Жанр: Драма
Вор
..., - привычно проворчал
Йчхов. - Вот
брошу всех вас и уеду в Туркестан!
- Чего ты потерял там, примусник? - благодарно, впервые за весь день
засмеялся
Митька.
- Овоща там, сказывают, дешевые... - проворчал Пчхов и повернулся к нему
спиною.
...Так вот, всего этого разговора, в отчаянии придуманного Фирсовым во
оправдание
своего героя, в действие тельности не было.
На самом же деле Векшин в тот раз ко Пчхову вовсе не заходил, а, перекусив
среди дня на
рынке, вплоть до поздних сумерек плутал по городу, погруженному в пыльную
вечернюю
истому. Его толкали, бранили обидными словами, не раз над самым ухом визжали
тормоза, -
занятый своими мыслями, он ничего не замечал. Правда, часов никак не меньше
двух, пока не
утомилось вниманье, он со многих перекрестков и пристально, как в лупу,
приглядывался к
сутолоке городской жизни, вникал в игры детей, в уличные происшествия, чуть ли
не в надписи
на вывесках, и, как ни странно, многие впечатления были ему в новинку... однако
к исходу дня
воротилась прежняя рассеянность, происходившая от разноголосицы чувств и
ощущений. Если
вначале ему бесконечно интересно было наблюдать за житейским потоком, то позже,
к закату,
это сменилось тягостной физической неловкостью, особенно при виде играющих на
бульваре
ребятишек, спешащих с работы граждан, наклеенной на заборе газеты, марширующих в
баню
солдат. Кроме этих естественных неудобств социальной отверженности, Фирсов
своевольно и
все с теми же сомнительными целями подмешивал сюда дополнительные ощущения,
настолько
сбивчивые, неточные, бессвязные порою, что только через мнимое болезненное
состояние и
можно было показать их питателю. Критика справедливо обвиняла его впоследствии в
надуманности векшинской идеи и вины, но вся беда заключалась скорее в
неправомерности
философской постановки вопроса, нежели в несовершенном мышлении автора о своем
герое.
"Древняя обжитая почва действительности вместе с ее моралью была поднята на
воздух
великим взрывом и не осела, не уплотнилась пока. Сама того не сознавая, эпоха
готовилась к
опытам еще невиданного размаха..." - намеренно путая карты, писал Фирсов все в
той же
главе, когда с печальным запозданием убедился в непосильности своей задачи.
Приблизительно со средины в повести с наглядностью предстает бесплодность
фирсовских попыток - ссылкой на душевное нездоровье от какой-то там навязчивой
отвлеченной идеи! спасти еще недавно симпатичную ему - хоть и пошатнувшуюся, - а
ныне
почти ненавистную автору личность Векшина; было бы любопытно приглядеться,
откуда и
когда началось это разочарование сочинителя в своем герое. Даже, как это
изложено у Фирсова,
векшинское поведение у Пирмана в тот же вечер, исполненное хозяйственнопрактической
сообразительности, полностью исключает всякий разговор об его якобы юридической
невменяемости. В особенности комично поэтому выглядит авторская настойчивость, с
какою
он, в целях вызвать моральное просветление, то и дело подставляет на пути
Векшина две
воображаемые фигуры - то, на пробу, неказистого молодого человека с погонами
поручика и
банальными усиками, то, гораздо чаще, скорбную, в черной косынке и
провинциального облика
старушку. В повести она частенько появлялась впереди Векшина, объятого
навязчивым
ожиданием, что сейчас та обернется и враз опознает убийцу ее сына по спрятанным
за спину
рукам, по нечистому взору, по развязности, какою чаще всего маскируется
смятение. Вряд ли
она решится на что-нибудь чрезмерное в публичном месте, тем более что у Векшина
имелись
оправдательные мотивы для его известного поступка, хотя матерям и безразличны
побуждения,
отнявшие у них сыновей. Беда была в том, что огненные всемирно-исторические
слова, столько
раз произнесенные Векшиным на митингах, слипались теперь в комок у него на
языке. Он был
вор и отребье своегo класса, в походе таких, как он, пускали в расход без суда.
