Жанр: Драма
Записки серого волка
...ебе стреляют - тоже не самое приятное ощущение, а когда при этом в тебя
попадают... Но это еще тоже ничего, но вот когда ты лежишь, не в силах подняться,
потому что нога твоя, та самая, в которую попали, онемела от страшной обжигающей
боли, а реку уже переплывают люди, те, кто в тебя стрелял, и с ними еще собака...
и ты лежишь и думаешь о том, как они будут себя вести, особенно как будет вести
себя собака, когда они все переплывут реку, - неприятное ожидание, надо сказать.
Собака, крупный серый красавец, добежала до меня первая и, тихо рыча, встала
надо мной. Я лежал смирно, без малейшего движения, и смотрел ей в пасть, которую
она, словно для того, чтобы я смог пересчитать все ее зубы, держала открытой.
Она не делала ни малейшей попытки укусить меня, она будто понимала, что мне и
без того больно, и только угрожающе рычала: не шевелись, мол, со мной шутки
плохи. Прибежали "они", мокрые, усталые, злые, как всегда в таких случаях.
- Ранен? - переводя дух, спросил один, высокий, худой, или, как это называется,
сухопарый, с веснушками на лице. Его серые глаза не выражали ничего, кроме
профессионального любопытства и усталости. - Куда ранен? - и, узнав куда: - Так
тебе и надо. Черт тебя побери... Ну, что глазеешь? - рявкнул он невысокому
курносому парню, который действительно рассматривал меня с таким вниманием,
словно перед ним лежал не человек (пусть даже жалкий, обросший, скривленный от
боли), а по меньшей мере гиппопотам. - Разведи костер, обсушиться надо.
Сидя у костра, веснушчатый все читал мне проповедь насчет бессмысленности моей
жизни и побега тоже. Они мне рассказали, что одного из тех, кто был со мной,
убили - Джека. Джек - вор, он до этого бежал три раза, в последнем побеге
изнасиловал малолетнюю девочку, и ему дали на всю катушку - 25 лет. Джек
ненавидел все на свете, особенно труд. Он всегда говорил: "Труд подневольный,
братишки, не любит даже лошадь, а почему я в этом смысле должен быть глупее этой
скотины?" Джек требовал свободы, а получил пулю.
- Ну вот, мы тебе попали в ногу (ногу они, кстати, перевязали), а если бы в
голову - все, шабаш,- веснушчатый все продолжал агитировать.- Твое счастье, что
ты такой длинный и голова все же значительно выше ног... И вообще, завязать бы
тебе, парень, пойти в бригаду, к работягам. Ты молод...
И пошла мораль. Он все поучал, поучал, а я виновато, словно обдумывая его слова,
смотрел в костер и молчал. А что тут обдумывать, каждый знает, на что идет. Знал
и я, что, если побегу, будут по мне стрелять. Уговорами ни одного беглеца не
вернешь.
И то, что свобода Джека чье-то несчастье, тоже верно. Но ведь я-то лично не хочу
никого убивать, насиловать, я просто не хочу быть здесь. Работать? Джек,
конечно, негодяй, но относительно подневольного труда он вообще-то прав: тяжело
же в лесу. А в зоне... Да ведь в зоне мне не бывать, раз я не хочу работать - в
карцерах мне обитать, и только. А там сволочь разная. Еще недавно сидел 10 суток
с одним... даже не знаю, как его называть. Грязный, опустившийся, противный,
вонючий, звероподобный. Тебе от него деваться некуда, ты вынужден спать рядом с
ним, а он не просто неприятен, он гадок, омерзителен. Но ты не можешь ему это
сказать, не можешь избежать его общества, даже спать ты должен рядом с ним,
слушать его сонное звериное мычание, смотреть, как изо рта его текут слюни; все
должен терпеть, потому лишь, что работать ты не хочешь, так же, как он. И если
ты ему что-нибудь скажешь, он ответит: "Чево тебе надо?! Ты такая же сволочь,
как и я. Не нравится - отвернись". Конечно, ты можешь набить ему морду - это уж
он ложно не истолкует. Но если он сильнее тебя? Значит, будешь ты еще и побит. А
человеческое достоинство?
