Жанр: Драма
Кто услышит коноплянку?
... дети... И вот тут Киреев
окончательно очнулся. Он с трудом оторвал губы от девичьего лона.
- Я... хочу... тебя, - шепнула Мирей.
Он уже готов был остановиться, но... Оттолкнуть сейчас девушку означало бы нанести ей очень
сильный удар. Женщина может простить мужчине все, включая измену, но она никогда не простит
пренебрежения к себе. И спустя годы Мирей будет помнить с обидой человека, оттолкнувшего ее в
такой момент. Что же делать? Киреев вновь вспомнил о парадоксах: зачем они нужны, если годятся
только для развлечения скучающего ума? Неожиданно для себя Михаил выскользнул из-под Мирей,
оставив ее одну в кресле и снял с себя всю одежду. Напротив стоял диван с тремя небольшими
подушечками. На подушечках было что-то вышито, но что - в этот момент Киреев не мог разобрать.
Он подхватил на руки Мирей и перенес ее на диван. Сам же пристроился немного сбоку.
- Мирей, - позвал Киреев, - посмотри на меня.
Она открыла глаза. Мерцающие звездочки в тумане. А грудь мерно вздымается, словно морская волна.
Утонуть бы в этой волне, забыв обо всем. Себя, родимого, взгляды свои старорежимные, Софью с
ее пульсирующей на шее жилкой и синими глазами.
Но Киреев уже знал, что будет делать. Он расскажет Мирей о себе, о том, что ему завтра уходить. Что
дорога зовет его, зовет настойчиво и маняще, и он уже не в силах противиться этому зову. А в
Сосновку ему уже не вернуться. Никогда. Еще он расскажет, что вдвое старше ее, что неизлечимо
болен, а она - юна и прекрасна. И Михаил стал говорить, говорить, говорить, при этом не произнося
ни слова. Говорили его глаза и руки. Мужчина и девушка лежали, тесно прижавшись друг к другу. Его
руки гладили ее плечи, руки, грудь. И девушка все поняла. Туман в ее глазах стал таять. Мирей вдруг
стало стыдно своей наготы, но она быстро успокоилась, оценив то доверие, какое он оказал ей.
Киреев тоже лежал нагой, и Мирей стала рассказывать ему о себе. Глазами и руками. Сердце Михаила
бешено билось, и девушка, словно стараясь успокоить его, приложилась к грудной клетке своими
губами. Она рассказывала Кирееву о своих мечтах, о Кольке Некрасове, которого проводила в армию
и которому отдалась здесь же, на диване. Отдалась из жалости, как-то впопыхах, даже не осознав
толком, что произошло. Было чувство неловкости и утраты, будто прощалась она с чем-то светлым и
прекрасным. А вот сейчас все было по-другому. И еще Мирей рассказала Кирееву, что оценила и то
желание, которое она вызвала у него, и ту бережную нежность, с какой он отнесся к ней. Она
пыталась спросить Михаила подробнее о его болезни, но Киреев ответил глазами: "Не бери в голову,
чем скорее ты меня забудешь, тем будет лучше". Мирей села. Теперь уже Киреев лежал с закрытыми
глазами. Девушка провела двумя пальцами - указательным и средним - по всему телу Михаила, от
лба до кончиков ног.
- Говорят, что мужчине... бывает плохо... если он не... - смущенная, она пыталась найти нужные
слова. - Хочешь, я помогу тебе?
Киреев открыл глаза и удивленно посмотрел на нее. На него смотрела юная Женщина, древняя, как
мир, впитавшая опыт тысяч поколений, живших на Земле до нее. Он ничего не ответил... Когда его
тело сотрясала судорога, Мирей, прижав к себе голову Михаила, шептала со всей нежностью, на
которую была способна ее девятнадцатилетняя душа: "Маленький мой, маленький... Все хорошо,
хорошо".
- А у вас хорошая библиотека, - Киреев стоял у книжного шкафа и смотрел на корешки книг. -
Паустовский, Грин, о, даже Кобликов есть.
- Ты читал его? - Мирей, уже переодевшись, неслышно подошла к Кирееву сзади и, прижавшись
подбородком к его спине, обняла Михаила.
