Жанр: Драма
Вор
...о московским улицам,
но,
кроме старинных соборов, ничего такого, на что стоило бы открыть глаза
начальству, как-то не
попадалось. Тогда он принялся копить впрок улики на Фирсова, чем, во утоление
старых обид,
могло быть достигнуто не только повреждение сочинительского здоровья, но и
благодарность
от некоторых заинтересованных литературных лиц за проявленную бдительность... И
верно, на
участившихся тайных совещаниях Манюкин с Фирсовым неизменно шушукались,
следовательно скрывали нечто, причем, насколько удавалось подслушать, всякий раз
обсуждали текущую жизнь. Таким образом, разговор их походил некоторым образом на
сговор,
а сговор - наполовину уже заговор! Доказательством этого могла служить
обнаруженная
Петром Горбидонычем при очередном ознакомлении дарственная надпись на обложке
манюкинского дневничка, завещавшая его - "Ф.Ф. Фирсову с тем, однако, чтобы
принял на
себя издержки по преданию меня земле приличным для человека способом", - надпись
явно
маскировочная, так как похоронные расходы явно не окупались ничтожной ценностью
помянутой тетрадки.
В тот вечер, не застав Манюкина у себя на месте, Фирсов собрался навести о
нем справки
у Бундюковых, но мимоходом задержался у балуевской комнаты. В щель
полупритворенной
двери слышалась невообразимая трескучка, которую напрасно пытались вправить в
рамки
мелодии. В силу профессиональной любознательности, несмотря на позднее время,
Фирсов
позволил себе заглянуть в занятое двумя дамами помещение; впрочем, старшая, Зина
Васильевна, встретилась ему в подъезде внизу, по дороге в аптеку. Фирсов увидел
в профиль
Петра Горбидоныча, игравшего на обернутом бумагой гребешке и выполнявшего
одновременно
забавные мимические движенья, а прямо перед ним, на векшинской кровати,
разметавшись
ручонками и с мокрой салфеткой на лбу, лежала младшая. Света от лампы у ней в
изголовье
хватало различить жалкую Клавдину улыбку, по удачному сравненью Фирсова
напоминавшую
раздавленный цветок. Музыкальным слухом Петр Горбидоныч не отличался, никто не
слыхал,
чтоб он хоть чижика насвистал в минуту благорасположения, так что неизвестно,
кто из них
теперь больше проявлял доброты и терпения.
По Клавдиным глазам Петр Горбидоныч мгновенно догадался о постороннем
присутствии. Мужчины обменялись взглядами, скорее вопросительными, чем
враждебными,
так что после двух-трех по возможности деликатных словесных соприкосновений
между ними
могло бы состояться примиренье. Тронутый комичным усердием развлечь больную
детишечку,
Фирсов собрался принести извинение за не совсем уместный жест на именинах
Балуевой и
сделал было шаг в сторону Петра Горбидоныча для рукопожатья, но допустил при
этом особую
литераторскую приглядку, свойственную, впрочем, всем мастеровым, от портного до
гробовщика.
Как бы искра проскочила меж ними, и зеленый румянец проступил на щеках
Петра
Горбндоныча.
- Характерно, вы портите удовольствие ребенку, гражданин! - звеняще
отчеканил Петр
Горбидоныч, заложив два перста за пиджачный отворот. - Потрудитесь-ка
оставить...
Подобная обидчивость объяснялась служебными огорченьями бывшего
преддомкома, так
что Фирсов решил по-вторить попытку сближенья.
- Мне очень хотелось бы...
- Вы!.. - взвизгнул тот фальцетом. - Вы врываетесь к болящей крошке в вашем
сальном демисезоне, в котором таскаетесь по шалманам и толкучкам, а еще
сочинитель разных
там... брошюр! - Древнее презрение ужаленного обывателя к сочинительскому
ремеслу
прозвучало в его выпаде. - И не рассчитывайте, что Петр Горбидоныч не подымется
больше
из-под колес истории... Я еще разоблачу вас и всю вашу шатию где следует, как и
подо что
проковыриваете вы подкоп своими бесшумными перышками! А пока потрудитесь...