- И куда бежать-то? - говорил веснушчатый. - Дальше Советского Союза не убежишь,
а здесь все равно поймают. Лучше бы набраться терпения и силенок да по-честному
отработать положенное, а тогда - будь здоров, иди на все четыре стороны, и мне
за тобой бежать уже не придется. А так вот... лежишь теперь. Больно? - Я сказал,
что больно. Тогда веснушчатый приказал курносому отправиться в деревню.
- Ну, высох малость, иди приведи людей. Надо же его доставить в село. Куда ж он
сам... И таскать тебя еще теперь... - последнее он адресовал уже мне. Я промолчал.
- Еще побежишь? - спросил курносый, вставая от костра. Я опять промолчал. А что
отвечать? Сказать "да" - еще неизвестно, как они на такой ответ отреагируют. А
зачем портить отношения? Сказать "нет" - вряд ли они поверят. Сам я уж, во
всяком случае, в это не верю.
- Беги, - разрешил курносый великодушно, - твое дело бежать, наше ловить.
Поймаем.
Он ушел в деревню, мы остались с веснушчатым вдвоем.
- Почему бежал? - уже в который раз спрашивал он. - Что тебя заставило?
- Да так, плохо все, - отмахнулся я от ответа.
Да разве объяснишь? И сам не поймешь толком. Что происходит?.. Вспоминается
иногда детство, когда в первый класс ходил, когда кличку себе взял - Серый Волк,
просто так взял я ее, для игры в индейцев, а теперь всерьез волком становлюсь.
Вот меня уже и собаками травят. Странно даже думать, что где-то невообразимо
далеко есть свобода и живут там мирные люди, ложатся спать, уверенные в
собственной безопасности, ножи применяют лишь для того, чтобы резать ими хлеб.
А здесь недавно проснулся от жуткого крика, соскочил с нар, перепуганный, еще
сонный, а кругом смеющиеся над моим страхом рожи. Оказывается, просто боролись
двое, дурачились. А я до утра глаз не сомкнул, дрожал противной дрожью. Когда
будет этому конец? К дьяволу всю эту жизнь и воров! Но нельзя мне сейчас от них
отделаться иначе, как бежать из этого проклятого места!
Последняя прогулка (160 километров) обошлась мне в два года добавочного срока с
переводом на тюремный режим да в пятнадцать суток карцера.
Большинство из зеков считают, что на тюремный режим заключенных определяют в
общем-то отдыхать и режимная тюрьма вроде "санатория". Заслужить путевку в этот
"санаторий", однако, нелегко. Мне, чтобы получить путевку сюда, пришлось, как
известно, совершить два побега, а это связано с некоторым риском: можно получить
путевку не только в "санаторий", но и на тот свет.
Нас везли в город Кировоград. Погрузили в вагон, снабдили на дорогу мешком
хлеба. По мере приближения к Кировограду мешок все пустел и пустел, пока,
наконец, ко дню прибытия в нем остались лишь три буханки хлеба. Ехали мы
отдельно от прочих заключенных, так что пополнить запасы было невозможно, а на
отсутствие аппетита никто из нас никогда не жаловался. По прибытии нас стали
выгружать из "Столыпина" и погружать в "черный ворон". Случилось так, что нас
разместили в машине, где находилось человек двадцать крестьян с большими
мешками. Я влез в машину последним и стоял прижатый к самой двери. В пути от
станции до тюрьмы я заметил, что в куче ног и рук, человеческих тел, пыхтевших,
кряхтевших, потерявших равновесие, в трясущейся на дорожных ухабах машине что-то
происходит, а затем один из нашей пятерки просунул мне какой-то сверток:
- Левка, держи!
Я сначала держал, а потом сунул в мешок. На ощупь определил: масло. Последовали
другие свертки: хлопцы оперативно шуровали по мешкам - аж шерсть летела.
Мешок в моих руках с тремя буханками быстро тяжелел, и, когда приехали, я его
выволок из машины.
