Жанр: Драма
Кто услышит коноплянку?
...Моршанска и
даже с самой Рязани. Оказалось, что батюшка наш святой жизни был человек. И всю жизнь кому-то
помогал. Вот они и приехали его проводить в последний путь. Те, кому он помог, плакали, Мишенька,
крепко. А как "Вечную память" запели, у меня аж мурашки по спине пробежали. Представляешь,
толпа агромадная - мне пальновские потом говорили, что у них в деревне отродясь столько людей не
собиралось. Тихо так, солнышко светит. И вдруг: "Вечная память". Все поют. Очень хорошо это было,
Мишенька. На сердце будто светлее стало..."
- Счастливый ты, Кира! В Москве живешь. Я бы там развернулся. А здесь, в этой дыре - разве это
жизнь?
Друзья сидели в квартире Никонова. Михаил с огорчением смотрел, как Славик пьет стакан за
стаканом, почти ничем не закусывая.
- Ты хоть закусывай, Славик.
- А ты и не пьешь, и не ешь. Чего так?
- Устал с дороги.
- Скажи, Кира, а ты на футбол ходишь?
- Давно не был.
- А помнишь, как мы в молодости кричали: "Где "Торпедо" - там победа". А здесь молодняк весь за
"Спартак" болеет, ну а нашим с тобой ровесникам, за редким исключением, кроме водки ни до чего
нет дела... Я один здесь торпедон. Неужели не ходишь на футбол?
- К сожалению, как-то не получалось.
- Ну а на концерты, в музеи, на митинги - ходишь?
Киреев покачал головой.
- Что же ты там делаешь?
- Хороший вопрос. Что-то делал.
- Я как посмотрю по телеку, аж зависть берет. Ночь, а у вас там светло, как в Париже, люди гуляют,
в кафешках сидят. А у нас, - Никонов встал и подошел к окну, - смотри, Кира: девяти часов еще нет,
а Сосновка словно вымерла. Все у телевизора сидят. Скукотища. Ты в кафе давно был?
- Перед самым отъездом из Москвы одна знакомая пригласила. Попил кофейку. Хороший кофе -
двести рублей чашка.
- Сколько?! - подумав, что ослышался, переспросил Слава.
- Двести.
- Ну и ну! Это что за кофе такой?
- Повторяю: хороший. Сваренный по-турецки.
- А хоть по-китайски, мне этого не понять.
- Мне тоже.
Помолчали. Киреев все хотел спросить про Лену, жену Никонова, но не решался, боясь оказаться
бестактным. Если Слава захочет, расскажет сам.
- Слушай, Кира, что я тебе сейчас расскажу.
- Слушаю.
- Мне, кстати, твой совет нужен. Мы здесь в Сосновке союз организовали. СССР называется.
- СССР?
Никонов был явно доволен тем эффектом, что произвели на Киреева его слова.
- СССР: сосновский союз свободных россиян. Что скажешь?
Михаил молчал, затем, стараясь тщательно подбирать слова, ответил:
- В силу ряда причин я сейчас отошел от политики. Но если у тебя и твоих друзей есть душевная
потребность заняться этим... Почему нет?
- Я тоже так считаю. А с чего бы ты начал? Как думаешь: сначала провести организационное
собрание и на нем выработать устав, программу, или - наоборот?
- Знаешь, я бы сначала изучил опыт тех организаций, которые уже существуют. Попытался бы
понять, почему их - сотни, а их влияние на общество так ничтожно мало. Почему подчас в таких
партиях-организациях не больше десятка партийцев.
- Правильно, зришь в корень, Кира. Разобщены мы, понимаешь, разобщены. Мы и хотим на
объединение русских людей работать.
- Российских, - поправил его Киреев. - Вы же - "свободные россияне".
- Не подкалывай, пожалуйста. Это моя боль. Конечно, "русских" звучит лучше. Но у нас из восьми
членов учредительного совета семь русских, а один, Дамир Фахрутдинов - татарин. Классный парень,
обижать его не захотелось, вот и решили стать россиянами... А вообще у нас хорошие подбираются
ребята. Все люди в Сосновке уважаемые. Есть депутат, директор хлебозавода. Короче, будем людям
глаза открывать.
- Глаза? Никон, прости, если не в свое дело лезу, но...
- Говори, говори, не стесняйся.