Рука его произвела движение, сходное с выстрелом, и тогда произошла вторая,
не менее
неприглядная расправа автора с неугодным ему персонажем.
- Так вот, - шелестящим голосом произнес Фирсов, - я отменяю и этот вечер,
и
больную девочку, и ваш собачий танец перед нею, гражданин Чикилев... отменяю
начисто. С
моей легкой руки отныне именем вашим всякую тварь мещанскую называть станут! -
гробовым тоном посулил он и затем вышел - но с чувством удовлетворения, однако,
а
тоскливой досады на себя за действительно непозволительное вторженье в верхней
одежде, за
хвастовство не по литературному чину своему, а больше всего за опасную
фамильярность в
обращении с действующими лицами.
Вычеркивая это место из повести, Фирсов как будто был и прав, не стоило
повторять
ранее написанной сцены чикилевского приятельства с Клавдей, хотя без маленького
оправдания Петра Горбидоныча в глазах читателя получалось, что единственно нужда
да
одиночество толкнули Зину Васильевну на ее горькое замужество. Несомненно,
сыграли роль и
временные материальные затруднения, тем более что у этой женщины имелся
печальный опыт
выходить таким образом из житейских тупиков, но главным доводом в ее согласии
было совсем
другое: матери совестно стало перед дочкой за вереницу мимолетных мужей, из
которых ни
один так и не сгодился в отцы для Клавди. Она сама ухватилась за эту странную
дружбу
девочки и своего постылого жениха, даже рада была, когда крупица воображенной в
нем
человечности перевесила пуды сомнений.
И до такой степени устала ото всего Зина Васильевна ко дню официального
чикилевского
сватовства, что не хватило сил встать, дверь прикрыть от любопытства затаившихся
соседей.
- Только крайность да временность моя понуждают меня на согласие, Петр
Горбидоныч:
видать, в нужде-то ничего не стыдно... - признавалась она так просто и открыто,
что слышно
было в самом дальнем уголке квартиры. - Только смотрите, ведь ненадежная я, в
детстве по
дворам под шарманку пела. С той поры, как заслышу подобное, так и потянет меня
тот звук в
скитанье, в непогоду, в неизвестно куда!
- Это ничего, драгоценная Зина Васильевна, нонче обязательным
постановлением
отменены они, скитанья-то, - резонно заметил Петр Горбидоныч. - Дальше заставы
Семеновской от меня не уйдете!
- Так ведь для души не бывает их, обязательных! - со вздохом покачала
головой
женщина. - Я затем упреждаю вас, чтоб потом вам не серчалось.
...Во избежание вредных толков о фининспекторских излишествах, Петр
Горбидоныч на
редкость скромно отпраздновал свое торжество. Приглашенных было совсем немного,
по
понятным соображениям отсутствовал даже Фирсов. Зина Васильевна с кривой
усмешкой так и
обмолвилась ему в тот раз, в подъезде, что на собственные похороны не зовут.
Предоставив
застольные хлопоты неутомимой Бундюковой, молодая сидела как в трауре; время от
времени
омочив губы в бокале сладкого вина, она виновато озиралась на стены, осенявшие
ее короткое
счастье. Сдружившаяся с Балуевой по общности душевных бед, Таня весь вечер
продержала ее
большую влажную руку в своей, горячей и сухой... к слову, сама она выглядела
несравненно
свежее прежнего и, кажется, была довольна близостью с Заварихиным, заставившей
ее забыть
недавние смешные страхи. Ввиду особой его занятости - и потому, что ежедневно
буквально
на волоске повисала судьба его предприятия! - свадьба у Заварихина все
откладывалась -
теперь уже с месяца на месяц, а не с недели на неделю, как раньше. К концу пира
пришел и сам
он - еще более возмужавший, сосредоточенный в своем напоре, по-своему нарядный,
только с
каким-то ожесточенным лицом. Посаженные рядом на правах очередной четы, жених с
невестой за весь час не обмолвились и десятком слов, - прозорливая Бундюкова так
и поняла,
что теперь не венчанье их откладывается, а окончательный разрыв.