Фирсов довольно правдоподобно описывал, как Векшин в тот вечер снова увидел
ее на
другой стороне улицы. Старуха плелась краем тротуара, сторонясь людского потока
и - такой
бесцельною походкой, когда идти, в сущности, некуда. И якобы непобедимое
любопытство
заставило Векшина перейти мостовую, причем он окончательно убедился в
безошибочности
своей догадки, когда, догнав, начал различать те самые лиловые продольные
полоски на ее
вдовьем платье. Уж кое-где в витринах стал зажигаться свет, так долго и в ногу
они шли, -
вдруг старуха остановилась, и Векшин одновременно с нею. Теперь ей оставалось
лишь
оглянуться на преследователя жгучими, как камень сухими глазами... в ту же
минуту кто-то
звучно шлепнул Векшина по плечу.
Его оглушили ворвавшиеся в сознанье звуки улицы, и чертова старушенция враз
завалилась куда-то, а на ее месте, словно иэ-под земли взявшись, стояли,
посмеиваясь, Федор
Щекутин и Василий Васильевич Панама Толстый.
- А мы как раз по тебе скучали, Митя, - радостно пыхтел последний, в
который раз
приподымая щегольски промятую соломенную шляпу, тогда как Щекутин, по обычаю,
нелюдимо топтался да кривил с одного края рот. - Какого же ты лешего на таком,
можно
сказать, карнавале жизни ровно нанюханный стоишь? Вон Федька только что из
Иркутска
воротился, еле ноги унес, а не теряет равновесия... Давно выпустили-то?
- Не узнали, не узнали, обветшал... - снисходительно вторил Щекутин, держа
не
пустые, видимо, руки в карманах черной, не по погоде кожаной тужурки.
- Новостей полон короб, не слыхал? - как всегда не дожидаясь ответа, весь
так и
переливался Панама радостями бытия. - Животик сгорел на шухере, а князь Бабаев
снова на
какой-то тухлой тетке засыпался. Сам знаешь, пойдут невзгоды, так и на
велосипеде можно
нарваться на что-нибудь этакое... Скажем, на телеграфный столб! Вьюга в артистки
поступила,
совсем Доньку под себя подмяла... ровно воробышек, бедняга, на зубах хрустит.
Фриц намедни
из-за границы за тобой приезжал, дельце в Лодзи наклевывалось, да не дождался.
Кстати,
немецкую тройноножку показывал, последнего образца: птичка!.. ни один медведь не
устоит...
куда нашему кустарному производству! А сверла электрические... - Ох восхищения
он
незаметно перешел на блатную речь, острил, переступал короткими ногами в модных
штиблетах и так руками размахивал, что улица теперь из предосторожности обтекала
троицу с
обеих сторон.
- Спрыснуть надо, Митя, твое благополучное возвращение! - сказал Щекутин. -
Веди,
а то мы проголодались...
- В долг не прошу, но только не при деньгах я... - нехотя отказал Векшин. -
И не до
шуток мне, Федор.
Весь векшинский вид, неузнаваемый сравнительно с прежним, особенно впавшие,
как-то
извнутри прочерневшие щеки, убеждал в правдивости его признания.
- А мы издали смекнули было, не к старому ли дружку своему Митя
примеряется, -
сквозь зубы зловеще поворкотал Щекутин. - Оглянись, полюбуйся на харю!
За спиной у Векшина сверкала ярко освещенная витрина, полная всевозможных
ювелирных соблазнов: кольца и броши с драгоценными камнями типа обсосанных
леденцов,
портсигары с богатырями и русалками, серебряные компанейские братины-ковши для
преуспевающих разбойников. Умноженное боковыми зеркалами, все это наповал
поражало
некрепкие умы. Поверх зеленой шелновой ширмочки выглядывало бледное,
перекошенное
ужасом лицо; из-за бородки, которой в прошлый раз в Артемьевом шалмане вроде не
было,
Векшин не сразу и не без удивления узнал банкомета Пирмана.
