьей Николаевной Вороновой оказались разные стартовые возможности.
- Понятно, - хмыкнул Киреев, - у вас с Вороновой еще и идеологические противоречия.
- А разве справедливо, когда одним в руки все само плывет, другие пашут, как проклятые, а
пробиться все равно не могут. Скажите, это справедливо?
- Юля, в нашей земной жизни любая справедливость - относительна.
Они рассмеялись.
- Я не знаю, какая ты была прежде, но, похоже, чувство юмора к тебе вернулось окончательно. Это
хороший признак.
- Если честно, я и сама этому рада. В обществе Гнилого себя постоянно чувствуешь кроликом, на
которого смотрит удав... Ну, да ладно. Вернемся к Редькину.
- Вернемся. Поскольку мы пришли к выводу, что все в мире относительно, ты скажешь, что, готовясь
поступать в Строгановское училище...
- Но я же не собиралась.
- Откуда ты знаешь? Еще не поздно. А вот мне кажется, что поступишь - Бог любит Троицу, и
станешь Галиной, Ангеликой и Маргаритой в одном лице. И Воронова сочтет за честь в своей галерее
иметь твои работы. Не спорь. Об этом достаточно. Места здесь красивые. Впрочем, почему только
здесь? Ты же и Елец видела, и Сосновку, и Одоев, и Болхов.
- А где же мои зарисовки, альбомы, этюдник?
- Сгорели, милая. Сгорели. Вместе с машиной. И вообще, это хороший знак.
- Знак?
- Да. Не падал тот, кто никогда не ходил. Считай, что вместе с паспортом сгорела и та часть твоей
жизни, о которой тебе вспоминать стыдно. Начинай жить.
- С чистого листа?
- Зачем же? Все светлое, доброе, что было в твоей жизни, оставь. А пока... Мне сейчас надо уходить.
- Киреев поднялся и протянул Юле конверт. - Загостился я в Задонске.
- Куда вы теперь?
- А Гнилому не расскажешь? Шутка. К тому же неудачная. Прости. В этом пакете адрес моей сестры
в Новоюрьевске. Адрес и телефон Софьи ты знаешь.
- Софьи?
- Ты хорошая актриса, но сейчас переигрываешь. Станет получше, позвони ей. Расскажи обо всем.
От меня... привет передавай. Или не передавай. Как хочешь.
- Хорошо. А зачем деньги? Господи, и столько много! Нет, я не возьму.
- Они теперь твои и делай с ними что хочешь. Тут неподалеку женский монастырь есть. Я
договорился с настоятельницей.
- О чем?
- Что ты поживешь там после больницы, пока не окрепнешь.
- Я и монастырь - понятия несовместимые, - не без гордости сказала Юля.
- Обожаю парадоксы. Будем считать, что я присутствую на рождении еще одного... А между прочим,
как ты относишься к Блоку?
- К блоку НАТО?
- К поэту Блоку.
- "Ты, право, пьяное чудовище, я знаю, истина - в вине". Это помню. А еще про улицу, фонарь и
аптеку.
- А мне у него одно стихотворение очень нравится. Вот пообщался с тобой - и вспомнил его.
- Прочитайте, пожалуйста.
- Лучше я попрошу Вадима Алексеевича тебе томик Блока принести и то стихотворение отмечу, а то
я в последнее время профессиональным декламатором становлюсь... Да, прости, я на твой вопрос не
ответил. Рассказали мне про один монастырь в Курской области. Маленький монастырь, еще до конца
не восстановили его, но там настоятель - архимандрит Илларион. Говорят, удивительный старец.
Хочу с живым старцем поговорить.
- А сил дойти хватит?
- Не знаю. Но вот пока здесь живу, ничего вроде не болело. Наверное, некогда было. Только душа
болит.
- Почему?
- Ты же говорила, что не можешь забыть, как тех мужиков в Галичьей Горе убивали. Вот и я не могу.
- Но вы же...