- Ты же в газете работаешь и даже ее возглавляешь. Очень многое можешь. Нужно ли для этого
создавать союз? Ты моего совета спрашивал, я сказал тебе про опыт других организаций...
Никонов перебил его:
- Кира, мы же не совсем деревня. Газеты читаем. Понимаешь, не обижайся, конечно, но то, что есть,
- нас не устраивает.
- Что не устраивает?
- Позиция этих партий. В одних "Боже, царя храни" поют. В других коммунистическим духом несет.
Третьи в игру "казачки" играют. У нас один такой деятель нашелся. В школе учителем истории
работает. "Казачью управу" организовал. Смехота. Нацепили штаны с лампасами - тьфу! Казаки,
твою мать.
- А сколько у него в управе человек?
- Не человек, а идиотов. Пять.
- А если вам с ними объединиться? Ведь в чем-то ваши взгляды совпадают?
- Объединиться? Ты шутишь?
- Нет. Ты же сам очень хорошо сказал, что хочешь на объединение русских людей работать. Этот
учитель истории - не русский? Почему ты не хочешь с ним объединиться?
- Потому, что он всех людей на две категории делит: казаков и не казаков.
- Но ведь и тебе монархисты с коммунистами не нравятся. Тогда - кто? Демократы?
- Издеваешься? Я просто русский человек.
- Российский.
- Ну российский. Мы предлагаем объединиться не по идеологии...
- Неужели по вере?
- А вот это ни в коем случае! Свободный человек вправе выбирать себе любую веру. По мне, пусть
он хоть Христу, хоть Будде, хоть черту поклоняется - лишь бы любил Россию.
- Мне кажется, поклоняться черту и одновременно любить Россию - нельзя, - тихо сказал Киреев.
- Я образно выразился. Ты меня понял.
И Никонов стал увлеченно рассказывать о том, как он видит будущее своей организации. Михаил
сидел, опустив голову.
- Ты не уснул? - спросил его Вячеслав. - Прости, я забыл, что ты с дороги. Давай будем
укладываться.
- Нет-нет, я просто думаю. И грущу.
- О чем?
- Не знаю... Один из самых почитаемых русских святых, преподобный Серафим Саровский сказал
слова, о которых я все время думаю. Давай подумаем над ними вместе.
- Давай. И что это за слова?
- Он сказал: спасись сам и вокруг тебя спасутся тысячи.
- Ты знаешь, это из области религии. Мне не интересно. Не обижайся.
- Все нормально. Вот ты сегодня днем спрашивал меня о впечатлениях...
- И ты, хрен моржовый, ничего мне не рассказал.
- Сейчас расскажу. Опубликуешь?
- Что за вопрос?
- У вас в районе есть деревня. Соболево называется.
- Есть. Там, кстати, пруд хороший имеется. Мы в нем карпов ловим...
- Остановился я в этой деревеньке с людьми поговорить, дорогу дальше спросить. Смотрю, от
крайнего домика дорога резко вверх уходит. Сбоку от нее - то ли сад старый, то ли школа. Из кустов
этих человек выходит и медленно спускается по дороге. Ближе, ближе. Уже различаю: старуха.
Простенький халатик в цветочек - такие в наших больницах выдают. Еле-еле идет. Руки, голова
трясутся... Прошла мимо нас (я разговаривал с местной жительницей) - даже не посмотрела.
- Горемычная, - вздохнула женщина, с которой я разговаривал. - У нас здесь дом престарелых
находится. Прошлой осенью его закрыли - говорят, у бюджета нет денег на его содержание. Почти
всех больных разобрали, а человек пять-шесть остались. Некому их было забирать. Вот и остались они
здесь, никому не нужные. Как эти старики зиму пережили - ума не приложу. Мы их, конечно,
подкармливаем, но...
Вот такие впечатления, Славик. Ну как, опубликуешь?
Никонов сидел мрачный.
- Ты же не ребенок, Кира. У меня администрация района - учредитель газеты. Завтра опубликую,
послезавтра выгонят.
- Понятно.
- Что понятно?
- Что собираться за бутылочкой и обсуждать устав и комфортнее и безопаснее. Не обижайся.
- Нет, я обиделся, Кира. Да, я слышал об этом доме. А чем я могу помочь этим старикам? Молчишь?