В тюремном дворе нас построили по два и пересчитали. Мы должны были сначала
попасть в баню, пройти "шмон" и, наконец, - в камеры. Но откуда-то появился
здоровенный детина с погонами старшего лейтенанта и почему-то направился прямо
ко мне, не спуская глаз с мешка. Он велел мне выйти из строя, конечно, вместе с
злополучным мешком.
- А ну, мужики, посмотрите, что в нем вашего.
Мужики, опасливо поглядывая на меня, подходили к мешку и, покопавшись в нем,
молвили: "Це мiй хлiб", "Це мое масло", "А це мое сало"... - и тянули все из
мешка. Скоро остались лишь наши три казенные буханки хлеба. Но вот какой-то
обормот, ободранный, грязный, подошел, нагло уставился на меня, сказал: "На
чужой каравай рот не разевай", - и забрал их.
А меня водворили в карцер.
Тетрадь седьмая
Год 1954
Тарту, "Астория".
Не хочу сказать, что мне сейчас очень хорошо, но и не плохо: имеются деньги,
одет прилично, занимаю уютный номер ("Астория"- гостиница) и, разумеется, сыт.
Как известно, за предпоследний побег мне прибавили (за последний еще не успели)
два года и на такой же срок определили в тюрьму. В то время, когда на воле
происходили такие события, как смерть Сталина, арест Берия и амнистия, которая
мне, к сожалению, ничего не дала, я с утра до вечера, словно бешеный волк, бегал
по своей клетке, радуясь каждому прожитому дню.
После отбытия тюремного срока меня повезли обратно в лагерь. Теперь уже не в
воровскую зону, а как ушедшего от воров - к сукам. По дороге в одной пересыльной
тюрьме раздобыл из женской камеры кое-какие принадлежности дамского туалета. Эти
вещи удалось пронести в зону, и они пригодились.
Работали в карьере на погрузке песка. Я вынес и спрятал там свой реквизит, а
однажды, когда за составом подъехал паровоз, погрузил себя в вагон с песком и
удачно выехал в Канск. Затем, забравшись в пустой вагон, превратился в
крестьянку. Убедившись, что все на мне более или менее правильно, стараясь
держаться как можно более по-женски, я пошел на вокзал, пробрался в нужный
поезд, Новосибирск - Ленинград, и поехал (зайцем, разумеется). Сначала все
казалось, что люди меня рассматривают, будто я по меньшей мере нильский
крокодил, и чувствовал себя скверно, однако скоро научился держаться подобающим
моему положению образом. В поезде познакомился с девушкой, отсидевшей три года в
заключении за растрату, она ехала домой - в Нарву. Мы с ней подружились.
В вагоне ехали солдаты-пограничники, молодые, веселые ребята, они нас, "девчат",
всю дорогу не переставали угощать то тем, то другим и, конечно, водкой, чего я -
упаси боже! - не "пила"... Я всегда мечтал обзавестись настоящей мужской бородой,
но здесь радовался, что ее у меня нет.
В Ленинграде мне надо было разыскать семью одного паренька, передать от него
письмо. С подружкой расстался. Семья моего знакомого жила на Лесном проспекте,
состояла из мамы и дочери. Не стану описывать их безмерного удивления, когда на
их глазах произошло мое превращение из женщины в мужчину, а также радость, когда
я передал им письмо.
Прожив два дня в Ленинграде, поехал в Таллин. Но тут не знал чем заняться.
Оказывается, бежать легче, чем устроиться на воле. Околачивался несколько дней
по вокзалам, затем, снова зайцем, поехал в Пярну. И вот здесь не было бы
счастья, да несчастье помогло.