Вечер тянулся бы совсем уж серенько и прискорбно, если бы за столом не
присутствовал
новый жилец из бывшей векшинской комнаты, восходящее светило черной биржи,
слывший в
среде столичной торговой знати за гуталинового короля. То был солидной внешности
и с
одышкой холостяк поразительной житейской гибкости, что и позволяло ему шутить
про себя,
будто застрелить его можно только из гаубицы. В промежутках между блюдами он
выпаливал в
гостей столь оглушительными анекдотами, делился такими отменными случаями из
собственной практики, что Заварихин лишь головой покачивал; кстати, общенье с
ним уже не
могло бросить тень на отставленного от финансов советского чиновника. Напротив,
из мести к
неосмотрительному колесу истории, а может, в надежде обрести покровителя на
черный день,
Петр Горбидоныч усердно ухаживал за нэпманом, то и дело подливал из особой
бутылки, душу
вкладывал в довольно откровенные и настолько громкие тосты, как будто помянутое
колесо
могло услышать, содрогнуться и раскаяться в допущенной к отступнику
несправедливости.
- Прошу вас, пейте это вино... - увещевал Петр Горбидоныч важного гостя, к
ревнивой
зависти безработного Бундюкова. - Заметьте, это очень интересное винцо, три с
полтиной
бутылка... так уж давайте до дна, чтоб до капли впрок пошло!
- Винцо, на мой взгляд, довольно мадеристое... - неопределенно соглашался
гуталиновый король, налегая одновременно по рыбной части.
- Как это вы, Петр Горбидоныч, некрасиво поступаете, что цену поминаете за
общим
столом, - встревоженно шепнула мужу Зина Васильевна. - Настоящий гость сам
должен
понять!
- Нынешнему коммерсанту как раз и требуется обо всем иметь представление, -
с
приятным лицом прошипел Петр Горбидоныч, - так что уж, характерно, попрошу вас
поправок в мои действия не вносить!
Это было первым для Зины Васильевны отрезвляющим напоминаньем, что ее новые
будни уже начались.
Она поймала на себе наблюдательный, через весь стол, Клавдии взгляд и вся
облилась
изнурительным зноем при мысли, что и двух часов нет ее замужеству, а по
самочувствию уж
совсем конченая старуха. Хоть неловко было для новобрачной, тотчас, как бы по
хозяйственному поводу, вышла из-за стола - немедля проверить ощущенье. В комнате
у
Бундюковых висело овальное, за резную раму и через Чикилева, на описи купленное
старинное
зеркало. Из мертвого, местами пролысевшего стекла на нее глянула крупная и,
видно,
своенравная когда-то, а теперь исхудавшая, точно кнутом застеганная, женщина,
затянутая в
пышное, выглядевшее трауром на ней светлое платье.
- Дохлая ты стала, Зинка... - сказала она самой себе и. прижавшись лбом к
своему
ледяному изображенью, попыталась всплакнуть немножко, но не получилось. - На
какую
польстился!
Лютая правда заключалась в ее признании самой себе. Когда, ликуя и
торопясь, Петр
Горбидоныч вступил наконец в сдавшуюся крепость, она была холодна и безжизненна,
чем
можно было, в конце концов, и пренебречь, так как от сознания греховности своей
Зина
Васильевна была обольстительно покорна... не говоря уже о притягательной синеве
под
тоскующими глазами, составлявшей для Петра Горбидоныча высшее мужское лакомство.
Наглядевшись, Зипа Васильевна вернулась в коридор, показавшийся ей
безнадежно
длинным и безлюдным. Все население квартиры вместе с гостями сбилось за столом в
той
угловой, откуда клубился табачный дым и слышались раскатистые залпы гуталинового
короля... но самые милые ей понемножку отбывали отсюда. Вслед за Минусом и
братом
Матвеем сгинул лиходей ее сердца Митька Векшин, и вот уже собирался в дорогу
весельчак
своей жизни Манюкин.