Ты, чувствую, стал сторонником теории малых дел? Помнишь, в институте нам рассказывали об одном
из "отцов" этой теории - Каутском? И о лозунге его: "Конечная цель - ничто, движение - все". Не
забыл, как Каутского называли - оппортунист.
Киреев горько улыбнулся:
- Славно у тебя, Никоныч, получается. Всем ярлыки повесил?
- Ничего я не вешал.
- Как же, историк ваш и его сторонники - идиоты, я - оппортунист. Я не обижаюсь, Славик. А вот
за стариков обидно. Ну какое же это малое дело - шесть человеческих душ от смерти спасти?
- Как? Ты ответь - как?
- Друг мой, а как же быть с уважаемыми людьми из СССР? Даже депутат есть. Что, нельзя было
выбить у вашего главы администрации одну палату для них в больнице, чтобы люди не мерзли,
забытые всеми в руинах своего дома? Жители Соболево смогли накормить этих несчастных, а целый
район не может? Вот если бы этим ваш СССР занялся - ты бы стольких людей в свои ряды привлек.
- Погоди, я тебе скажу...
- Нет, дай я скажу, а потом говори, что хочешь. Тебе не интересны слова преподобного Серафима.
Жаль. Знаешь, как их можно перефразировать? Хочешь сделать людей свободными - сначала
освободись сам. Хочешь, чтобы тебя полюбили, - полюби сначала сам. Хочешь что-то получить -
отдай сначала свое. Ты не думай, что я тебя учу жить, - избави Бог. Меня бы самого кто научил.
Просто я хочу, чтобы ты не повторял моих ошибок. Надеюсь, у тебя будет время это понять. - Киреев
замолчал.
- Говоришь, спасись сам? Кира, ты что молчишь?
- Все силы со словами ушли. Шучу.
- Слушай, а ты, случаем, не болеешь?
- Нет. Сказал же - устал немного. Да, спасись сам.
- И с чего мне начать свое спасение?
- Считай, что я не заметил твоей иронии. Для начала спасите всем миром этих стариков. Они все
еще в деревне, а осень и зима не за горами. Пошли в Соболево Назарову... Попроси учителя-казака
связаться со своими коллегами в соболевской школе.
- Этого...
- Да-да, идиота, как ты его назвал. Мне кажется, он парень энергичный.
- Точно.
- Вот и воспользуйся этим. Напомни ему о казацких обычаях, о милосердии. Да что я тебе говорю,
ты все сделаешь, как надо.
- Есть кое-какие идеи.
- Вот и хорошо... Кстати, все-таки спрошу. Заранее извиняюсь, если буду бестактным. Где Лена?
- Вопрос, конечно, интересный. Сейчас расскажу. Выпью еще одну рюмочку и расскажу.
- Но она жива, здорова?
- А что с ней сделается? Ушла от меня Ленка. На соседней улице живет. Слушай, брат Кира, мою
печальную повесть. И ты поймешь, почему я столько пью.
- Почему?
- А потому, что все бабы - стервы.
- И Ленка тоже?
- Она - в первую очередь. В Тулу я уезжал на неделю, по делам. Вернулся на день раньше. Думал,
сюрприз будет.
- Неужели...
- Да, почти как в анекдоте.
- Ленка... Не верю.
- А зря. Нет, в постели они с тем хорьком не лежали. Захожу, вижу: сидят голубки на кухне.
Бутылочка вина на столе, сырок порезан. Лена вскочила, когда я в прихожую вошел, глаза сверкают,
красная вся. А мужик тот, что с ней сидел, засуетился. Как здорово, что вы приехали, Вячеслав
Павлович, у нас на работе событие - решили отметить. Какое, спрашиваю, событие может быть в
санэпидемстанции? У сосновских школьников всех вшей вывели? Не дождетесь. Пока у нас, говорю,
каждая гнида мечтает стать вошью - такому не бывать. Ты понял мой намек, Кира? Ленка завелась.
Как ты смеешь оскорблять честного человека? Ардальон Казимирович порядочный, но очень одинокий
- и дальше в том же духе. Представляешь - Ардальон. Ну и имечко Казимир своему сыночку дал.
- И она ушла?
- Что ты! Мы вроде как помирились. Я даже перед этим... извинился. Представляешь? Конечно,
гнида - это резковато.
- Резковато. А что было дальше?