- Очень давно. Хороший писатель, жаль - рано ушел из жизни.
- А еще печально, что он почти не известен.
- Он при жизни был почти никому не известен, а сейчас совершенно забыт.
- Грустно.
- Да.
- А хочешь, я покажу тебе свою любимую книгу?
- Хочу.
Девушка достала из шкафа книгу в бордовом переплете.
- Интересно. "Мастер и Маргарита"?
- Я не поверю, что тебе не нравится эта книга.
- Как тебе сказать... Первый раз я прочитал ее буквально запоем.
- Я тоже.
- А вот недавно попробовал перечитать...
- И что же?
- Не пошло.
- Почему?
- Не знаю. И восхищение куда-то исчезло. И автора стало жаль. Еще больше, чем Кобликова.
- Про автора ничего не скажу, наверное, у всех настоящих писателей горькая доля. - Девушка явно
не ожидала, что Киреев, которого она уже считала близким для себя человеком, не поддержит ее. -
Но книгой этой, по-моему, не восхищаться просто нельзя.
Михаил ничего не сказал, только взял книгу, нашел нужную страницу и стал читать вслух:
"Волшебные черные кони и те утомились и несли своих всадников медленно, и неизбежная ночь стала
их догонять. Чуя ее за своею спиной, притих даже неугомонный Бегемот и, вцепившись в седло
когтями, летел молчаливый и серьезный, распушив свой хвост". Голос Киреева звучал глухо, Мирей
вновь показалось, будто тень коснулась его лица, а голубые холодные огоньки только подчеркивали
эту сумеречность киреевского облика. Он продолжал читать: "Вряд ли теперь узнали бы КоровьеваФагота,
самозваного переводчика при таинственном и не нуждающемся ни в каких переводах
консультанте, в том, кто теперь летел непосредственно рядом с Воландом по правую руку подруги
мастера. На месте того, кто в драной цирковой одежде покинул Воробьевы горы под именем
Коровьева-Фагота, теперь скакал, тихо звеня золотою цепью повода, темно-фиолетовый рыцарь с
мрачнейшим и никогда не улыбающимся лицом..."
- Разве это не прекрасно? - прервала Киреева девушка. - Кто из современных писателей так
может написать?
- Да, он чертовски талантлив, - согласился Михаил. - Только... Скажи мне, Мирей: прочтя этот
роман, ты не захотела, чтобы в твою жизнь вошли Бегемот, Фагот, наконец, сам Воланд? Вошли, и
если не стали бы друзьями, то, по крайней мере, отнеслись к тебе с уважением?
Девушка задумалась, потом ответила не очень уверенно:
- Наверное, скорее - да.
- А ты знаешь, кто они?
- Конечно. Свита Воланда.
- То есть сатаны.
- Ты хочешь сказать...
- Я хочу сказать, что зло на самом деле так ужасно и отвратительно, что если бы человек взглянул
ему в "лицо", то ужаснулся бы. Понимаешь? Поэтому злу нужен туман, который скрывает его
очертания... Когда я сказал, что мне жаль автора, я имел в виду нечто другое, чем ты.
- Что же?
- Мне хочется, чтобы ты сама ответила когда-нибудь на этот вопрос.
Девушка заглянула ему в лицо и улыбнулась.
- Сама так сама. Знаешь, я не задумывалась раньше над такими вещами. Ну, пусть даже свита. Они
же все карают зло, показывают негодяев. А мастер получает Маргариту и покой. Дай мне книгу. Вот. И
теперь уже Мирей, найдя нужное место, стала читать:
"- Он прочитал сочинение мастера, - заговорил Левий Матвей, - и просит тебя, чтобы ты взял с
собою мастера и наградил его покоем. Неужели это трудно тебе сделать, дух зла?
- Мне ничего не трудно сделать, - ответил Воланд, - и тебе это хорошо известно. - Он помолчал и
добавил: - А что же вы не берете его к себе, в свет?
- Он не заслужил света, он заслужил покой, - печальным голосом проговорил Левий".
- Ну как? - спросила Мирей, закрывая книгу.
Киреев молчал. Долго молчал, потом тихо сказал, глядя в сторону и будто обращаясь к кому-то
третьему:
- Покой в вечном мраке в царстве сатаны - по-моему, это ужасно.
