Жанр: Драма
Русский лес
...их через прикосновение. Она отвечала Варе, что самые
высокие из
законов - это записанные в сердце, подразумевающиеся, и чем больше таких у
общества, тем
выше его моральный уровень. Именно поэтому товарищ Чернецова, как будущая
учительница,
и должна не только привить, а сделать бессознательной потребностью своих
воспитанников
основные гражданские добродетели... такие, как любовь к отечеству, уважение к
старикам,
хозяйскую бережность к социалистическому достоянию.
- Конечно, Варя, все зависит от личного вкуса... но вряд ли мне когданибудь
потребуется защита советского суда. Все равно я не смогла бы проглотить кусок,
добытый от
продажи с торгов имущества моей Зоеньки! - закончила она и озабоченно взглянула
на
будильник.
Такого поворота Варя предвидеть не могла.
- Вам пора отправляться? - и приподнялась, с уважением глядя на старуху.
- Нет, сидите. В нашем распоряжении еще целых семь минут. Мы с Зоенькой
успеем
проститься на пристани. - И, не дожидаясь, пока Варя соберется с силами для
дальнейших
возражений, обратилась к ее подруге: - Вы уже повидались с отцом... хотя бы для
проверки
ваших суждений о нем?
- Я была, но не застала дома, - краснея, призналась та.
- Непременно застаньте. - Кажется, присутствие Зоеньки толкало ее на
искренность. -
Вопреки всему, что мне известно о нем, ваш отец представляется мне достойным
человеком и
добросовестным ученым.
- Вы читали его сочиненья? - стремительно вырвалось у Поли.
- Нет, но... как я уже сказала прошлый раз, мне довелось неоднократно
встречаться с
этим... ну, его противником. Кроме того, я слышала... правда, случайно и
отрывками, ваш
разговор с ним в бомбоубежище. К сожалению, у меня нет времени рассказать
подробней, но
критик вашего отца принадлежит к той породе увлекающихся судей, которые видят
действительность не такою, как она есть, а скорее как она отражается в их
подозрительной и...
не всегда благожелательной натуре. Такие не способны к объективным оценкам и к
старости
жестоко расплачиваются за свои ошибки и увлечения. Впрочем, у вас на зависть
прямая дорога
впереди, Поля... вам не придется в потемках нашаривать цель существования и,
следовательно,
оступаться и падать, как... ну, иным из нас. - Она говорила все это, поглядывая
на дверь, и,
видимо, в стремлении смягчить свой таинственный намек советовала Поле не
торопиться с
выводами о своем отце, потому что они могут повести к необдуманным поступкам и
поубавить
ее веру в людей.
- Это вы все верно говорите. Смотря как упасть, а то ведь на всю жизнь
ушибешься, -
соглашалась Поля невпопад, потому что никак понять не могла Наталью Сергеевну,
которая
старалась одновременно и обелить перед собою и наказать этого человека за что-то
давнее и
непрощенное, а Варя вдобавок связала это с тем, как Наталья Сергеевна все
поглядывала на
дверь при этом, словно ждала кого-то, кто не шел и все ниже падал в ее глазах.
- Вот и все. Теперь собирайся, Зоенька, нам пора, - сказала соседка и стала
прилаживать ей на спинку вещевую сумку с привязанной сбоку эмалированной
кружкой.
Девушки отправились проводить последнюю партию московской детворы, но все
кончилось рано, и тот знойный бездельный августовский денек навсегда врезался в
Полину
память. Не хотелось возвращаться в опустевший дом после прощания. Они пошли
бродить по
городу, побывали на главнейших столичных площадях, навестили Пушкина и всё
старались
найти такую точку, чтобы он посмотрел на них; погоревали о Большом театре,
обезображенном
маскировкой, причем в обсуждении летящих коней на фронтоне принял участие
безусый
артиллерист с зенитной батареи на прилежащем сквере; улыбнулись кремлевским
звездам и с
прощальным волнением прослушали полностью отыгрыш башенных курантов. Был всего
лишь
полдень, а поезд на Брянск отходил близ полуночи. Мимо с лязгом кузовов
проносились
армейские грузовики, а из-за облаков поминутно лихорадил вой самолетов,
набирающих
высоту; все неслось куда-то по громадным государственным заданиям, все - кроме
них двоих,
обреченных на безделье. Варя вслух выразила предположение, что при коммунизме не
будет
выше кары за наиболее низкие поступки, чем отлучение от труда.