Вагоны Таллин-Пярнуской узкоколейной железной дороги имеют ту исключительно
неудобную для зайцев особенность, что во время езды из них никуда не денешься
без риска сломать шею; ни пойти в другой вагон, ни выйти в тамбур нельзя, потому
что тамбура нет. Из-за этого обстоятельства я попался ревизору. Он потребовал у
меня билет. Билет я, несмотря на все усилия, найти не мог и высказал
предположение, что, наверное, потерял его. Ревизор, однако, не успокоился и
посоветовал мне поискать заодно и паспорт, который я тоже, конечно, несмотря на
то, что вывернул все карманы, не обнаружил. Тогда этот бездушный чинуша позвал
милиционера. Конечно, милиционер оказался тут как тут. Серого Волка с поезда
сняли и потащили в отделение железнодорожной милиции.
В отделении, прямо у вокзала, сидел и сладко дремал дежурный. Нашему появлению
он, судя по его заспанным глазам, не очень обрадовался. Еще по пути в отделение
я усиленно придумывал себе происхождение, ведь положение мое было не из
приятных. И придумал. Я выдал себя за одного эстонца, освободившегося всего лишь
за несколько дней до моего побега, и сообщил его фамилию. Итак, я освободился,
ну и, видимо, потерял документы.
Дежурный, зевая, все это выслушал и повел речь:
- Вот что, миляга, жить без документов худо (в, этом я уже убедился). - Он
стукнул ладонью по столу, открыл рот в широком зевке и продолжал: - Долго не
проживешь, а скрываться тоже нет смысла, ты еще ничего плохого не сделал.
Значит, езжай куда хотел, объявись в милиции и расскажи обо всем. Смотришь,
документик дадут.
Мой поезд еще не ушел. Дежурный посадил меня в вагон, и я поехал. Видимо,
здорово он хотел спать.
Конечно, я мог сойти на любой станции, но подумал: а что, если поступить так,
как советовал мне этот соня?.. Вероятно, он сообщил в Пярну о моем приезде; а
если так - ну и пусть, разве кто подумает, что хоть один нормальный беглец сам
явится в милицию? Милиция полагает, что беглец норовит жить в лесу, во всяком
случае, старается быть подальше от милиции.
Поезд прибыл в Пярну утром. На перроне я заметил четырех милиционеров. Они когото
высматривали среди пассажиров, возле крутился ревизор. Я не ошибся, полагая,
что они стараются обнаружить именно меня, и сам направился прямо к ним. Подойдя,
превежливо осведомился, как пройти в отделение милиции. Они поинтересовались,
зачем мне это надо. Я удовлетворил их любопытство, затем они привели меня в
отделение.
Итак, я сдался на милость милиции, просидел в отделении целый день и врал, как
заведенный, устно и письменно. Допросов произвели безбожно много, в перерывах
играл в шахматы с дежурным и съел его обед, которым он меня угостил. Вечером
ввели меня в кабинет, где сидел солидный майор. Он сказал:
- Мы знаем из ваших слов, что вы такой-то, но чтобы это проверить, понадобится
немало времени. Положено вас задержать, чего мы, однако, делать не будем. Вы
ведь уже насиделись? (Я согласился). Мы,- продолжал он, - выдадим вам справку, о
том, что вы заявили нам о потере документов, и больше для вас ничего сделать не
сможем.
Этого было достаточно. Получив эту справку, я поехал обратно в Таллин и начал
наглеть. Наглел так: пришел в управление городской милиции и потребовал выдать
мне паспорт. Но с меня потребовали ворох справок: с места жительства, с места
работы, метрическое свидетельство и т. д. Тогда я пошел в Министерство
внутренних дел, где повторилось в точности то же: выгнали. Что делал бы на моем
месте действительно освободившийся человек? Наверно, пошел бы к прокурору. Ну,
нет... К прокурору я не пошел (бродяге можно быть наглым, но умеренно). Я поехал в
один колхоз, уговорил председателя, и он меня принял лесорубом - работа в общем
знакомая. Таким образом из сельского Совета получил все необходимые справки и
свидетельства, и через неделю мне выдали в районном отделении милиции паспорт на
шесть месяцев. Затем я из колхоза смылся, ибо нельзя знать, сколько могут жить в
Советском Союзе два одинаковых по паспортам гражданина.