- Какое интересное выражение глаз, обратил внимание?.. впору бельишко
менять! -
погудел в ладошку Василий Васильевич, отвертываясь, чтобы не доводить до
обморока
подвернувшуюся жертву. - А что, зайдем, попросим на пиво у благодетеля.
- Он теперь оторвался, в буржуи вышел... не даст, пожалуй, - поддразнил
всех, себя в
том числе, Щекутин.
- Кому... мне не даст? - внезапно взъярился Векшин, устремляясь к дверям
магазина. - А ну, не отставай...
Гуськом, соблюдая старшинство в славе, они ввалились в святилище к Пирману.
Щекутин
шел за Векшиным, шествие замыкал Василий Васильевич, пожмуриваясь от
предстоящего
удовольствия, - он же перевернул при входе уведомительную табличку, что магазин
закрыт.
Им пришлось переждать минутку: в магазине находились покупатели, пугливого типа
толстячок со своей увядшей от забот подругой - из тех, что запасаются ценностями
по весу, из
расчета на близкий конец мира. Трое огляделись, им понравилось... Кроме
аляповатого серебра
и низкопробного золота на малиновом бархате, кроме висячих часов в простенках,
ценимых по
мелодичности производимого ими музыкального шума, опытный глаз Щекутина нашарил
за
скромной занавеской, в нише, несгораемый шкаф с товарами для более
требовательных
клиентов. Судя по фотографии, в рамочке, бородатого патриарха над конторкой,
владелец
предприятия смотрел на себя как на основателя знаменитой, лет через тридцать,
фирмы с
дочерними разветвлениями по всей России.
- Здравствуй, Ефим, - деликатно проворчал Щекутин. - Вот, босяки по тебе
соскучились, навестить пришли на новоселье. А ты, я вижу, неплохо устроился,
баловник...
- Это просто вокруг тебя сплошная сказка тысяча одна ночь! - восторженно
подтвердил
Василий Васильевич, на глаз оценивая обстановку.
Хозяин магазина безмолвствовал, от растерянности позабыв про спасительную в
таких
случаях веселую вежливость. Однако он ухитрился подать знак жене, едва та
освободилась от
покупателей, и этой внушительной даме уже удалось слегка продвинуться к наружной
двери,
когда Василий Васильевич предусмотрительно заступил ей дорогу.
- Такая исключительная женщина, - галантно заулыбался Панама, наступая
ногой на
самый носок ее лакированного ботинка, - как просто чайная роза, извиняюсь за
выражение, и
вдруг... хе-хе, за мильтоном! Мадам, вы меня погубите, мне практически смех
вреден, могу
показать удостоверение врача... не говоря уже о том, что роза при буре может
утратить
наилучшие свои лепестки!
- Позвольте, гражданин, - неуверенно взъерошился Пирман, и бледность
ненадолго
уступила место пятнистому румянцу, - если моя супруга имеет выйти по технической
надобности...
- Не пыли, блатак, и пускай промеж нами будет тихо, - примирительно поднял
руку
Щекутин, которому крик мешал интересоваться выставленными в витринах
безделушками. -
А то, знаешь... из порожней бочки выходит спирт вина!
- Что вы имеете этим сказать? - с еще более мертвенным лицом прошептал
Пирман,
которого тем именно и устрашила щекутинская фраза, что, как в ночном кошмаре, не
имела
никакого смысла. - Я буду жаловаться...
- А на правилку хочешь? - голосом судьбы издали вступил Векшин и прибавил
несколько дурных слов, к чему редко прибегал в обычное время.
Все затихло, даже часы, а Пирман опустился на близстоящий стул, и почему-то
все это в
такой степени развеселило Панаму, что, глядя на него, засмеялся даже Щекутин, и
тогда
Пирмановой жене также пришлось хоть улыбкой принять участие в общем оживлении.
- Митя имеет сказать этим, - стал добровольно переводить Панама, - чтобы ты
перестал филонить, Ефим. Хотя в прошлую игру, у Корынца, ты унес свою колоду, но
карточку
одну под столом оставил. То недобрые у тебя были карты, с бородавочками, а своих
не грабят,
Ефим. Сам знаешь, ту руку напрочь рубят, которая фальшивит... - значительно
прибавил он, и
эта случайная, сорвавшаяся с языка оговорка показывала, насколько широко, к тому
времени,
был осведомлен московский блат в подробностях векшинской биографии.