Спустившись к реке, они двинулись по пустынной набережной в расчете хоть
как-нибудь
растратить свое постылое богатство. Тогда-то Поля и придумала зайти в кино
напоследок:
хотелось хотя бы через очередной выпуск хроники соприкоснуться с войной и, может
быть,
увидеть одного лошкаревского паренька, давно не славшего ей своих
треугольничков. И
действительно, едва с экрана сошли саперы, чинившие мост на фронтовой переправе,
а
тульский оружейник, повесив замок на дверях, отправился на передовую с двумя
взрослыми
дочерьми, немногочисленным зрителям было показано фронтовое выступление
артистов.
Тут-то среди солдат, на опушке сильно побитого лесишка, Поля с жутковатым
холодком
отыскала Родиона; он слушал певца с опущенной головой, поглаживая винтовку на
коленях.
Хотя он сидел спиною к Поле, но даже во тьме, на ощупь, среди тысячи подобных
она опознала
бы его по косичке запущенных волос, сбегавших в юношескую ложбинку затылка.
Это полминутное киновидение, похожее на дождик в сумерках, надолго
наполнило Полю
свежей радостью. Оно неотступно сопровождало ее, когда, ликуя, поднималась с
Варей за
вещами по затемненной лестнице и когда из теплушки глядела на покидаемую Москву
с
аэростатами заграждения в гаснущем небе... да и позже, когда, выбившись из сил
от борьбы с
вихлявой, плохо прилаженной лопатой, присаживалась на край траншеи перевести
дыхание,
даже когда, замертво падая от усталости, черпала солдатскую кашу, сваренную в
настоящей
походной кухне. О, Родион был живой, живой... и верилось по-ребячьи, что, как
только
дослушает фронтовой концерт, тотчас и вернется к ней, на уединенную лошкаревскую
голубятню.
Вот если бы где-нибудь, хоть во сне, вот так же посмотреть на маму!
2
Первое время, пока неумело толклись на месте, едва поспевая от зари до зари
выкинуть из
траншеи положенные два кубометра грунта, они еще разнились чем-то друг от друга,
но потом,
когда платьишки обтрепались, а поверх загара впиталась глиняная пыль, такая
густая, что и
гребнем не разодрать волос, все эти московские девушки, на многие километры
раскиданные
под сжигающим небом, стали походить на сестер - с тем дополнительным священным
сходством, что достигается через одинаковый и беззаветный труд войны. У каждой
из них
имелись свои неповторимые печали, но они без следа растворялись в упорном,
побеждающем
множестве и поровну распределялись на всех, чтобы потом вытечь вместе с потом,
начисто
выгореть на солнцепеке. Через неделю, как только Поля втянулась в тягости,
выпавшие на
долю ее поколения, старая болезнь воротилась к ней с новой силой.
Из-за приближения фронта работа велась круглые сутки на сменку. И ночью не
стихал
ожесточенный скрежет лопат, смешанный со скрипом повозок и мычанием угоняемых в
тыл
гуртов: шоссе проходило в полукилометре от фронта работ. Подруги уходили спать
на откос в
дальнем конце уже готового противотанкового эскарпа; накаленная за день глина
жгла сквозь
разостланную плащ-палатку. Прямо перед ними, волшебно и чуточку не дотянувший до
лебединого озера, мерцал в луне прудишко, обсаженный осокорями и с гадким
илистым дном;
из-за отсутствия леска в окрестности в него-то и бухались девушки с разлету от
одного
воздушного стервеца, что повадился к вечерку в два-три захода на бреющем полете
пугать
работающих женщин. Не иначе как завсегдатай кегельбана откуда-нибудь из-под
Цвиккау, он
был настолько постоянен в своей неодолимой страстишке, что все очень скоро
признали его
желтобрюхую неопрятную машину по круглому масляному пятну позади белого, в
диске,
креста и по особо закатистому, с переходом в хохоток, звуку его пулемета. Ночью
он не
прилетал, не видно попаданий ночью, - и оттого нельзя похвастаться в письмах к
старенькой
маме эпизодами своей безопасной и увлекательной охоты.