Теперь езжу по гостиницам. В каждой живу по три дня. Пригодилась и квалификация,
которой меня выучил Джимми. Оснащен я первосортной техникой: есть полное
собрание отмычек, есть гримировочные приспособления, позволяющие на ходу
изменить свой внешний облик; могу превращаться из шатена в блондина или
наоборот; могу среди зимы, как цыган, загореть или среди лета приобрести
бледность чахоточного; могу стать чересчур упитанным, курносым, хромым, говорить
любыми голосами, какие потребуются; и все эти изменения личности проделать всего
за минуту. Все хорошо, только иногда одолевают мысли: милый друг, ведь ты на
скользкой дороге, ведь это же она и есть, та самая скользкая дорога, о которой
говорила мама... Ворованная воля. И еще у меня глупая привычка, давно с нею
борюсь, но побороть не могу - внимать народным поговоркам и пословицам, из
которых одна гласит: сколько веревочке ни виться... Вот дьявол! Глупая же
привычка.
Худшее, что со мной могло произойти, была встреча с Орасом (или кто он теперь?).
Встретились в Таллине, в зале ожидания Балтийского вокзала. Ему, по-видимому,
живется неплохо: жирная морда сияет этаким барским самодовольством. Он, конечно,
знал, что я выслан в дальние края. Очевидно, живет он, не опасаясь ничего, и
вполне акклиматизировался; ясно и то, что он всеми силами будет стараться
ликвидировать опасность, появившуюся в моем лице. Узнав, что недавно
освободился, он пожелал помочь мне устроиться, от чего я поспешил отказаться.
Между нами произошел почти откровенный разговор, и я узнал, что он "сила", что
не мне с ним бороться; услышал изречение: "Кто не с нами - тот против нас", и
логический вывод из этого: "Кто против нас - подлежит уничтожению"... Не забыл он
обрисовать и распрекрасную жизнь тех, кто с "нами"...
Я категорически отказался от всех благ и заверил его, что и в мыслях не имею
бороться с ним. На том мы и расстались. Очевидно, теперь надо опасаться не
только милиции.
Приобрел кое-каких приятелей. Один из них, Рест, состоит на "службе" у крупного
спекулянта, руководящего работника торговли Пузанова. Фамилия очень подходит
этому человеку. Пузанов - крупнейший мошенник и спекулянт, несмотря на почтенный
возраст (ему пятьдесят пять лет) и семейное положение (жена, две дочери и сын),
он еще и величайший развратник, понимающий толк в молодых женщинах, как я в
кондитерских изделиях. Только при его положении в обществе любовные шуры-муры
нужно делать очень осмотрительно. Поэтому он содержит пять квартир в разных
городах республики: в Таллине, Тарту, Пярну, Хаапсалу, Выру.
Роль Реста такова: когда Пузанову надоест очередная любовница, во избежание
неприятных осложнений появляется молодой, красивый друг старого, некрасивого
Пузанова, конечно, тоже с деньгами (деньги Пузанова же), и начинает успешно
ухаживать за дамой. Скоро он ее увозит, а Пузанов тем временем заводит новые
шашни, и все повторяется. Живет Пузанов в Тарту. На его столах всегда имеются
вкусненькие напитки, и нам, мелким рыбешкам, от него кое-что перепадает.
Рест знает неплохо и слесарное дело, и мы порой вдвоем путешествуем по
гостиницам. Он, оказывается, звезда для многих "слесарей" в Таллине и в Копли,
пользуется немалым авторите-том. Через него я познакомился со всеми
представителями того класса, для которого я теперь, конечно, "ерш", и, если это
станет известно, могут возникнуть неприятности. Но моя жизнь только из них и
состоит.
Коммерческие дела привели меня в Пярну. Там ко мне подошел некий Лонг,
наружность и манеры которого истинно британские. Представившись с церемонностью
лорда, он заявил, что уполномочен предупредить меня от имени Ораса - я должен
примкнуть к ним. Три дня он считал достаточным для размышлений. Если я приму
разумное решение, то через три дня меня будут ждать в доме № 193 по Рижскому
шоссе. Я уехал из Пярну в тот же день.