Когда это случилось наконец с Манюкиным, у всех поголовно жильцов сорок
шестой
квартиры осталось естественное в таких случаях виноватое чувство, что
недосмотрели, не
вникли, дозволили... однако по трезвом размышлении совесть у них оказалась
чиста.
Припомнилось, что сникать Манюкин стал задолго до переезда к ним в соседство,
нередко в ту
пору жалуясь на сердечные недомогания, последнее же время он даже и не
бедствовал - в
силу, верно, небескорыстного фирсовского покровительства, иначе откуда могли
взяться в его
повести отрывки из манюкинского дневника; остальное, надо полагать, оказалось
непригодно
для опубликования... Напротив, всегда на манюкинском столике лежала под газеткой
какая-нибудь пища, причем хватало и на квартирные, на осветительные, также
налоговые
расходы. Всего за неделю до несчастья он поразил Зину Васильевну своею
жизнерадостностью,
пошутив мимоходом в коридоре, что не состояться бы чикилевскому злодейству, как
оц
рассматривал ее замужество, кабы повстречала его, Манюкина, годочков сорок с
небольшим
назад... В переулочек к себе он уже перестал ходить, а чаще пластом валялся на
койке в
чутком, дремотном забытьи... если же любой шорох поблизости и заставлял его
вскакивать и
затем по часу и более валяться замертво, то виной тому было, несомненно, его
разгульное
прошлое, как известно способное разрушить самое богатырское здоровье.
Беда произошла на рассвете, денька через два после того, как Фирсов застал
музыкантствующего Петра Горбидоныча. Девочка выздоравливала, и, столько отдавший
ей
внимания, не говоря о денежных расходах, бывший преддомком заслуженно почивал на
своей
половине. Среди ночи ему примерещилось, будто из прихожей уносят шубу, а он
босиком
сходил удостовериться в напрасности тревоги, причем, крайне удивленный на
обратном пути,
что тишина не оглашается всегда раздражавшим его манюкинским сопеньем, даже
потратил
несколько спичек на выяснение причины. Койка его сожителя пустовала, что
нисколько не
было удивительно ввиду беспутного образа манюкинской жизни...
Вторично Петр Горбидоныч проснулся по ту сторону полночи, крайне
раздосадованный
малоупотребительным неприличным словом, которым и во сне допекал его
полуподвальный,
выскочивший в преддомкомы гражданин. Пока не забылось, Петр Горбидоныч пересек
во тьме
пограничное пространство и присел на краешек манюкинской койки. Гуляка спал, не
раздеваясь, так как одеяло продал незадолго перед тем за ненадобностью; он
всегда говорил,
что собирается закалять свой организм посредством холода и воздержания от
роскоши.
- Сергей Аммоныч... - потормошил его бывший преддомком, мучась сверх
прочего от
обычной своей изжоги, и, как твердо помнил, тряс сожителя до тех пор, пока тот
не очнулся,
бормоча всякую чушь, отголоски пережитого за день. - Мне тут, характерно, словцо
одно
приснилось, марабу. Что такое значит марабу? Вы хотя человек и неуравновешенный,
но
довольно начитанный...
- Марабу? - переспросил Манюкин спросонья. - Ах да-а, Марабу... это министр
был
такой, из французской революции... а что?
Петр Горбидоныч сидел расстроенный, правой рукой придерживая босую поджатую
ногу,
левой же не давал заснуть сожителю, который, чуть его упусти, немедля начинал
посапывать.
- Сергей Аммоныч... - приступил он снова, уже настойчивей, так как
сравнение с
иностранным министром придавало оскорблению вдобавок и недвусмысленный
политический
оттенок. - Нет, уж раз так, то вы не спите, а потрудитесь толком объяснить, что
это за министр
такой!
Протирая глаза, Манюкин спустил ноги с койки и тут впервые обратил
внимание, что
правая рука выходит из повиновения, как если бы отлежал ее во сне.