- Ты хочешь сказать... - Мирей начала понимать Киреева, - что он его обманул?
- Воланд мастера? - притворился непонимающим Михаил.
- Воланд Булгакова.
Киреев кивнул.
- Похоже. Ведь не зря же в Евангелии сатана назван "отцом лжи". Без света покоя не бывает.
- А почему... почему мастер или Булгаков, я совсем запуталась, кто есть кто, поверил, что Бог не
возьмет его с собой?
- Ты спрашиваешь меня? Я могу ошибаться, но не очень сильно. Искать не будем, попробую
вспомнить по памяти. В этой книге сказано, что самый большой грех - это трусость. Это тоже
неправда. Самый большой грех - отчаяние. Мне кажется, оно охватило Булгакова, если он
посредником между Богом и собой считал Воланда...
- Постой, Михаил, - прервала его Мирей. - Но хоть Маргариту ты согласен признать... - она
подбирала точное слово, - достойной уважения?
- Не могу. Знаешь, когда я первый раз книгу читал, то обратил внимание на такие слова...
прости, если не точно процитирую: "Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает
убийца", или: "Никогда ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас.
Сами предложат и сами все дадут!"
- А разве это не так? Разве плохо сказано?
- Не берусь судить. Просто, когда я читал книгу второй раз, запоминались другие места.
- Какие?
- Как Маргарита Воланду поклонилась.
- Поклонилась?
- Помнишь, на балу, что она кричала по адресу сатаны?
- Помню. "Всесилен, всесилен!"
- А потом несчастному Алоизию Могарычу в лицо вцепилась: "Знай ведьму, знай".
- Она же из-за любви к мастеру...
Мирей не успела договорить, а Киреев ответить, как входная дверь скрипнула. Это пришла Вера
Васильевна Назарова.
...Через два дня Киреев покидал Сосновку. Мирей проводила его до последнего дома самой
крайней улицы. Накануне девушка крестилась, а ее крестным отцом стал Киреев. Священник нарек ее
Марфой. И когда теперь Михаил называл ее новым именем, с непривычки она вздрагивала. Прощание
было недолгим.
- У меня появилось такое ощущение, что тебя я, в отличие от Сосновки, еще увижу.
- И у меня тоже.
- Тогда - до свидания?
- До свидания, - Марфа протянула ему маленькую ладонь. Михаил бережно взял ее в свою руку.
- И береги себя, мой странник.
Слово "мой" девушка произнесла чуть слышно, но он услышал его.
- Обещаю. Если я себя, любимого, не буду беречь, тогда кто же? Да, чуть не забыл. Передай
привет Никонову, пусть не обижается на меня: я ведь его так больше и не увидел. Скажи ему: Кирееву
так ваш дом понравился, что он поленился из него выходить. Тем более, как ты сказала, у Славы
теперь второй медовый месяц наступил. И передай, пусть пишет про меня, что хочет.
- Хорошо, передам.
- И еще. Тема есть одна. Я Никонову уже говорил. В Соболево живут несколько стариков из
богадельни - их просто забыли.
- Я слышала об этом. Но ведь Никонов побоится это опубликовать. Он каждую строчку бегает в
администрацию утверждать. Вот потому его и держат, хотя нас уже читать никто не хочет...
- Марфа, не суди человека, тем более заранее. Теперь ты моя крестница, имею право тебя умуразуму
учить. Будем считать, что мы с тобой даем ему шанс. Напишешь?
- А если не опубликует?
- В областном центре есть газеты?
- И не одна.
- Что же ты спрашиваешь?
Когда через пять минут Киреев оглянулся назад, крошечная фигурка в светлом платьице еще
стояла на том месте, где они прощались. Ему стало немножко грустно. Михаил взмахнул рукой.
Девушка увидела - и подняла в ответ свою. Киреев вздохнул. Еще один парадокс, подумалось ему.
Чтобы найти - надо обязательно потерять. Пока не потеряешь, не поймешь, что имел. Впрочем, это
было немного заумно. А впереди, то весело петляя, то убегая вверх-вниз, лежала перед ним дорога.