- Да ничего. Как выпью - будто бес в меня вселяется. Фантазия начинает работать. Представляю,
как Ардальон Ленку мою на кухне лапал...
- А если не лапал?
- Я же говорю - воображение. Завожусь. Начинаю с Ленкой отношения выяснять. Однажды возьми
да скажи ей: "Этот Ардальон-шампиньон хоть целоваться умеет?" Знаешь, что она мне сказала?
- Догадываюсь.
- Вряд ли. В отличие от тебя, говорит, у него не только язык работает. Ну я и вмочил ей... Она
повернулась и ушла.
- К сыну Казимира?
- К кому? Нет, к своей матери. Ну, давай, говори, что я свинья, что сам спровоцировал женщину.
Давай. Ты же всегда любил на темы морали писать... А с другой стороны, - почти уже кричал
Никонов, - она своим ответом фактически во всем призналась.
- Кто ты - решать тебе самому. А я тебе лучше стихи почитаю.
- Стихи?!
- Я, когда стихи читаю, всегда успокаиваюсь.
- Валяй, если это не очень длинно, - сказал озадаченный Никонов.
"Простить, это значит - забыть" -
Я слышал такое однажды.
Забыть... Будто гвоздик забить -
Так просто, так сложно, так важно.
"Прощаю", - скажу не солгу,
Лишь душу сомненьем наполню:
Простил - то есть я не напомню,
А вот позабыть не смогу.
- Здорово. В самую точку. Ты сочинил?
- Смеешься?
- Евтушенко?
- Игорь Козлов.
- Не слыхал такого.
- Хороший поэт. Водит в море корабли и пишет стихи.
Они помолчали.
- И что ты будешь делать дальше? - спросил наконец Михаил друга.
- Понятия не имею. Но к ней на поклон не пойду. Я человек тоже гордый. Я не прав?
- Откуда я знаю? Тебе ответишь - опять оппортунистом назовешь. Или гнидой. У тебя, Никон, не
заржавеет.
- А мне, представь себе, не смешно. Козлов, в отличие от тебя, правильно все говорит: не могу
забыть - и все тут. Какие могут быть здесь советы?
- Слава, - думая о чем-то своем, спросил Киреев, - детей, кажется, у вас не было?
- Не дал Господь, слава Богу.
- Не говори так... И все-таки, можно я дам тебе совет?
- Валяй. Заранее знаю, что скажешь: иди - мирись. А шиш ей с маслом, пусть сама придет.
- Не ходи.
- Ты это серьезно?
- Вполне.
- Интересно. Что же ты посоветуешь?
- Уже.
- Что?
- Посоветовал. И пока сидишь дома, представь, что все твои фантазии - верны. Ленка тебе
изменила. И не раз, не два, а все дни, пока ты в Туле находился. Представил?
- То есть как это все дни?
- А вот так. Все мы люди, все мы слабы. Ардальон Казимирович, видно, опытный сердцеед. Ты в
последнее время много жене внимания уделял? То посевная, то уборка, то опять посевная.
- Постой-постой. Зачем ты все это мне говоришь? Ты что, оправдываешь ее?
- Нет, я просто ее не сужу.
- Но она же не имела права... пока я там... вот здесь, в моем доме.
- А где ей это делать? Ей же не семнадцать лет.
- Слушай, Кира, ты... ты...
- Говори, не бойся.
- Нельзя же таким циником быть. Ты меня поражаешь. "Все мы люди, все мы слабы". А долг? А
верность? Просто слова?
- Славик, только без патетики. Мы же не на обсуждении устава СССР. А когда ты пять лет назад ко
мне в Москве со "старой знакомой" пришел и попросил меня на пару часиков комнату вам
предоставить - это как? Или что положено Юпитеру, то не положено быку?
- Ой-ой-ой, вспомнил. Скажешь, ты перед своей Галиной чист?
- Не скажу. Просто очень хочу, чтобы ты понял: за все в жизни надо платить. Я заплатил. Галя
теперь жена другого человека.
- Да ты что?! - не поверил своим ушам Никонов.
- Увы. Правда, если Галя будет с ним счастлива, тогда я только пожалею, что она не ушла от меня
раньше...
- Кир, послушай, а может, у Ленки с этим... сыном Казимира ничего не было?
- Думаю, ничего.