К слову, в интересах дела он прилгнул, Пирман играл в тот раз честными
картами, хотя в
прошлом и был заправский етирошник.
- Ладно, некогда нам с тобой... - может быть, поэтому и ввязался Щекутин, -
быстро
гони пятерку босякам, и пусть каждый занимается своим делом!
Сильно приуменьшенная сумма имела чисто символическое значение дани и,
естественно,
должна была сопровождаться нолями в зависимости от расположения к друзьям и
среднего, за
полгода оборота. На свою беду, хозяин совершил непростительную ошибку.
- Если бы я грабил, как вы, у меня не было бы вот так! - визгнул он как
проколотый,
выставляя вперед правый заштопанный локоть парусинового пиджака. - Вы же видите,
у меня
даже на костюм нету, даже не имею налог Чикилеву заплатить.
Наступившее затем скверное молчание длилось с минуту, и в самом конце
Пирман
полностью раскаялся в своем отказе, однако стало поздно.
- У нас не дрогнула бы совесть тряхнуть твой оборотный капитал, Ефим, но
пускай мы
останемся вечными друзьями... а лучше будем к тебе почаще в гости ходить! - с
ужасной
ласковостью в голосе сказал Панама, водя пальцем по стеклу витрины, будто
размолвки и не
было. - А пока я давно мечтал к часам себе цепочечку завести. Заверни мне эти
две!.. И еще
давно есть у меня желание знакомой девчурке колечко подарить... найдется у тебя
что-нибудь
недорогое, с камушком?
- Пожалуйста, не трогайте его больше... его сейчас вырвет, - решительно
вмешалась
Пирманова жена, разумно примиряясь с неминуемыми потерями. - Это действительно,
муж
прав, какая же торговля в летний сезон... Но давайте без паники, а только
подскажите, какая
она из себя, ваша девушка? Вам больше нравятся полненькие, как я, или блондинки?
Если же у
ней хорошая фигура, то я вам посоветую с аквамарином. Это натуральный цвет
морской воды,
слегка напоминает курорт... но с добавкой Чисто весеннего неба!
Панама только мурчал, жеманился как бы завороженный бархатными полувзорами,
лебедиными ласканьями рук.
- Я, пожалуй, вон то, крайненькое предпочту... - и ткнул пальцем в нечто
подороже.
- О, у вас есть вкус, Панама, это самые шикарные вещи... скажите, и вы
всегда так
выбираете самое лучшее в своей жизни? - певуче говорила хозяйка, не глядя
доставала
вещицу из витрины и вот уже завязывала розовым бантиком коробочку с фирменным
знаком,
кладя тем самым предел запросам клиента. - Я давно знала, что вы, Панама,
интересный
мужчина, но вы еще вдобавок и жуир?
- Ах, вы мне льстите, мадам... - жался Панама с явным огорчением, что
сказка
кончается.
Стремясь загладить давешнюю ссору, Пирман выскочил из-за прилавка открыть
дверь
старым друзьям, и все завершилось бы благополучно, если бы не его вторичный
роковой
промах. Основная цель визита оставалась далеко позади, но, то ли опасаясь
возвращения, то ли
из стремления свести дело к шутке, хозяин сунул Векшину упомянутую Щекутиным
пятерку;
из каторжного юмора он назвал это премией наиболее почетным покупателям. Выстрел
в упор
не произвел бы равного впечатления на Векшина. Он сгреб в кулак всю парусину у
хозяина на
груди, так что затрещало во швах, и каждая точка лица его пришла в движение.
- Паяц... - просвистел Вегапин, раскачивая ювелирав обе стороны, причем
тот, в целях
сохранности одежды, предупредительно старался угадать направление векшинской
руки, - кто
ты здесь, паяц, чтобы так говорить со мною?
- Я бедный человек и, кроме того, радиолюбитель... - шелестел тот в
совершенном
упадке сил.