- Ладно, не будем об этом. Выздоравливай. Вадим Алексеевич и Федор тебя не бросят и никому в
обиду не дадут.
- Спасибо. За все - спасибо. Деньги я отдам. Заработаю и отдам. - Юля пыталась приподняться. -
А Софье Николаевне я обязательно позвоню. Удачи вам.
Киреев улыбнулся в ответ.
- А еще одну просьбу можно? - вдруг спросила Юля.
- Ну если только последнюю.
- Икона у вас?
- Понял.
Киреев снял рюкзак. Он бережно достал икону и передал ее Юле. Девушка так же бережно взяла ее в
руки.
- Не тяжело?
- Нет. - И вдруг неожиданно для Михаила Селиванова поцеловала образ.
Киреев пристально посмотрел на девушку. Перед ним была другая Юля. Откуда только взялись эти
одухотворенные глаза, в которых можно было разглядеть и благодарность, и трепет, и печальную
нежность.
- Спасибо, - тихо прошептала Юля, возвращая Кирееву икону. И добавила еще тише: - Берегите
себя.
Михаил в ответ тихо пожал ей руку, взял рюкзак и уже направился к выходу, но вдруг повернулся и,
облокотившись на спинку кровати, стал декламировать:
Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою.
Так пел ее голос, летящий в купол,
И луч сиял на белом плече,
И каждый из мрака смотрел и слушал,
Как белое платье пело в луче.
И всем казалось, что радость будет,
Что в тихой заводи все корабли,
Что на чужбине усталые люди
Светлую жизнь себе обрели.
И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у царских врат,
Причастный тайнам, - плакал ребенок
О том, что никто не придет назад.
И, поклонившись низко-низко, Киреев вышел.
"А ведь, действительно, вся жизнь - сплошной парадокс, - думала Юля. - Кто бы мог подумать, что
Киреев спасет мне жизнь, которая будет висеть на волоске после удара Шурика, которого я считала
своим другом. Шурика больше нет - и мне совсем не жалко его. Киреев ушел дальше вместе с
иконой, и так хочется, чтобы он остался жив. Чтобы... как это он читал сейчас: "усталые люди
светлую жизнь себе обрели".
В палату вошел Вадим Алексеевич:
- Проводила друга?
Юля сначала хотела возразить, что Киреев ей не друг, но потом подумала: "А кто же он мне тогда?" И
ответила:
- Проводила.
- Тут вот какое дело, уважаемая Юленька. По твою душу пришли.
- Редькин?
- Не понял? Какой Редькин?
- Да так, собирательный образ. Милиция пришла?
- Она, родимая. Вроде допрашивать тебя собирается. Договоримся: как только устанешь, зови меня
- я их мигом вытурю. Не хватало еще, чтобы у тебя проблемы возникли.
- Вадим Алексеевич, в нашей земной жизни любые проблемы относительны. Так что зовите вашего
Редькина.
В детстве Кирееву очень нравилось, как образно, но лаконично описывались странствия героев:
"долго ли, коротко ли", "за тридевять земель, в тридевятом царстве, в тридесятом государстве", "за
семью горами, за семью долами, за синими реками". Вот так и он, долго ли, коротко ли, шагая
бесконечной дорогой, пришел в Древлянск. Позади остались Ливны с их собором, о котором писал
отец Сергий Булгаков, вспоминая в эмиграции, в Париже свои детские годы; очень тихие, даже для
провинции, Колпны; пыльные Щигры и Льгов, почему-то обозначенный на карте как Льгов I, Льгов II
и Льгов III и запомнившийся Михаилу приветливостью его жителей. Древлянск как-то сразу не
показался Кирееву. Была ли тому причиной страшная жара - торопясь поскорее попасть в монастырь,
он пренебрег в тот день традиционным дневным отдыхом, а потому входил в город еле волоча ноги,
или виной всему стало воскресенье - у нашего странника сложилось впечатление, что весь Древлянск
- это один большой рынок. Среди продавцов преобладали украинцы - сказывалась близость
границы. Почти час плелся Киреев до монастыря, расположившегося в одной из пригородных слобод
Древлянска у слияния двух рек. В отличие от Троице-Сергиевой лавры или Оптиной пустыни, где
всегда многолюдно, Свято-Николаевский монастырь поразил его патриархальной тишиной и
безлюдностью. Большинство строений находилось в полуразрушенном состоянии. Вместо ухоженных
дорожек из асфальта или плитки, привычных в известных монастырях, здесь было настоящее
раздолье для травы. На вечерней службе присутствовало, не считая трех монахов, поющих на
клиросе, три или четыре человека. Служба была длинная, в конце ее Киреев мечтал только об одном
- поскорее упасть на кровать и уснуть.