- Тогда я есть последняя скотина? Только, знаешь, гордость - страшная вещь. Я ведь первым шаг
не сделаю.
- Это ты точно сказал: страшная вещь. Скажи, где мой рюкзак?
- Я его в прихожей оставил. А зачем он тебе?
- Меня Мирей Петровна пригласила в гости. Сказала, что ее мама очень любит интересных людей.
Ведь я - интересный человек?
- Да, интересный, - растерянно произнес Никонов.
- А еще она сказала, что у них осталось вишневое варенье без косточек. Это - моя слабость. А ты
позвони ей, пожалуйста, скажи, что я уже иду.
- Но почему? Тебе разве у меня плохо?
- И еще одна просьба, - будто не слыша друга, продолжал Михаил. - Дай мне адрес матери Лены...
...Через десять минут он стучал в двери одноэтажного дома по улице Урицкого. Киреев не знал, что он
скажет Лене. Почему-то в этот момент его занимала мысль: отчего в каждом русском городе есть
улица Урицкого? Дверь открыла Лена.
- Простите, вам кого?
- Вас, Елена Станиславовна.
- Миша, ты?! Проходи. Вот встреча!
- Не могу. Спешу. Увидимся и поговорим завтра.
- Хоть на минутку зайти - я тебя целый век не видела. Куда спешишь?
- В дом, где меня ждет вишневое варенье без косточек. К сожалению, твой благоверный смог
предложить мне только сало, елецкую колбасу и много водки. Бр-р, это ужасно.
- Мой благоверный? Да пошел он...
- Зачем же так, Елена Станиславовна? У меня, кстати, просьба к тебе.
- Какая? Что это я? Говори, конечно. Если в моих силах будет...
- В твоих. За несколько последних лет я не сделал ни одного доброго дела. Представляешь?
Неужели ты не дашь мне шанса?
- Какого шанса, Миша? - Лена ничего не понимала.
- Помнишь фильм "Морозко"? Мужик с медвежьей мордой ходил и кричал: "Кому сделать доброе
дело?" Это про меня... - И потом, на секунду замолчав, Киреев, посмотрев прямо в глаза Лене,
сказал тихо, но очень твердо: - Возвращайся к Никонову.
- Когда? - только и нашлась что спросить Лена.
- Прямо сейчас. Слава, конечно, порядочная скотина - это его слова, но ты ему нужна. А он - тебе.
И, не дождавшись ответа, Киреев повернулся и шагнул в темноту. Спустя несколько секунд уже из-за
калитки до Лены донеслось:
- А Казимирычу не верь. Это я как старый бабник тебе говорю.
- Почему не верить, Миша? Он честный и...
- Одинокий? Поэтому-то и не верь. Если мужик хочет, чтобы его пожалели, - он хочет этого не
бескорыстно.
Глава тридцать третья
Легкие шаги и шепот: "Не беспокойся, мамочка, я его не отпущу, пока ты не вернешься... Он
такой необыкновенный... Пока".
Киреев открыл глаза. За окном вовсю сияло солнце, его лучи играли на стене, книжной полке,
репродукции шишкинской картины "Рожь". С Михаилом так бывало и раньше: просыпаясь в новом для
себя месте, он не сразу мог вспомнить, где находится. Так и на этот раз. Только через несколько
мгновений Киреев осознал, где он. За дверью шептались дочь и мама Назаровы. Он сладко потянулся.
Хорошо! Чувствовал себя Михаил просто здорово.
- Мирей, сколько времени? - крикнул Киреев.
Почти мгновенно открылась дверь и в ней показалось сияющее лицо девушки. Видимо, Мирей была
все время рядом.
- Половина одиннадцатого, Михаил Прокофьевич. С добрым утром!
- С добрым утром! Ничего себе, из-за меня вы на работу не пошли? Увы мне! Простите.
- Что вы! - замахала руками Мирей. - Сегодня же суббота! Выходной. Вставайте, будем завтракать.
Из кухни запахло блинчиками.
- Вы говорите - суббота? А я и не знал. Это... блинчиками так чудесно пахнет?
- Блинчиками, - засмеялась Мирей. - Вишневое варенье уже на столе.
- Без косточек?
- Конечно. Да, вам Вячеслав Павлович звонил. Он так вас благодарил.
- За что? - удивился Киреев.