В ту ночь подруги лежали, не ощущая тела от усталости и слушая крадущиеся
звуки
совсем близкой войны с пропадающим среди них плачем младенца из колхозного
табора,
ночевавшего под насыпью у шоссе.
- Чего ты не спишь? Спи... Завтра с утра переходим на новый участок.
- Душно... боже, как хорошо сейчас на Енге! Если бы ты знала, как мне
хочется нырнуть
в реку с обрыва и какая же я грязная, Варя...
- Зато ты у меня стала ужасно самостоятельная... хоть и забавная, вся в
полоску. - Она
имела в виду цветные струйки с Полина беретика, пролиновавшие ей шею и плечи
после
утреннего дождя. - Ну, о чем ты думаешь сейчас?
Поля сказала, что, по ее мнению, московская соседка неспроста отпускала
внучку в
эвакуацию без себя: в сущности, Наталье Сергеевне оставалось в жизни только
умирать, и
бесчеловечно совершать это на глазах у любимого существа. Несомненно, она что-то
предчувствовала в прошлый раз и, конечно, после разлуки с Зоенькой перестала
спускаться в
подвал по ночам, и... может быть, именно в эту минуту большая черная капля,
сверкнув
стабилизатором в луне, проходит перекрытия дома 8-а в Благовещенском тупике.
- Я все продумала, Варя: умирать надо в одиночку. Звери это знают лучше
нас. В этом
смысле они деликатнее людей.
Приподнявшись на локте, Варя встревоженно взглянула на подругу, лежавшую на
спине с
закинутыми за голову руками. Она накричала бы на нее, если бы не эта серебристая
дорожка,
сбегавшая из глаза по Полиной щеке...
- Знаешь, обожаемое существо, мне опять не нравятся ни направление твоих
мыслей, ни
тон, каким ты их высказываешь, - строго сказала Варя. - Напротив, я совершенно
уверена,
что через сутки старуха уже укатила вслед за внучкой. Ты не представляешь, на
что способны
бабушки из этой среды... Кроме того, у тебя остались в Москве тысячи более
близких, чем
Наталья Сергеевна, кровь стынет в жилах от раздумья, что может случиться с ними.
Почему
именно она одна вспомнилась тебе?
Впрочем, ей удалось полегоньку распутать Полин клубочек. Судя по всему
поведению
Натальи Сергеевны в утро расставанья, она знала о Грацианском гораздо больше,
чем
высказала тогда в предотвращение какого-то темного, грозящего Поле зла. И как ни
стыдно
было из личных соображений пускаться в такие доводы, но в случае гибели Натальи
Сергеевны
Поля утрачивала последнюю возможность разгадать этого человека и свалить с себя
груз
отцовской тайны.
- Слушай, я решительно предлагаю тебе бросить раскопки этой мертвечины, -
брезгливо приказала Варя. - Поверь, в случае хоть капли какого-нибудь
правдоподобия, этой
историей давно заинтересовался бы следователь по особо важным делам. А я-то
надеялась,
глупая, что окончательно вылечила тебя... моей поездкой в Лесохозяйственный
институт. Да
кто же это сломал тебя так, Поленька? Неповинная в чужом прошлом, ты можешь
бесстрашно
глядеть любому человеку в лицо в этой стране.
- Любому? - прищурилась Поля. - Ха, ты говоришь... любому?
- Да... - чуть дрогнула Варя, смутясь насмешливого блеска в ее зрачке, и
опустила
глаза. - Я считаю Родиона достаточно разумным пареньком... и в конце концов он
не получает
от твоего папаши миллионного приданого, нажитого каким-либо предосудительным
способом.
- А мне этого и не надо! - с недоброй страстностью сказала Поля. - Я
говорю: мне и
не надо заглядывать кому-то в лицо, чтобы меня простили за нечто, чего я даже не
знаю, И не
беспокойся: как-нибудь выздоровею и сама, без следователя. Имей в виду... на
этот раз речь
идет не об отце. Я много думала и прихожу к заключению, что когда затяжная
война, то
убивают не только на фронте...
- Не понимаю. И вообще последнее время ты часто болтаешь как в лихорадке,
на
непонятном языке. Переведи же мне все это на человеческий... - взмолилась Варя.