Иеромонах Гавриил, встретивший Михаила у монастырских ворот, после окончания службы отвел
Киреева в келью к отцу Иллариону, который в тот день немного занемог. Он оказался еще не очень
старым человеком. Отец Илларион внимательно посмотрел на вошедшего в келью гостя умными,
добрыми глазами, а затем сказал:
- Брат Варлаам покажет вам монастырь, а потом отдыхайте.
И все. Аудиенция закончилась, не успев начаться. Киреев был слегка разочарован, но в то же время и
благодарен настоятелю монастыря, который, в отличие от эмоционального брата Гавриила, сразу
потащившего его на службу, увидел, как Михаил устал. Иеромонах Варлаам, к которому подвели
Киреева, воспринял поручение старца без ропота, но, как показалось Михаилу, и без особой радости.
Это был высокий мужчина лет тридцати, с очень тихим голосом и мягкими манерами. "Кроткий" -
почему-то назвал его про себя Киреев. Отец Варлаам неспешно, приноравливаясь к шагу гостя, водил
Михаила по монастырю и его ближайшим окрестностям, произнося словно экскурсовод хорошо
заученный текст:
- Наш монастырь во имя Святителя Николая Чудотворца возник еще в конце XIV века, но первое
историческое упоминание относится к 1614 году. В 1615 году обитель была сожжена польсколитовскими
войсками Лжедмитрия, идущими на Москву, и лишь с начала XVIII века на месте стоявших
ранее деревянных храмов были выстроены новые каменные храмы. Их сейчас в монастыре три:
Никольский, Воздвиженский и Троицкий. Никольский храм - двухэтажный с нижним зимним этажом в
честь иконы Божией Матери "Знамение Курская-Коренная". Двадцать лет этот храм строила семья
знаменитого древлянина и великого деятеля России Шелехова. Воздвиженский храм наиболее ярко
подчеркивает своими формами умело выполненную копию в камне прежнего деревянного храма. На
средства помещицы Забелиной был построен третий храм. К сожалению, не уцелел Тихвинский храм с
прилегающим к нему больничным корпусом. Завершает ряд монастырских строений шестиярусная
колокольня. В 1926 году обитель была закрыта и являлась воинской частью до середины пятидесятых
годов. Затем использовалась различными хозяйственными учреждениями города и района, что
привело замечательный памятник духовной и национальной культуры в жалкое запустение. Большей
частью сохранились массивная каменная ограда с угловыми башнями. Уцелели и до сих пор
используются игуменский и братский корпуса. Как и все строения в обители, они требуют срочного
капитального ремонта. Лишь в 1991 году монастырь был возвращен Епархии и с Божией помощью и
посильными усилиями христиан в нижнем храме Никольского собора совершаются богослужения и
теплится Лампада у Престола Божия. Возле монастыря находится целебный источник Святителя
Николая Чудотворца, который издавна являлся местом многочисленного паломничества притекающих
к нему верующих, и в наше время получающих здесь исцеление...
Произнося последние слова, иеромонах впервые за все время посмотрел в глаза Кирееву, будто желая
сказать: "С вас довольно или еще будут вопросы?"