- Как же? У него вчера ночью медовый месяц по-новому начался. К Никонову Елена вернулась.
Представляете?
- Представляю.
- Вы... вы просто волшебник! - Из глаз девушки буквально лились на Киреева солнечные лучики. -
Только вчера к нам пришли и...
- И что?
- У нас будто изменилось все. В кои веки мне мой редактор сказал: "Голубушка Мирей". Обычно:
"Назарова, с тебя еще сто строк. Поторопись!" Нет, правда, вы - волшебник.
- Я не волшебник, а только учусь, - Киреев был явно смущен восторгом девушки.
Мирей накрыла завтрак в большой комнате. Такие дома, как тот, в котором жили мать и дочь
Назаровы, в народе называют "финскими": частный дом на двух хозяев. Киреев успел осмотреться.
Все уютно, красиво, но без излишеств. Много книг. Повсюду висели изделия из макраме.
- Я раньше увлекалась, - заметив его взгляд, пояснила девушка. - Михаил Прокофьевич, мы сейчас
позавтракаем, а к обеду подойдет мама. Ее в больницу вызвали.
- Да я не хотел вас обременять столь долго...
- Обременять?! Мама обидится, если вы уйдете. Она бы не пошла на работу, да там у нее грудничок
лежит...
- Кто?
- Грудничок. Малыш. У него венок нет. Точнее, их трудно найти. Капельницу в головку ставят.
Медсестры наши боятся, что не попадут, вот мама и ходит капельницы ставить.
- Это, наверное, очень трудно?
- Ой, и не говорите! Я бы точно не смогла. А вы не стесняйтесь, кушайте... Вам чай или кофе?
- Мирей, а я не покажусь вам слишком... привередливым, если...
- Вы утром молоко пьете? Я к соседке сбегаю.
Киреев был искренне тронут таким гостеприимством.
- Спасибо, не надо молока. - При смущении он прибегал к самоиронии. Так было и на этот раз: -
Вам это покажется странным, но нам, волшебникам, нельзя ни кофе, ни чая, ни тем более молока. От
этого магическая сила уменьшается.
- Что же вы пьете, - выразительные карие глаза Мирей, казалось, занимали уже пол-лица девушки,
- простую воду?
- Зачем же? Есть одна травка, называется магикус мокрицитос.
- Магикус мокрицитос? - удивлению девушки не было предела. - А где же ее взять?
- У вас на огороде. Пойдемте, я сорву несколько листочков и буду счастлив.
Огород у Назаровых был чист и ухожен, но Киреев без труда нашел то, что искал.
- Так это же мокрица! - засмеялась Мирей. - А мы ее вырываем и курам даем... Простите.
Киреев еле сдержался, чтобы не засмеяться. Он сделал важное лицо:
- Пятый пункт устава волшебников гласит: "Старое золото редко блестит". Вы меня, конечно же,
понимаете?
Мирей была явно сбита с толку. Она не понимала, шутит Киреев или говорит серьезно:
- Вы говорите: магикус мокрицитос?
Потом они пили - девушка чай, Киреев отвар мокрицы. Отвар горчил, но с вишневым вареньем это
было в самый раз. Говорила в основном Мирей. О своей работе в редакции, о жизни в Сосновке.
Михаил, маленькими глотками отхлебывая из чашки отвар, внимательно смотрел на нее. Смотрел - и
будто по-другому видел, иначе, чем вчера или полчаса назад. Неожиданно для себя он заметил, что
на девушке - короткий халатик, под которым проступали очень даже не маленькие формы. Девушку
нельзя было назвать полной, скорее о таких говорят: "широкая кость". Огромные карие глаза, тонко
очерченные брови, чувственный рот. Когда она вдруг наклонилась, чтобы взять сахар, Кирееву
неожиданно открылась ее грудь. Если бы Михаил был эстетом, он наверняка отметил бы удивительную
красоту этой груди. И пышной и изящной одновременно. Но у него просто перехватило дыхание, и
желание, внезапное, жаркое, охватило Киреева. Такого с ним не было много месяцев. Мирей поймала
взгляд Михаила и покраснела. Ее рука интуитивно потянулась к вороту халатика.
- А хотите... я музыку поставлю? У меня кассеты хорошие есть. "Иван Купала", кельтская музыка...
- Кельтская? - внезапно охрипшим голосом переспросил Киреев. - Поставьте.