- Ох, зачем вы меня разбудили, мучитель мой... ну, какой еще вам
потребовался
министр среди ночи?
- А вот марабу-то...
- Так ведь какой же это министр, Петр Горбидоныч... то вовсе даже наоборот,
марабу
это просто носатая птица!
- Ну, со слезою вспомянете издевательство свое! - скрипнул на это Петр
Горбидоныч и
побежал в свой угол, где вскорости и заснул.
Как ни бился потом Манюкин, не возвращался сон. Он попробовал досчитать до
тысячи,
но сердцебиенье не проходило и внимание отвлекалось отлежанной рукой. Тогда он
встал и в
потемках рассвета перешел к окну. Все кругом происходило правильно, на пустырь
внизу падал
робкий снег. Со вздохом вынужденного примиренья Сергей Аммоныч присел к столу,
обернул
лампу стареньким шарфом и достал тетрадку. Она заметно пополнилась за последний
месяц,
однако не за счет каких-либо новых эпизодов и мыслей, а главным образом -
расходных
записей, в копеечном пересчете, да и то - помеченных одному лишь автору
понятными
значками. Раскрыв наугад, Сергей Аммоныч с холодком недоверчивого любопытства
прочел
чужие, как бы незнакомой рукой написанные размышленья, словно читал их уже с
того
всезавершающего берега.
"...и так обширно стало теперь душе и глазу моим, Николаша, что дух
замирает. Как бы
на страшном утесе стою, лицом в последнюю беспредельность, и уж слышно - сзади
подходят, значит спускаться пора, а лесенки-то не видать впереди, так что
прыгать... ух, как
боязно! Все мне видно и внятно отсель, хотя вроде уж и ни к чему. Бескрайняя
страна Россия
распростирается во все стороны от моего подножья, а мне уж и неинтересно порой,
как звалась
она вчера и как назовут ее завтра... хотя я сам я среди прочих ходил по ней, по
милой,
радовался ее лужкам да зорькам, наполнял ее обширный воздух шумом своего голоса
и
шепотом муки, прожил свой век в ней... словом, плох ли - хорош, а и мои кости из
этой земли
не легче выкинуть, чем слово из песни. Ныне, принимая мою крохотную дольку
России из
отчих рук, ты вопрошаешь меня безгласно, что видно мне с одинокого утеса моего,
а я отвечу
тебе, пока язык шевелится...
Оная Россия, на мой нынешний взгляд, не есть собрание сладостных преданий
старины,
тем более березок, которые и в других странах успешно растут, - она не есть
также
какая-нибудь почтенная цель, описанная в самоучителях исторических подвигов на
долгие века
Российской империи, равным образом - не свод незыблемых постановлений различных
правителей с незапамятных времен, - иначе не бывать бы великой революции
семнадцатого
года. Россия есть прежде всего живой народ, обитающий некое обжитое дедами
географическое
пространство, а живое и в счастье не остается неизменным. Никог лаша, живое
растет и
ширится, раздвигает житейскую тесноту: оно течет, не иссякая. Душа народная
растет в
безвестности и вдруг лопается, как почка, и тогда невиданное предстает миру...
Горько
признаться, что сословье мое знавало народ лишь по лакеям, банщикам, нянькам да
плательщикам оброку. На плечи к ним привстав, благоговейно и беспечно
поглядывали мы в
знаменитое Петрово окошко на чужую непохожую жизнь: высоконько его Петруха
прорубил,
далековато было под ноги глядеть, вот оно и случилося!
Все мы лишь капли и сильны - покамест в океане, который швыряет волны,
гложет
скалы, спорит с небом... поэтому и надлежит нам благополучие народа считать
единым
мерилом деятельности нашей. Не особо огорчаюсь поэтому, когда спиливают
помянутые
березки, или сожигают барские усадебки от полноты переживаемого чувства, или с
маху
ударяют по святыньке, хоть и не следовало бы из уважения к родителям, ибо тем
самым
научаем детишек такому же обращению с собою в презренной старости. И уж вовсе
радуюсь,
когда поэтические речки впрягаются в машину на потребу человеческого счастья.