Если человек хочет пить, он может напиться из колодца; если он хочет есть - он
должен купить себе еду. А если у него нет денег и он не хочет умереть с голоду,
он должен идти и зарабатывать.
Зарабатывать я не могу по простой причине - не умею. Ведь я не могу стать
директором хотя бы цементного завода, а грузчиком там же - не хочу, потому что
работа эта тяжелая, а зарплата маленькая. Но я умею рисковать, а риск - дело
благородное. Разве не так? Подумаешь - директор! Профессор! Инженер!.. Оно,
конечно, звучит, но нет романтики, живой жизни. Ну, учились они, университеты
кончали, учеными стали, а потом все одно и то же и до самой смерти - научная или
другая какая работа. Нет, это не жизнь. Мне тоже нелегко, можно и голову
потерять, не говоря о свободе. Но зато какая это прелесть - сознавать, что ты
волен урезать зарплату этих вот адвокатов, директоров в то самое время, когда
они находятся в царстве сновидений... И думаю, это даже справедливо: они так
привыкли получать регулярно зарплату, так привыкли к постоянным доходам! Бедные...
Мне их жаль. Им тяжело с их деньгами. К тому же деньги развращают человека, если
их много, делают его рабом своих настроений: не замечает он природы, не
наслаждается музыкой, встает поздно, он теряет интеллект и здоровье. Конченый
человек. Поэтому я считаю, что совершаю по отношению к нему акт благородства,
облегчая его кошелек, заставляя его немного поволноваться, к тому же он не
обеднеет - еще заработает.
Существуют люди, которые информируют воров, сообщая им, где что есть и как это
"что" взять. Это хорошо для тех, кто живет более или менее постоянно, то есть в
определенном районе, в определенном городе. Если же ты должен постоянно менять
место проживания - не так-то легко найти этих самых накольщиков. Поэтому мне
пришлось разработать несколько систем.
Первая - гостиницы, система простая; вторая - квартиры, несколько труднее; а
третья система - дорога, и это уже самое трудное, хотя прибыльное. По третьей
системе я попросту останавливал такси на междугородных трассах, а когда
случалось, и частные машины. Определяя на взгляд "стоимость" пассажиров, я
сопровождал их иногда по нескольку километров, затем, после недлительного
знакомства, отпускал восвояси.
Третья система трудна, во-первых, потому, что можно нарваться на опасных,
возможно даже вооруженных, пассажиров, а во-вторых, конечно, из-за милиции. Изза
ее существования третью систему нужно проводить таким образом: сделаешь
операцию на одной магистрали (желательно недалеко от перекрестных дорог, чтобы
было удобнее удирать, или неподалеку от леса, где тоже можно скрыться) и
исчезнешь. Пока тебя ищут в одном районе, ты уже в другом. Эстония - страна
маленькая, но дорог в ней много и они достаточно длинные.
Как-то, например, утром рано я поджидал очередную жертву на трассе Выру - Тарту.
Расстояние от Выру до Тарту приличное - 70 километров. Подъезжает такси.
Останавливаю, спрашиваю, куда едет. Пока мне отвечают, вижу - пассажиры бедные.
Такие в год раз, с большим ущербом для семейного бюджета, ездят на такси.
- Не по пути, - отпускаю.
Подъезжает другая - такая же. Потом через полчаса показывается третья.
Останавливаю - есть. В машине три дамы - толстая, худая и рядом с шофером
средненькая. Толстая и худая обвешаны всякими дорогими безделушками, словно
новогодние елки, третья, рядом с шофером, - личность серенькая. Говорю: "по
пути" - и, влезая в машину, усаживаюсь рядом с толстой.
Едем. Игрушки этих двух - крик последней моды, реклама благополучия. Завожу
разговор... про погоду сначала. Потом спрашиваю, издалека ли едут дамы.
Оказывается, они едут из Пскова... на такси, конечно. Это значит 80 плюс 70. А из
Тарту они собираются в Вильянди - тоже 80 и тоже на такси- Ищут, где провести
лето. Толстая - жена директора какой-то псковской фабрики, худая - жена
профессора, который изучает каких-то болотных жуков. А такси, между прочим,
транспорт не самый дешевый... Что ж - можно действовать.