Пока Мирей ставила кассету, он мог со спины рассмотреть девушку. Михаил представил, что под
халатиком больше ничего нет. И... горячая волна захлестнула его всего. Лицо Киреева пылало.
Зазвучала музыка. Флейта. Жалобный, зовущий голос. Словно откликаясь на него, запела девушка.
Пела она на незнакомом, древнем языке. Удивительно, как и с птицами, Киреев, не зная языка, вдруг
стал понимать, о чем пела девушка. Звуки флейты, тихое пение незнакомой ирландки словно
обволокли всю комнату. Девушка пела о разлуке с любимым, о зеленых холмах, которые осиротели
без него. А когда-то эти холмы дарили им свою нежность. Любимый собирал на их склонах цветы, а
девушка плела венки. И когда звуки волынки звали деревенских девчат и парней в хоровод, никого не
было красивее ее в белом платье и в венке из майских цветов. Киреева била дрожь. Из последних сил
он старался скрыть ее. Мирей села на место, точнее, захотела сесть и, оступившись, покачнулась. Он
подхватил девушку, и они оба упали в кресло.
- Какая я неловкая, - засмеялась Мирей.
Но Киреев вместо ответа поцеловал пульсирующую жилку на ее шее. Девушка на секунду замерла,
напрягшись, как тетива. Рука Михаила скользнула под ее одежду, и вот уже пышная большая грудь
Мирей - в его руках. И вдруг девушка как-то обмякла, будто вошла в него вся, от волос на голове до
розового мизинца на ноге. Рот полуоткрылся, глаза покрылись туманной пеленой. Солнечные лучики
погасли и превратились в туманные звездочки.
- Михаил Проко... не надо... - Мирей сделала последнюю слабую попытку остановить Киреева.
Но он, осыпая поцелуями ее рот, шею, глаза, грудь, уже обнажил девушку до пояса. Михаил
раскалялся все сильнее и сильнее. Его руки теперь ласкали бедра девушки, сжимали ее ягодицы.
Кирееву стало тесно в своей одежде - немного отодвинув от себя Мирей, он снял с себя футболку. А
девушка в его руках стала подобной воску. Неожиданно в его мозгу, воспаленном похотью, мелькнула
невесть откуда взявшаяся мысль: "А как же ее мама? Она ушла из дома, спокойная за дочь". Но
другой голос резко перебил эту, только что родившуюся мысль: "Ты же не насильник! Посмотри, она
хочет тебя. Посмотри на себя: в кои веки в тебе проснулся мужчина. Не сомневайся, ты сделаешь ее
счастливой, ты не причинишь девушке зла..." И вот уже девичьи трусики оказались на полу. Киреев
не давал опомниться ни себе, ни Мирей. Его губы скользили по ее животу, устремляясь все ниже и
ниже. И опять неожиданно перед ним, словно живая, встала Софья. Московское кафе. Их столик в
самом углу. Он тогда был так озабочен своим уходом, что не заметил, сколько жалости и нежности
было в ее глазах. Синих-синих. А у Мирей они другие... Его автобус отходит, он, важный от сознания
необычности происходящего, не замечает, как рука девушки пытается подняться в прощальном
приветствии, но... Девушка стесняется, и рука замирает. И вновь сердитый голос: "Это она-то
стесняется? Забудь эту чопорную красавицу. Посмотри, в твоих руках такое роскошное тело. Неужели
ты думаешь, что Софья ведет себя, как монашенка? Не будь смешным. Не останавливайся, докажи,
что ты - настоящий мужик..."
Нет, похоть не отступила, но Киреев уже смог увидеть себя со стороны. Причем увидеть буквально. В
стеклах книжного шкафа отражались и он, и Мирей. Михаил увидел бородатого, тощего субъекта,
который словно безумный целовал роскошное девичье тело. Вот именно - тело, ибо Мирей будто
умерла, точнее, оцепенела. Закрытые глаза, полуоткрытый рот, висящие плетьми руки. И еще Михаил
вспомнил вдруг Волжский бульвар, кошелек, который он нашел там. "Глупый, и ты считал это
искушением? Вот оно - искушение". Боже, как ему хотелось войти в это тело, как хотелось
выплеснуть в него весь свой пламень. А может, у него еще могут быть
...Закладка в соц.сетях