Воспоминанье о почти жертвенной Санькиной щедрости со стаканом копеечного
кваску
утроило гнев Векшина, так что неизвестно, чем окончилось бы происшествие, если
бы не
Панама.
- Да перестань же, Митя, - сказал он с притворным негодованием и прибавил
что-то
про свойство варваров омрачать самые безоблачные развлечения. - Не говоря о том,
что ты
портишь человеку парадную робу, ты ему вдобавок роняешь фирму: в любую минуту
может
подкатить маркиз за недорогим бриллиантовым ожерельем! Ах, как все это грубо,
по-русски,
братец... - и до той поры стыдил Векшина, пока тот не разжал кулака.
...Вопреки утреннему зароку, попозднее Векшин оказался с друзьями в одном
не слишком
благоустроенном месте, где блага жизни отпускались верным людям в кредит.
Впрочем, они
провели там всего полтора часа и за самым умеренным угощеньем - Панама торопился
на
свиданье, а Щекутин готовился в ту ночь еще разок попытать фортуну. Обоим ничего
не
удалось выведать у Векшина о причинах его очевидной поломки.
Так прошел первый день фирсовского героя на воле,
Еле справляясь с ногами от усталости, Векшин прокрался по знакомому
коридору,
полному теперь липкого сладкого смрада, - украдкой от соседей супруга
безработного
Бундюкова варила малиновое варенье. Петр Горбидоныч укладывал девочку спать и не
без
любопытства покосился на полинявшего соперника. Векшин машинально пошарил
глазами по
подоконникам, но нигде не виднелось ни самого пузырька, ни даже пятна
чернильного: Клавдя
в школу еще не ходила, а Балуевой писать было некуда и незачем. И так как дело у
Векшина
было неотложное, то он примиренно попросил у Петра Горбидоныча, и тот немедля
притащил
полный набор письменного оборудования. Услуга давала ему право перекинуться
десятком
незначащих слов по поводу установившейся погоды.
- Не уловлю никак, чем именно, а только... до чего ж, характерно, похожи вы
на
старикашку, сожителя моего, Дмитрий Егорыч, - вскользь закинул он словечко после
порицания наступившей жаре. - Неужели самому в глаза вам сходство не бросилось?
В наше
время разве только у Клавди вот встретишь такое ангельское незнание...
- Спать хочу, ступай прочь! - махнул ему Векшин, тотчас забыв свою просьбу
о
чернилах, и, повалившись на койку, утомленно закрыл глаза.
Намерение написать отцу пришло в голову лишь теперь, - утром он собирался
просто
напомнить старику о себе посылкой денег. Самое намерение возникло у Векшина еще
на
тюремных нарах, когда разум мучительно искал лазейки из сгущавшихся кругом
сумерек. Его
неотступно преследовало чувство, словно, до одышки загнанный, дорогою ценою
ускользнув от
погони и забившись в угол огромного пустого сарая, уставился он на недоступный
для него
полдень в квадратном проеме ворот. Это естественное для волка томительное
одиночество
Фирсов высокопарно приравнивал к поэтической тоске, с которой при взгляде в
ночное небо
угадываешь там свою отдаленную родину.
"Здравствуй, отец... и не рви мою бумагу прежде, чем дочитаешь до конца, -
вилась в
уме Векшина воображаемая строчка. - Конечно, легче было бы нам обоим, кабы давно
сгнил
твой Митька в братской яме, где люди не чета ему легли. Казалось бы, не из тех
я, отец, кого
слишком баловали смолоду, прощали, одаряли, чем могли... с того и ожесточился я.
Не щадила
меня жизнь кроткого, тем более не пожалела обозленного. Подумать жутко: в каких
сечах ни
бывал, не подранили ни разу, - видать, чтоб хлеще получилось впоследствии. Вот я
и
оступился на черной злости своей! Но ты раньше сроку не кляни сына, Егор Векшин,
когда
достигнет тебя его худая слава. Не оттого молчал он столько лет, что показаться
было не в чем,
а потому, что не закончена пока его биография: не отрублены пока его руки, и
помнит он до
гроба твое наставление о глиняных ногах. Дай сыну, посильный срок..." Пропустив
через
память заученные строки письма, Векшин с утомлением обнаружил в них фальшивую
заискивающую торжественность, тогда как, по Пчхову, туда надлежало являться в
рубище
молчанья, с пеплом самоосуждения на голове.