Его любимая дорога - не покрытая асфальтом, поросшая спорышом, с зарослями донника по
сторонам и озорными трясогузками, которые даже в самые одинокие дни странствий делили с
Киреевым тяготы пути. Странно, но, отдохнув три дня в Сосновке, Михаил почувствовал, что ему уже
не хватает всего этого и особенно серой бесконечной дороги, убегавшей за горизонт.
Глава тридцать четвертая
- Ух ты! - сидевший на заднем сидении "Сааба" Шурик нарушил молчание слишком, пожалуй,
эмоционально для себя.
Юля удивленно посмотрела на него. Шурик читал местную газету, купленную в киоске. Компания
обедала.
- На, прочти вот здесь, - протянул Бугаю газету Шурик.
- Не-а, - со смаком пережевывая колбасу, замотал тот головой. - Я уже пять лет газет не читаю.
- Даже спортивные? - спросил друга Гнилой.
- Даже. Раньше астрологические прогнозы читал, потом бросил.
- Разуверился?
- Ага. - Бугай наконец пережевал кусок. - Дураком был, думал, раз в газете написано, значит,
правда.
- И вправду дурак, - поддакнул Гнилой.
- Зато теперь ученым стал. После случая одного. Рассказать?
- Ты сначала прочитай, что в этой газете написано, - попросил Шурик.
- Да подожди ты, братан. Я же сказал тебе: не беру эту гадость в руки. Принципиально. Так вот,
читаю однажды в прогнозе про свой знак. Неделя, мол, для вас будет просто сказочная. Вы буквально
не узнаете себя. Все, абсолютно все будет получаться. А в выходные вас ждет любовное приключение,
результатом которого будет... большая любовь, одним словом. На самом же деле неделя выдалась
обыкновенной. Ничего, думаю, выходные еще не наступили. И точно: в субботу такую телку клею.
Помнишь, - обратился Бугай к Гнилому, - кабачок неподалеку от Белорусского? Мы там еще двух
ребят наших поминали...
- Помню. Рассказывай дальше.
- А чего рассказывать? Поехал к ней домой, на Сходню...
- Это там тебя так отделали, что ты потом с неделю на китайца похожий ходил?
- И ничего смешного, между прочим...
- Так что же ты на прогноз обижаешься? - перебил Бугая Гнилой. - Тебе сказали: буквально не
узнаешь себя. Тебя бы и мать родная в тот момент не узнала.
- Юля, может, ты прочитаешь? - не выдержал Шурик.
- С удовольствием, - совершенно искренне ответила Селиванова: эстеткой она себя не считала,
но привыкнуть к чавканью жующего Бугая ей так и не удалось. - Где читать?
- Вот здесь.
- Так. Статья называется "Дороги, которые мы выбираем". Послушай, где-то я уже это слышала.
- Не важно. Читай с самого начала.
- Ребят, а может, музыку послушаем, а? - попросил Бугай.
Но Юля уже начала читать.
- "Ежедневно к нам в редакцию приходят десятки людей. Приходят за помощью или просто
пообщаться, приходят, чтобы подсказать темы для новых статей и репортажей. Мы рады каждому. Но
в тот день нас ждал самый настоящий сюрприз. Когда этот пропыленный, загорелый человек вошел в
здание редакции, показалось, что вместе с ним ворвался ветер дальних странствий, романтика
путешествий..." Слушай, Шурик, давай, действительно, послушаем музыку.
- Юля, пожалуйста, еще несколько строк.
- Только ради тебя. "Впрочем, я не буду больше заинтриговывать читателей. К нам в гости
пришел известный московский журналист, уроженец нашей области Михаил Киреев, совершающий
большое пешеходное..." Киреев? - словно не веря прочитанному, спросила Юля.
- Киреев, - торжественно ответил Шурик. Он чувствовал себя героем.
Бугай и Гнилой перестали жевать. Дальнейшее чтение статьи прошло при полной тишине.
- Поразительно, - когда статья была прочитана, прокомментировал Гнилой, - как можно при
таком количестве слов дать столько мало информации. Хотя...
- Ты прав, - Шурик всегда отличался умением понять собеседника буквально с одного слова. -
Спасибо этому В. Никонову и за то, что написал статью. Думаю, нам надо сейчас пойти к В. Никонову
и выразить ему нашу горячую благодарность. Юля, есть идея?