Вопросы у Михаила были, но отец Варлаам отвечал на них односложно, скупо роняя слова. И тогда
Киреев прибегнул к своему старому испытанному приему. Еще будучи журналистом, он из всех
газетных жанров больше всего не любил интервью. С одной стороны, неудобно лезть в душу
человека, а с другой - не хотелось отделываться общими, стандартными вопросами типа:
"Расскажите о ваших новых творческих планах". Но если не взять интервью было нельзя, он при
знакомстве с новым для себя человеком использовал прием, который сам называл "шоковой терапией
наоборот". Киреев буквально выворачивал свою душу наизнанку. Разумеется, собеседник мог
подумать, что перед ним болтун либо что у Киреева "не все дома". Но чаще посторонний человек в
ответ на искренность странного журналиста отвечал доверием и в свою очередь становился
искренним.
И вот когда Михаил с отцом Варлаамом стояли у источника, Киреев стал рассказывать иеромонаху о
себе. О своей болезни, странствиях, о том, что случилось с ним в деревне Галичья Гора. Впрочем, это
не было холодным расчетом, да и само слово "прием" здесь явно не подходило. Кирееву захотелось,
чтобы этот человек не относился к нему как к очередному туристу, волею судеб занесенному в эти
места, чтобы хотя бы кто-то понял, как болит мучаемая угрызениями совести его душа.
- Вы правильно сделали, что пришли к отцу Иллариону. Он - удивительный, необыкновенный
старец. - От былой сухости иеромонаха не осталось и следа. Оказалось, что отец Варлаам -
прекрасный рассказчик, и когда он говорил о своем настоятеле, становился таким же восторженным,
как и отец Гавриил. - Вы про старца Иоанна Крестьянкина слышали? Это духовный друг нашего
старца. Восемнадцать лет отец Илларион пробыл на Афоне. Я в свое время во многих святых местах
побывал, у мудрых людей совета о том, как жить, искал. А с отцом Илларионом поговорил - и бросил
все: работу в "ящике", свой родной город Жуковский, друзей, прежние привычки и уклад жизни - и
остался здесь. Я сначала послушником был. Нас здесь всего шесть или семь человек тогда
подвизались. Сказать, что трудно пришлось, значит, ничего не сказать. Без помощи Божией и без
окормления старца... - Иеромонах задумался, подбирая слово, но так и не найдя его, сказал: - Вы
понимаете меня?
- Понимаю.
- Народ в этих местах непростой очень. Колдунов много, хулиганистый люд тоже не в диковинку. К
нам приходили с ножами, грабили нас, хотя что у монахов можно было взять? Мы думали, что убьют
нас. Бежим, помню, к старцу, а он спокойно так говорит: "Чего вы боитесь? Если убьют нас - станем
мучениками. Только достойны ли мы этого? Давайте будем уповать на Господа, и Он все образует". И
что же вы думаете? Те лихие люди вроде стали тише, а потом и вовсе оставили нас в покое. А один из
них теперь нашим братом стал. А колдуны... Тянет их нечистая сила к святому месту, тянет что-то
пакостное сделать. Так тянет, что ломает их. А старец нам вновь говорит: "Уповайте на Господа, и не
оставит Он нас". Вы сегодня в храме не обратили внимание на темное пятно на полу?
- Нет.
- Завтра обязательно посмотрите. - И, сделав приличествующую в таких случаях паузу, иеромонах
продолжил: - У меня послушание - я чтец. В тот день, как сейчас помню, читаю, как обычно, на
службе, народу мало. Женщина какая-то стоит. Вся в черном. Не крестится, но ведь народ разный
приходит. Бесноватые к отцу Иллариону издалека приезжают. Он их вот здесь на источнике
отчитывает. Одним словом, стоит женщина, я на нее мельком посмотрел и читаю дальше. И вдруг
она из сумки какую-то банку выхватывает и кидает ее что есть силы, - тут отец Варлаам
перекрестился, - прости нас, Господи, грешных, в чудотворную икону Божией Матери. Мы сначала
замерли все. Потом братья, кто пел на клиросе, бросились к этой женщине. Она кричит что-то
бессвязное, руками машет. В воздухе чем-то едко- кислым запахло. Все, думаем, святотатство
свершилось, да еще на наших глазах. И что же вы думаете? Стекло на иконе вдребезги, пузырек тот
тоже, а на икону ни капельки не пролилось. Чудо, настоящее чудо! - Отец Варлаам опять
перекрестился. Это же совершенно непроизвольно для себя сделал и Киреев. - Ведь что колдунья
задумала? Мы же то пятно с пола так смыть и не смогли, а запах несколько дней стоял. До сих пор не
знаем, что за жидкость в банке была.