Временами
видится мне иное лицо России нашей и дела иные, но зреющую силу народную да
охранит
господь от зла надменности и довольства, и надо ему в том подсобить, а то
нерасторопен стал
всевышний по дряхлости, видать. Великий прыжок совершает конь русский из
простодушного,
чуть ли не Гостомыслова века, но... в который?"
Чуть ослабев почему-то, Манюкин положил перо и задумался; впрочем, раздумье
его
походило на дремоту, а дремота на оцепененье. Откинувшись на высокую спинку
кресла,
оставшегося в доме от сбежавшего за границу домовладельца, Манюкин смотрел на
обмотанную шарфом лампу, плохо соображая происхождение легчайшего струйчатого
дымка...
и вдруг ему тоже вздумалось закурить. Непослушными руками он насыпал в бумажку
табаку и,
заклеив папироску, потянулся было за мундштучком, который лежал на краешке
стола. Тут ему
почудилось, что сзади подбирается с какою-то хлопушкой Чикилев; сердце его
мучительно
сжалось и подпрыгнуло. Он не дотянулся до мундштучка, а с хрипом отвалился в
кресло.
Папироска осталась пезакуренной, страничка недочитанной; Сергея Аммоныча разбил
удар.
Только через час Петра Горбидоныча пробудила гарь от манюкинской лампы;
боявшегося
смерти пуще лишения службы, его буквально в смятение привела чужая беда,
вплотную
прошедшая мимо. Чтобы не расстраиваться, он даже упросил безработного Бундюкова
до
прибытия Скорой помощи повернуть кресло с Манюкиным к стенке, - тем временем
супруга
его сбегала за преддомкомом и доктором из нижней квартиры. Последний оказался
молодым
санитарным врачом, крайне нелюдимым спросонья, когда же разгулялся - на
удивление
обаятельным человеком. Он не только сделал необходимые наставления, но кстати на
страничке подвернувшегося манюкинского дневничка натурально изобразил, с целью
просвещения, самый корпус пострадавшего и - условным пунктиром - путь фибриновой
пробки в нем, роковой причины происшествия. Подивясь откровениям медицинской
науки,
Петр Горбидоныч передал набросок Клавде, которая тем же карандашиком приделала к
голове
бородку и рога.
- Сам-то он не слышит, как мы говорим тут про него? - спохватилась Балуева,
прервав
лекцию на самом интересном месте.
- А разве он перестал быть человеком теперь? - резонно отвечал Петр
Горбидоныч. -
Ему не менее других интересно, я так полагаю, послушать про себя...
В передней он задержал уходившего доктора деликатным вопросом, не может ли
тот
захватить больного с собою, так как тому и в дальнейшем может потребоваться
врачебная
помощь, но тут же смутился чего-то и рассыпался в извиненьях. Таким образом,
Петр
Горбидоныч по чужой, хоть и не злонамеренной вине попадал в крайне стесненные
обстоятельства, а переселяться к будущей супруге за неделю до свадьбы, которая
до последнего
дня висела на волоске, казалось ему унизительным.
Из почти безвыходного положения выручила исключительная расторопность
чикилевского преемника. Все жители дома с тревогой и восхищением следили за его
искусными усилиями сбыть Манюкина. Трудность заключалась в том, что из-за риска,
связанного с перевозкой такого рода пациентов, в больницы принимали лишь
подобранных на
улице. Однако новый преддомком, в прошлом подпольный адвокат, сумел юридически
разъяснить, что лишенное родни и семейства лицо де факто не имеет и дома, а
следственно, и
пристанища в принятом социально-этическом смысле, то есть проводит жизнь как бы
на улице
и ео ipso подлежит заботе о нем надлежащего ведомства. В то же утро Манюкин
отбыл на
носилках в соответственном направлении.