- Обязательно.
Когда Марфа Назарова пришла в редакцию, ее встретила Зина.
- Где ты была? Тебя Славик с утра ищет.
- Я же ему говорила, что в Соболево поеду. Неужели забыл?
- Не знаю. Впрочем, ему сейчас не до тебя.
- Случилось что?
- Гости у него. Три мужика и баба. Говорят, что киношники.
- Киношники?
- Говорят. Только б видела ты рожи этих мужиков! Не такими я представляла...
Дверь открылась. Первым вышел Никонов, за ним его гости. Все улыбались и были явно довольны
друг другом. Проводив своих посетителей, Вячеслав Павлович заметил Марфу.
- Где ты с утра пропадала?
- В Соболево ездила.
Он нахмурился:
- Не слишком ли спешишь?
- Но вы же Кирееву обещали...
- Обещал? Он, наверное, не так меня понял. Григорий Иванович, - и Никонов многозначительно
поднял указательный палец вверх, - вряд ли будет в восторге. Я обещал помочь этим старикам, но
для этого есть много путей, не обязательно надо статью писать.
- А я думала, что...
- Думать я буду, Назарова. Но об этом потом. Ты, кстати, видела людей, которые ко мне
приходили?
- Видела.
- Из Москвы приехали. Члены киногруппы одного известного кинорежиссера, правда, фамилию
просили не говорить.
- Почему? - удивилась девушка.
- Шумихи лишней боятся. Они пока всего лишь места для натурных съемок ищут. Я им кое-что
посоветовал поглядеть.
- Надо же. Зина считает, что они не очень на киношников похожи.
- Много понимает твоя Зина. Они профессионалы, сразу видно. Конкретные, четкие люди. И,
между прочим, очень им наша газета понравилась. Сказали, что много по России колесят, а таких
интересных газет они мало встречали.
Марфа почувствовала, что в ней растет раздражение.
- Вячеслав Павлович, встречают людей, а газеты читают.
- Да, ослабил я дисциплину. Одна полдня мотается где-то, другая по телефону...
- Я не мотаюсь...
- Не перебивай. Глупости Зинкины повторяешь. "На киношников не похожи". Да для нее
киношники - это Марецкая и Орлова, а на самом деле - это целая индустрия, понимаешь, ин-дустри-я!
Не хотел говорить, но скажу: если они выберут места для съемок в нашем районе и Михалков
это утвердит, я у них консультантом буду. Зарплата - в долларах. Так-то!
- Так это Михалков снимать будет? А я читала, что он сейчас уже снимает фильм...
- Тьфу ты! Фома-невера. Снимет тот, другой начнет.
- А вы хоть документы у них попросили показать?
- Иди отсюда. С тебя двести строк и подпись к фотографии доярок.
- Хорошо. Только скажите, пожалуйста, что киношники эти у вас еще спрашивали?
Никонов задумался.
- Что еще? Статью мою про Киреева хвалили. Жалели, что он уже ушел из Сосновки.
- Почему?
- А эта девушка, она у них вроде как главная, его хорошо знает, они в Москве несколько раз
встречались. Разумеется, я подсказал, как его можно найти.
- Вы про Елец рассказали?
- Конечно. Хорошие люди должны помогать друг другу, Мирей. Запомни это.
- Меня Марфой теперь зовут, Вячеслав Павлович.
- Не смеши. У человека может быть только одно имя, которым его при рождении нарекли... Ну
все, хватит трепаться. Иди, работай.
- Странно это все, Зина, - говорила вечером Марфа машинистке, закончив диктовать статью.
- Ты о чем, касатка?
- Ну как же? Михалков собирается снимать фильм у нас. Положим, красивые места найти под
Сосновкой можно, только гостиницу единственную год назад закрыли. До областного центра три часа
на машине по бездорожью... Обещают Никонову должность консультанта.
- А что он будет консультировать?
- Если бы я знала. Женщина эта знает Михаила...
- Кого?
- Киреева, журналиста московского. Так радуются статье, что готовы его найти и едут ради этого
в Елец.
- И правда, странно.