Доехав до удобного места, прошу шофера остановить, затем достаю "удостоверение
личности" - пистолет и говорю, что я молодой, подающий надежды студент, которому
не хватает денег на покупку собственной машины, что без нее я жить не могу,
отсутствие машины очень влияет на мою учебоспособность и может помешать мне
стать ученым, отчего в конечном счете могут пострадать жуки, которых я,
возможно, тоже буду изучать в будущем. Дамы слушают в изумлении, шофер
парализован "удостоверением". Наконец дамы, моргая глазами, спрашивают, что мне
нужно. Какая несообразительность! Я уже полчаса об этом толкую.
- Деньги! - рявкаю я и делаю такую страшную рожу, что и самому делается жутко.
Вот тут-то и начинается...
Я подумал, будут мольбы, просьбы, уговоры, плач, - ничего подобного. Ругаются.
Похабнейшая ругань, кроют матом, настоящие извозчики. Только деньги все равно
дают. Они их швыряют на шоссе. Серенькая личность тоже что-то там ищет, но я ей
приказываю не искать - надо же и совесть иметь. Отпускаю их. Это и есть третья
система.
И вот на этой самой третьей системе я страшно погорел.
Денег совсем не было, а было воскресенье, и машины не ездили, и воровать было
негде, и голоден я был, как истинный волк. Решил я поймать овечку и скушать.
Вышел из города, ждал час, другой - машин нет. То есть машины-то были, но
грузовые. Наконец через час показывается такси. Останавливаю. Пассажир -
женщина. Еще молодая, миловидная, но, видно, состоятельная. Признаться, не люблю
сдирать шерсть с таких хорошеньких, но сейчас выбирать не из чего, а я умираю с
голоду, да и борода... растет, проклятая, и в бане не был давно. Нет уж, придется
тебе расстаться со шкурой, милая овечка. Сажусь с ней рядом. Едем...
Она неразговорчивая. Ну и ладно, черт с ней, к чему мне твоя автобиография - все
равно шкуру сниму. Едем. Молчим. Подъезжаем к удобному месту: перекресток
четырех дорог. Прошу шофера остановить и говорю, что я человек, привыкший
роскошно жить, на что нужны большие средства, и так далее. Она меня тоже не
понимает. Овечки никогда не понимают, когда с них хотят содрать шкуру, а когда
им растолкуешь это, не понимают - почему. Непонятливый народ. Объясняю точнее.
Ну вот, поняла. Не испугалась, просто глаза удивленные. Достает деньги,
культурно подает, не ругается, снимает часы, но я говорю - не надо, часы ни к
чему, их еще надо продать, а это мне ни к чему. Потом она говорит:
- Прошу вас, садитесь, пожалуйста, в машину. Мне хочется с вами поговорить. Вы
не бойтесь, я ничего вам сделать не могу. Вы же вооружены.
Шофер молчит. "Чудачка, - думаю, - что тебе еще надо? Отдала шерсть, и ладно,
поезжай". Но любопытно.
Говорю шоферу:
- Не больше пятнадцати километров в час. - И сажусь в машину.
Едем, молчим. Потом она заговорила...
...Того, что она говорила, записать не могу. Не потому, что не помню. Все помню,
даже очень. Она просила рассказать о себе - я врал; она умоляла оставить это
занятие - я смеялся; она просила явиться с повинной - я еще пуще смеялся; она
рассказывала очень неприятные вещи о моей жизни (откуда она ей известна?), про
совесть, про любовь, про честь - я смеялся; и тогда она открыла сумочку, достала
еще денег, подала мне и сказала: "Я вам отдала не все деньги, вот остальные. Мне
не денег, мне вас жалко",- и попросила шофера остановить машину.
Я не смеялся. Машина остановилась. И я, как дурак, вылез из нее. Здесь я
заметил, что она плачет. Машина сорвалась и уехала, а я...
Мне было очень плохо. Я ш
...Закладка в соц.сетях