Векшин приоткрыл глаза от легчайшего прикосновения к колену. Рядом, едва не
задевая
дыханьем, в лицо ему заглядывал Петр Горбидоныч. И такой был упадок сил у
Векшина, что
нечем стало отогнать Чикилева.
- Так и знал, что замечтались только, а не спите, - шепотом, чтоб не
разбудить Клавдю,
заговорил он. - Тут и сам я, на вас глядя, в размышленья впал...
- В какие же это ты впал размышления? - вяло повернулся к нему Векшин, так
как
разговор временно избавлял его от мучительных попыток облечь в точное слово свою
вину.
- Да уж разные там, потом скажу... - извернулся Петр Горбидоныч, смелее
присаживаясь возле и заманивая на крупный разговор. - Характерно, мне бы
ненавидеть вас,
поскольку и вы в числе прочих наблюдали недавнее мое столкновение с сочинителем
и втайне,
очень вероятно, насладились моим униженьем... а я, напротив, мириться с вами
иду! Причем,
заметьте, незаслуженно пострадал от его руки, так как имел абсолютное право
поинтересоваться указанной тетрадкой и как квартирный сожитель, и как
преддомком, и как
стенной газеты редактор, и как гражданин, беззаветно преданный интересам
ближайшего
будущего... да, в конце концов, и по самой должностной отрасли своей. Нищенство,
помимо
своей общественной безнравственности, представляет собой злостный нетрудовой
источник
дохода и в качестве такового подлежит обложению по наивысшей шкале... так? Кроме
того,
что может составлять предмет писаний неполноценной в социальном смысле личности?
Исключительно клевета на современность! Вы спросите, откуда мог я с подобной
глубиной
проникнуть в частный секрет? Отвечаю: путем переноса на себя. Вы только
вообразите себя на
месте ущемленного хищника и тотчас получите ключи ко всем неразрешенностям
враждебного
нам мира... вы следите за моей мыслью? И вот, к примеру, всякий гений есть
крайне
антисоциальное явление, направленное к моральному принижению трудящегося
большинства... и, по секрету сказать, будь я действительно директором земного
шара, уж я бы
отыскал ему хозяйственно-целевое применение!.. тем не менее сам я нередко
просыпаюсь в
холодном поту от мысли, а что, если ты, Петр Горбидоныч Чикилев, и есть высший,
только
сокрытый пока, гений? И тогда я целый день слоняюсь, как сонный, на службе, как
мне в таком
случае с собою поступить? Оно, с одной стороны, будто и так, зато с другой-то
этак! и в чем же
она, гениальность моя? Открываюсь: для меня любое житейское обстоятельство есть
как бы
яйцо, и, характерно, еще никто в целом свете не догадывается, что из него
выведется, а я не
только наперед проник, ровно в желток ему глядел, а уже и принял
предупредительные меры.
Да если только правильно дело поставить, у меня бы никаких событий я истории и
происшествий не случалось бы, а получился бы сплошной проспект прогресса!