- Зина, у нас сегодня какой день?
- Четверг.
- Он в понедельник ушел... Они сегодня пришли... Зина, а вдруг они Михаила искали?
- Зачем, касатка?
- Не знаю... А если они действительно не киношники вовсе?
- А может, они охранники? Хотя... трое одну бабу охраняют? Нет, тут что-то другое. Да не бери
ты в голову, касатка. Какое тебе дело до Киреева этого? Пришел - ушел. Забудь. Тебе еще подпись
под фотографией делать.
Но Марфа не слышала ее. Чистые души - наивны. Зло для них нечто абстрактное и очень
далекое. А вот так - лицом к лицу... Да, много странного было в приезде этих киношников. Однако
предположить что-то плохое для Киреева Марфа просто не могла. Но тревога, смутная и неясная,
коснулась сердца девушки.
Когда свеча догорает, когда светить ей остается буквально несколько секунд, на какой-то миг,
краткий и еле уловимый, она вдруг вспыхивает - трепетно и ярко - и угасает. Навсегда. Вот так же
случилось и с Лизой. Ее работа над "птичьими картинами", работа увлекательная, почти азартная,
захватившая девочку с головой, оказалась той самой последней вспышкой свечи. Когда Вороновой
рано утром в субботу позвонила Наталья и сообщила, что у Лизы наступило резкое ухудшение
состояния и что скорая помощь дважды за ночь приезжала к Бобровым, Софья не могла в это
поверить:
- Как же так? Я от них уехала вчера в девятом часу. Лиза была бодрой, мы с ней... нет, этого не
может быть!
- К сожалению, может, Сонечка. Такая это болезнь. Страшная. И коварная. Думаешь, что она
отступила, а на самом деле просто затаилась.
- Что же теперь, Наташа?
- Я боюсь худшего, - в этих словах Софья услышала: "это конец".
Котеночкина, пообещав держать Софью в курсе событий, попросила ее пока что не приезжать и не
беспокоить Бобровых. И Софья согласилась с подругой, которой она полностью доверяла. Но ни в
субботу, ни в воскресенье вестей от Наташи не было, как, впрочем, и в понедельник тоже. И только во
вторник вечером Воронова услышала в телефонной трубке голос Ирины. Она с трудом узнала его:
голос был какой-то безжизненный и, как показалось Софье, сухой:
- Соня, Лиза умирает. Только что приходил отец Борис, священник храма, куда мы ходим... Он
причастил ее... Если сможешь, приезжай... Лиза хочет с тобой проститься. - И Ирина положила
трубку.
Через тридцать минут Софья уже была у Бобровых. У нее перед глазами все стояло смеющееся
лицо Лизы, когда они расставались в пятницу. Девочка тогда сказала:
- А коноплянку начну завтра. Только тебе я ее пока не буду показывать...
- Почему?
- Не понимаешь? Это же я себя рисую. Считай, что стесняюсь...
Лиза умирает? Поверить в это Софья не могла. До той минуты, пока не переступила порог
квартиры Бобровых. Сильнее обычного пахло лекарствами и еще ладаном. На кухне, обхватив руками
голову, сидел в одиночестве Виктор. Увидев Софью, он коротко кивнул ей - Воронова только успела
разглядеть, что глаза его были воспалены, - и вновь опустил голову. Из комнаты Бобренка вышла
маленькая девочка, которую Софья видела впервые.
- Это подружка нашей Лизы, - объяснила Вороновой незаметно подошедшая Наталья.
- А где Ира?
- Вышла на улицу покурить. Ты ее не встретила?
- Нет.
- Она молодец. Держится. А Витя... Витя совсем раскис.
- Тяжело ему.
- Да.
- А это действительно... конец? - Софья понимала всю наивность своего вопроса, но... Ей не
хотелось верить в неизбежное.
- Тут вчера консилиум был... Впрочем, ты сама все увидишь.
И только в этот момент Софья заметила, как осунулась Наташа. Все три дня она провела в
квартире Бобровых.
- Делали все, что могли. Но... Уходит она, Софья, уходит.
После незнакомой девочки к Лизе зашла мама Виктора - полная круглолицая старушка с добрыми
подслеповатыми глазами. Вслед за ней наступила очередь Софьи.