Молча, чтоб не сглазить, Петр Горбидоныч стал замечать с некоторого времени
как бы
раскаяние судьбы в допущенных к нему несправедливостях. Не говоря уже о
лотерейном
выигрыше ценного хозяйственного предмета, а также о сдаче Зины Васильевны, самое
ласкающее впечатление произвела на него одна трамвайная встреча с бывшим
сослуживцем.
Сам чикилевского склада, человек этот, не упускавший случая задеть любого
сослуживца
коготком критики, целых три остановки, хотя давно ему следовало вылезать,
расспрашивал
Петра Горбидоныча о делах, здоровье, предстоящей женитьбе, в чем нельзя было не
видеть
благоприятного отголоска из соответственных сфер. И верно, дошло стороной, что
одно
полувысшее финансовое лицо, находясь в бане и, что особенно дорого, на жарком
полке, когда
все силы ума и сердца, естественно, отклонялись в ином направлении, неожиданно
осведомилось у помогавшего ему подчиненного сослуживца, куда задевался некий
Кичилев,
причем оговорка вполне извинялась как душевностью произнесения, так и высокой
температурой окружающего пространства. Вскорости последовало желанное согласие
Зины
Васильевны на вступленье в брак, и в этом свете самая манюкинская поломка
выглядела как
скромный предсвадебный подарок судьбы, за которым должны были последовать и
другие. И
верно, через несколько дней в домоуправление нагрянула ревизия - никак не без
ведома
провидения, ибо вряд ли успело дойти по назначению чикилевское письмо о
допущенном при
ремонте крыши расточительстве средств и других темных проделках чикилевского
преемника,
как оказалось вдобавок, царского сутяги в прошлом.
Таким образом, серию обидных отставок надлежало рассматривать всего лишь
как
дополнительный отпуск, в котором, к слову, Петр Горбидоныч крайне нуждался для
поправки
здоровья и устроения фамильного гнезда. Задолго до того, как жилплощади жениха и
невесты
соединятся через пробитую амбразуру и взорам приглашенных откроется роскошная
анфилада
из двух комнат, Петр Горбидоныч занялся приобретением солидной мебели,
желательно из
хором какого-нибудь видного прислужника свергнутого строя; на случай, если бы
она
оказалась местами простреленная, в истопниках при доме состоял тихий старичок из
бывших
столяров, который, не торопясь, между запоями, мог бы вернуть ей пленительное
своеобразие.
Дыша подвальной, а то и могильной затхлостью, похожие на эшафоты деревянные
творения то и дело поднимались в будущие чикилевские апартаменты; временно коечто
Петр
Горбидоныч в разобранном виде развешивал в коридоре, по стенам. На месте
изгнанной
манюкинской коечки водворился исполинского замысла шкаф, а чуть сбоку часы,
давнишняя и
ужасающая мечта Петра Горбидоныча. Бой у них был настолько продолжительный, что
едва
успевали они пробить четверть, как уж приступало время начинать другую, и такой
душепробойностью обладал их звон, что пришлось обмотать пружины бумазейкой, ибо
через
неделю Петр Горбидоныч сам вскакивал по ночам с палкой в руке, взирая на
хрустящее и
лязгающее чудовище... И хотя полный, план чикилевских мероприятий по возвышению
себя
был рассчитан по меньшей мере на два десятка лет, причем с непременным
ущемленьем
ненавистного Фирсова в самом конце, частично его тщеславие было удовлетворено и
теперь.
- Характерно, - рассуждал он иногда после ужина, пока супруга его шила или
вязала
что-нибудь полезное ввиду предстоящей жизни, - если гражданин не гонится за
имуществом,
нуждающимся в утайке от властей посредством закопки в землю или замурования его
в
каменной стене, это значит прежде всего, что и намерения его безобманны. А если
безобманны
его намеренья, то и руки его достойны доверия. Если же достойны доверия его
руки, то и
расположение к нему начальства будет не опрометчиво. А уж когда достигнуто
благорасположение начальства, то кто он тогда, Зина Васильевна?
- Столп... - со вздохом отвечала та, делая стежок за Стежком, зевок за
...Закладка в соц.сетях