На данном этапе для меня, заметьте, уж ни в чем загадок нет. Мне и во сне
чаще всего,
заметьте, представляются не какие-либо буржуазные красавицы, скажем, в запретных
позах, не
находка саквояжа с биржевыми акциями в пустынном закоулке, как другим, а будто
полная
тишина, и я разбираю на части разные хитроумные машинки... не только нынешние, а
и
которые через тыщу лет появятся. Разберу, опровергну, что следует, и на полочку
положу. И,
обратите внимание, в чем сила моего изобретения, Дмитрий Егорыч? А в том, что на
все
винтики у меня одна и та же заветная отверточка, и, таким образом, каждому это
занятие
доступно на основе даже заочного самообразования и без лишних затрат. Спросите
меня, что
же это такая за отверточка? Искренне отвечаю: стремление к наивысшему благу,
чтобы все
вокруг меня стало еще лучше, круглее, так сказать, симпатичнее. И такой характер
у меня, что,
как только дома у себя порядок наведу, тотчас принимаюсь за окружающие улицы и
так далее,
вплоть до вселенной, где также немало еще пока замечается беспорядка! - Так он
болтал,
болтал, но вдруг взглянул на часы и ужаснулся: полночь близилась, а он и
половины еще не
достиг намеченного плана. - Эх, жалко, времени нет, а то я бы вам пополнее
приоткрыл мою
теорию... Словом, вы меня, Дмитрий Егорыч, не остерегайтесь, а смело идите ко
мне все
навстречу и навстречу. Я, характерно, зла никому и нисколько не хочу, а только
стремлюсь
упростить всеобщую жизнь посредством приложения жгучей правды! А ведь это и есть
счастье...
- Так чем же ты меня осчастливить собрался? - сквозь нолудремоту спросил
наконец
Векшин, зевая и потягиваясь. - Кончай, а то спать хочу...
- Сколько я ни искал, так и не довелось мне ознакомиться с полным
жизнеописанием
вашим, Дмитрий Егорыч. Именно поэтому я и спрошу у вас кой о чем сперва, а потом
и сам
косвенным образом отвечу путем указания на ряд примечательнейших совпадений! -
начал
было Петр Горбидоныч ж осекся.
То самое, чего недавно не удалось достигнуть через векшинскую сестру,
теперь
представлялось совершить непосредственно. Затея, видимо, состояла не только в
том, чтобы
лишить Векшина его ложноромантического ореола в глазах Балуевой, но и обессилить
его
самого развенчанием в собственных глазах. Петру Горбидонычу оставалось капнуть
заразкой
на достаточно подготовленную почву, а дальше сомнение само в такие глубинки
просочится,
куда стальному буру не пролезть. Полудремотное состояние противника и некоторая
расслабленность почти обеспечивали успех дела; все же из предосторожности Петр
Горбидоныч поотодвинулся на расстояние чуть подальше векшинской руки.
- Рубанул по живому, так уж напрочь отрубай... - лениво подтолкнул Векшин.
- Сколько мне известно, ведь родились вы на Куд-ме, по соседству с имением
нашего
общего друга Сергея Аммоныча Манюкина...
- Как же, Водянец! - усильем памяти припомнил Векшин и приподнялся на
локте. - А
ведь я и не знал, что оно было манюкинское...
- Как же, в том-то и горе, - оживился Петр Горбидоныч, глазами и жестом
выражая
сочувствие, - что заинтересованные лица все узнают в последнюю очередь. Да вы
одолжите у
него самого скрытую его тетрадочку хоть на денек, по родству, и не такое еще
раскопаете!
Лично мне хотелось бы пока проверить правильность некоторых помещенных в ней
сведений...
может, и клевета? Ведь ваш батюшка, характерно, довольно хворого здоровья был?
- Он с японской войны жестокую грыжу домой принес, очень ею маялся... а
что?
- Точно! - воскликнул Петр Горбидоныч. - А не помните, не лежал ли он одно
время в
роговской больничке? Достойная же матушка ваша, чрезвычайно красивая женщина, по
свидетельству того же Манюкина, жертвуя всем для семейного блага, мыла в тот
период полы
на Водянце... так? Я сам понимаю, как трудно человеку запомнить такие
подробности,
случившиеся пусть и незадолго до того, как он приступил к жизни, однако... - Он
замялся,
мысленно прикинув, во что ему может обойтись ошибка. - Горе в том, что
тетрадочка
какому-то Николаше адресована, а, характерно, не помечено там нигде, кто таков и
сколько
годков данному Николаше... хотя я почти не сомневаюсь, что Николаша только
псевдоним!
Дайте-ка я еще разок прикину для проверки...
Спустив теперь ноги с койки, Векшин полусонно следил, как елозил по
лоскутку бумаги
граненый карандашный огрызок, вдруг возникший у П
...Закладка в соц.сетях