Увидев Лизу, она с трудом сдержалась, чтобы не вскрикнуть, - так изменилась девочка.
Осунулось лицо, стали острее его черты. Вокруг губ появилась белая кромка. Побледнел и сам рот.
Дыхание было тяжелым и прерывистым. Увидев Соню, больная улыбнулась. Худенькая, почти
прозрачная ручка приподнялась в приветствии.
- Садись... ближе... Я так рада, что ты... пришла. - Было заметно, что девочка очень устала и
говорит с трудом.
Софья собрала в кулак всю свою волю и постаралась говорить как можно спокойнее:
- Разве я могла не прийти? Только тебе, солнышко, надо беречь силы. Вот увидишь, все будет
хорошо.
- Я бы... не поверила, что так... тяжело говорить. Но я должна сказать... самое главное... Я очень
тебя полюбила, Соня...
Девочка сказала это так тихо и так просто, а внутри Софьи все мигом будто перевернулось. Ей
стало стыдно перед этим маленьким мужественным человечком, стоящим на пороге вечности, за свою
игру, бодрый голос. Слезы полились из глаз Софьи.
- И я... тебя... Не умирай, Лизонька, прошу, не покидай нас, - последние слова вырвались у
Софьи помимо ее воли.
- Не плачь, Соня, не плачь... Поверь... мне хорошо... Правда, хорошо. А боли совсем нет. Даже
странно. Только слабость... и все время спать хочется... Не плачь.
Софья стояла на коленях перед кроваткой девочки. Та пыталась гладить Соню по голове.
- Вчера... отец Борис сказал... Для Бога нет живых и мертвых... Понимаешь?
- Понимаю, - шмыгая носом, прошептала Воронова.
- Нет, пока не понимаешь. А я... понимаю.... Не плачь, а то мне жалко себя становится.
- Не буду, солнышко...
- Я должна тебе еще... сказать перед расставанием. Я раньше маму с папой... просила подарить
мне сестренку... Или братика. Вот... А ты мне стала сестренкой... Старшей. Правда?
- Правда, - и Софья поцеловала Лизу в щеку и, не отрывая губ, прошептала: - Сестренка моя.
- Как хорошо... Вот только коноплянку не успела нарисовать. Прости...
- Ну что ты говоришь?!
- Сестренка... Спать очень хочется... Дай мне руку... Только не уходи, хорошо?
Лиза положила голову на ладони Софьи и закрыла глаза. Соне было очень неудобно находиться в
таком положении, но она боялась пошевелиться. Дыхание девочки вдруг стало тихим, почти
неслышным. В комнату вошла Наталья, за ней Ира. Обе встали по другую сторону кровати. Было
непонятно, спит девочка или просто лежит, не двигаясь. Ира тоже опустилась на колени и осталась в
ногах у Лизы, а Наташа внимательно всматривалась в лицо девочки. Все молчали. Только с кухни
доносились всхлипывания - это плакал Виктор... Дыхание вновь изменилось. Оно стало еще тише, с
мягким и низким звуком. Наташа вздрогнула и, повернувшись, почти бегом вышла из комнаты. Вскоре
Софья услышала ее голос, обращенный к отцу Лизы:
- Витя, возьми себя в руки. Иди к дочери.
Голова девочки, оторвавшись от ладоней Софьи, несколько раз будто потянулась вверх, ища
воздуха. Воронова поднялась с колен и отошла назад. Ира взяла дочь за одну руку, Виктор за другую.
Вздох... Еще один, последний. Наступила тишина. Самая страшная в жизни Сони... Лиза умерла.
Через два дня ее отпевали, здесь же, в квартире, только в большой комнате. Оба этих дня Соня
проплакала. Мещерская и Котеночкина помогали Бобровым, что-то организовывали, покупали, а Соня
сидела дома и плакала. Двух близких людей до этого похоронила она - отца и дядю. Но еще никогда
у нее не было такого чувства горькой и невосполнимой потери, как сейчас. А ведь Софья была
знакома с Лизой от силы два месяца. Впрочем, разве было важно, сколько времени она знала эту
удивительную девочку
...Закладка в соц.сетях