- Отец Варлаам, - спросил Киреев, - а почему вы думаете, что та женщина колдунья?
- А кто же она еще? - удивился иеромонах. - Нормальный человек, хоть он и неверующий, разве
сделает такое? А над колдунами дьявол силу огромную имеет. Говорю вам, она даже выла - так не
хотела это черное дело делать, а сделала...
Они вернулись в монастырь. По дороге отец Варлаам еще много рассказывал о монастыре и старце. Но
Киреев заметил, что его спутник устал. Ему стало совестно так долго злоупотреблять добротой этого
человека. Напоследок иеромонах показал Кирееву свою келью. Внутри все было по-военному просто и
по-монашески скромно: кровать, иконы, несколько книг. Больше ничего.
- Вы, наверное, устали, отец Варлаам, - сказал, прощаясь, Киреев. - Отдыхайте. Только... Можно
вопрос напоследок?
- Конечно.
- Вы ни разу не пожалели, что оставили прежнюю жизнь?
- Ни разу, - без раздумья ответил иеромонах.
- А как же близкие люди? О них не грустите?
- Из близких одна мама в живых осталась. Она... она поняла меня. А здесь хорошо. Правда, хорошо.
Кстати, когда мы с вами поднимались сюда, не обратили внимания на семинариста, который нам
повстречался?
- Честно говоря, не обратил.
- Приехал он сюда просто так, из любопытства - это Александр сам рассказывал. А с отцом
Илларионом поговорил - и уже третий год в семинарии учится.
- Как-то просто все получается.
- А знаете, что сказал братии отец Илларион, когда этот мальчик после первого визита сюда уехал?
- будто не услышав реплики Киреева, продолжал иеромонах. - Что придет время, и он будет нашим
настоятелем... Прозорлив батюшка. Так что обязательно поговорите с ним. Да хранит вас Господь!
- Постойте, отец Варлаам. Еще один вопрос. Самый последний. Скажите... вам не скучно? Вот вы
придете сейчас в свою келью... - Киреев, как недавно его собеседник, не мог сформулировать свою
мысль.
Отец Варлаам улыбнулся:
- Скучно? Что вы, Господь с вами! Я же молюсь, когда мне скучать?
- А молиться... это трудно?
- Это такая сладость. Бывает, что к молитве с нуждением приступаешь, бывает, что леность вдруг
нападет. Лукавый ведь не дремлет и не спит никогда. В отличие от нас. Но Господь помогает. А
сладость от молитвы остается. Вы можете не поверить мне, Михаил, и, не дай Бог, подумаете, что я
хвастаюсь, но вижу, что вы - из новоначальных, а потому скажу: я всегда жду, когда останусь один и
смогу молиться...
- А сколько нужно молиться?
- Спросите у старца. По мне, так весь день, все двадцать четыре часа.
- А как же спать? - наивно спросил Киреев.
- Извините, но вы говорили о последнем вопросе, - мягко произнес отец Варлаам. Поклонившись
Кирееву и вновь повторив: "Да хранит вас Господь", он распрощался с гостем.
Оставшись один, Михаил вдруг почувствовал острую боль в желудке - видимо, сказывался тяжелый
день. Ложиться уже не хотелось, и Киреев вышел на улицу. Вечер принес долгожданную прохладу.