Но Поля и сама не располагала пока ничем, кроме догадок; подобно детям, она
переставляла во всех сочетаниях азбучные кубики известных ей второстепенных
обстоятельств
в расчете добиться наконец доступного ее пониманью слова. Оно уже получалось
порой, но для
проверки его нужно было торопиться в Благовещенский тупичок, прежде чем рухнет
туда из
самолетного люка не только изготовленная, как ей казалось тогда, но уже и на
воздух поднятая
фугаска.
Разговор оборвался из-за донесшейся к ним воркотни дальнобоек.
- Слышишь?.. - упавшим голосом спросила Варя.
- Боюсь, что скоро потребуются наши окопы. Да, мы слишком много времени
тратим на
всякую болтовню. Завтра же подниму вопрос о повышении нормы хотя бы до двух с
половиной
кубометров.
Разговор о Полиных раздумьях подруги возобновили недели через две после
возвращения
домой...
То ли от неловкости, что ее застали в комнате у девушек, то ли раскаиваясь
в допущенной
при расставании откровенности, Наталья Сергеевна встретила Полю с суховатостью,
исключавшей всякую возможность посторонних вопросов. Вручив ключ и квитанцию на
оплату
жилой площади, она извинилась, что без разрешения жиличек прибрала их комнату:
дни стояли
пыльные, а рамы не закрывались круглые сутки, чтоб не продавило стекол взрывной
волной.
"Да, пожалуйста, пожалуйста... какие пустяки!" - в голос, виновато и невпопад
сказали
подруги, потому что обе ошиблись в своих предположениях относительно соседки.
Наталья
Сергеевна не убежала вслед за внучкой и была невредима, как вся остальная
Москва.
В отмену девичьих опасений, выяснилось при беглом осмотре, столица стояла
нерушимо.
Кремлевские часы по-прежнему вели хронометраж истории, Пушкин обдумывал стихи о
героизме потомков, бронзовые кони на театре рвались куда-то... прямо на выставку
сбитых в
Подмосковье вражеских самолетов, на площади внизу. Благодаря любезности опять
подвернувшегося лейтенанта девушки смогли заглянуть в кабину, на обгорелое
сиденье,
потрогать рычажки и кнопки, с помощью которых осуществляется убийство. Поля
зашла и с
другой стороны, но нет - знакомого масляного пятна на фюзеляже не оказалось.
Значит, тот
еще летал, еще не отказался от мысли прострелить Полю Вихрову во славу своего
фюрера. И
вдруг, словно вполне вещественно в душу ей вложили это знание, Поля поняла, что
скоро, хотя
и не завтра, она встретится со своим убийцей один на один, если не считать
смерти, которая
будет терпеливо ждать на табуретке поодаль.
Стоило закрыть глаза, и Поля в подробностях представляла себе эту встречу
со старым
миром, жуткую и тем пленительную, что это и будет ее экзамен на человеческое
звание. Поле
не дано было знать, какая сила перекинет ее из благополучной Москвы на край
прифронтового
села, всего лишь накануне занятого немецкой частью... верно, тот же вихрь, что
гонит из края в
край эшелоны железа и людей, что холодит лицо при развертывании газетного листа
и
временами как бы приотрывает от земли, втолкнет ее в обыкновенную крестьянскую
избу, где
еще сохранились лоскутные, такие нарядные от солнца дорожки на полу, а на окнах
-
привычные для русской деревни растеньица в побитых крынках, скажем ночная
красавица и
ванька мокрый, с поникшими от жары листочками; жалостный образ увядшей гераньки
в день
отъезда соседкиной внучки не покидал ее. Конечно, Полю втолкнут с размаху, так
что упадет
плашмя, и, пока комочком будет валяться в ногах у главного палача, она с
молниеносной
решимостью, как это бывает в подобных случаях, уточнит план бегства. Надо будет
бесконечно
глупым голоском попросить разрешения полить эти бедные зеленые создания, и,
конечно,
фашисты и их приятельница на табуретке поддадутся на ее уловку в расчете, что
тогда-то
советская девчонка и раскроет им сокровеннейшие замыслы Красной Армии, ее
полководцев. С
позволения палачей она приблизится к окну, а тогда ей останется только вышибить
телом
стекло и промчаться пятьдесят шагов до обрыва, откуда она и бросится в свою
Енгу, крылато -
как Ермак и Чапаев... А если не успеет, то в кратком, предварительном разговоре
уж она
выскажет хлыщеватому господину со свастикой на рукаве все, что думают о нем и
ему
подобных девчата Советской страны!