Возвращались с поля и фермы монахи, имевшие хозяйственные послушания. Молодая женщина мыла
посуду, оставшуюся от ужина. Приветливо поздоровалась с Михаилом и предложила ему
потрапезничать. Он отказался, но разговор с женщиной завязался. Ее звали Надеждой. Она оказалась
москвичкой, работала программистом в одном из научных институтов. В монастырь приехала на время
отпуска, уже третий год подряд. Ее послушание - помогать братии на кухне.
- Работы здесь для монахов много. И монастырь восстанавливать надо, и хозяйство монастырское
поднимать. А мы, несколько женщин, которые к старцу приезжают, стараемся на кухне им помогать.
Местные тоже помогают, но все-таки здесь к монастырю пока еще настороженно относятся. Вот мы и
стараемся так время рассчитать, чтобы все время кто-то здесь был. Через неделю я уеду, меня Елена
Петровна сменит. Жаль, мало времени могу в монастыре находиться. Работа, сами понимаете, семья. А
вы кваску холодного не выпьете? - Все это Надежда проговорила на одном дыхании, продолжая мыть
миски и тарелки.
- С удовольствием. Скажите, Надежда, а вам не жаль весь отпуск проводить вот так? - И Киреев
показал глазами на гору посуды.
- Вовсе нет. У каждого свое послушание. А для молитвы время всегда остается, да и службы здесь
каждый день. А самое главное, к старцу близко. Он окормляет нас. - И, взяв кружку, женщина
направилась в столовую, но вернулась оттуда явно огорченной.
- Надо же, выпили все. Да и понятно: жара-то какая!
- Ничего страшного. Я в святом источнике водицы набрал.
- Ее для обратной дороги, для дома поберегите. Постойте, - вдруг вспомнила она, - у меня в
погребе должен еще квас оставаться.
И, не слушая возражений Киреева, взяв ключ, Надежда направилась к погребу, который был
неподалеку. Но если не везет, то не везет во всем. Замок не хотел открываться.
- Катерина! - громко позвала Надежда. - Катерина, где тебя носит?
На ее зов прибежала белобрысая загорелая девчушка лет девяти. Судя по всему, дочка Надежды.
- Молись, - приказала ей мать. Приказала вроде бы строго, но было видно, что этот тон идет скорее
от желания как-то приструнить Катерину, вертевшуюся как волчок. Да и любви в этих словах было
больше, чем строгости.
- Мам, я с дядей Иовом к коровам пойду? Лады?
- Пойдешь, - сдерживая улыбку, сказала мать. - А сейчас помолись.
Девочка замерла у дверей погребка, закрыв глаза и что-то шепча губами. Надежда еще раз вставила
ключ в замок - он открылся. Заметив нескрываемое удивление Киреева, женщина, дождавшись, когда
Катерина умчалась, пояснила:
- Отец Илларион говорит, что детская молитва - самая чистая и не зря ведь Господь сказал:
"Будьте, как дети". Когда у кого-то что-то не ладится, все зовут мою дочь. Она, конечно, шалунья
порядочная, но свято верит, что Господь любую молитву исполнит.
- Любую?
- Конечно. Надо только веру иметь, хотя бы с горчичное зерно. Вот у Катерины моей такая вера есть
- это не я, как отец Илларион сказал.
Квас оказался холодным и очень вкусным. Киреев сделал глоток, второй... От страшной боли его
буквально скрючило.
- Вам плохо? - испугалась Надежда.
- Не беспо... не беспо... койтесь, - с трудом выдохнул Михаил. - Хронический гастрит... не ел весь
день... бывает. - Он постарался выпрямиться. Боль стала чуть тише.
- Я же не знала... Квас-то на хрене, по старинному монастырскому рецепту.
- Ядреный квасок, однако.
- Еще бы! Жаль, нет Елены Петровны. Она врачом работает. Да здесь и без врача ясно: с гастритом
разве можно весь день ничего не есть?
- Ничего, ничего. Пойду прилягу.
- Вас
...Закладка в соц.сетях