В общем, это было наивное мечтание о мужестве, в разных вариантах знакомое
многим
молодым людям, так же как полет во сне, признак настающей зрелости. В связи с
этим
невольно вспоминался один драгоценный вечер на Енге. Как-то вскоре после
выпускных
экзаменов Поля сидела с Родионом на знаменитом мысу Влюбленных, над речным
простором,
причем, вся в мать, озябла немножко, и Родиону пришлось накинуть на нее край
старого
почтальонского плаща, сохранившегося от отца в фамильной укладке. Было так
чудесно
кругом, что Поля даже позволила Родиону ужасно горячей рукой придерживать на ее
плече
дальний краешек крылатки, чтоб не сорвало ветром, если бы случился невзначай.
Это
нисколько не мешало им обсуждать некоторые наболевшие мировые проблемы и среди
них
свойственное юности влечение испытать себя на чем-нибудь страшном и большом, как
это
делали Максим Горький и другие выдающиеся деятели человеческого прогресса.
Помнится,
молодые люди уже договорились без недоразумений, что мыслящий человек может
узнать
свою цену лишь через количество труда или глубину самоотверженности, на какие он
способен.
Однако, едва коснулись душевного порыва, с каким герой, подобно птице, кидается
в подвиг с
высоты, Родион высказал глупейшее предположение, что это доступно не каждому, а
только
поработавшему над собой, потому что якобы для броска с той огневетренной, как он
выразился, высоты - надо еще добраться до нее. Такой оговоркой он явно
ограничивал
массовость столь желательного явления, как подвиг, и Поля в обиде за сверстников
даже
спихнула с плеча Родионову руку и обозвала его наиболее жалкой фигурой нашего
времени...
неужели затем лишь, чтобы теперь заочно согласиться с ним?
В самом деле, война уже не раз искушала Полю всякими блистательными
возможностями
благородных поступков, какие редко подвертываются в мирные дни, но всегда что-то
тормозило ее - не то чтобы отсутствие убежденности или сомнение в готовности
своей к
подвигу, то есть недостаток презрения к боли, а нечто совсем другое. Так, ей
казалось, между
прочим, что смерть есть величайшая трибуна, и не к лицу советскому человеку
уходить из
жизни без последнего обличительного выступления в адрес тех, кто умерщвляет все
живое,
чего ни коснется хотя бы дыханием. Нет, она еще не знала, какие именно
неповторимые, видно,
несозревшие пока слова кинет она в лицо своему убийце.
- Ты чем-то опять расстроена, сестренка?.. опять?
- Да... но теперь это совсем другое... - И прятала глаза и руки от Вари,
чтобы та не
разгадала, какая у ней ничтожная и неумелая душа.
Близился прием в вузы, но, вместо того чтобы заняться срисовыванием гипсов
или
повторить к экзамену курс десятого класса, Поля целые дни тратила на прогулки по
набережным, стараясь подобрать слова для того предположительного расчета со
старым миром
- не про запас, а просто из самолюбия: не идти же в райком комсомола, чтоб ей
отстукали там
на машинке приличную предсмертную речь. Дар слова немедля покидал Полю после
первой же
школьной фразы о значении пролетарской революции для всемирного счастья
трудящихся... и
потом она в отчаянии озиралась в лабиринте придаточных предложений, словно
гвоздями,
утыканных знаками препинания. Что-то мешало ей подняться в помянутую Родионом,
трудную
даже для выговора огневетровысь, означавшую в переводе на Полин язык
человеческую
чистоту. Выбившись из сил, она взглянула на ноги себе - ее держал свинец все той
же
неразгаданной отцовской тайны.
На ученических собраниях бывало, Поле в особенности удавались выступления о
пользе
критики в деле общественного воспитания. Впервые она задумалась о возможных
мотивах и
способах применения этого средства и сразу запуталась среди детских вопросов:
так почему все
же печатались ужасные вихровские книги, вносившие смуту в умы юного поколения,
по
утверждению Грацианского; почему сведущие в лесных делах современники не помогли
ему
окончательно добить противника или, напротив, немедленно умолкали, едва посмев
выступить
на защиту Вихрова; почему, наконец, сам Вихров, если хоть чуточку дорожил своей
советской
честью, не ударил разка два-три-четыре по морде своего клеветника за его
оскорбительные,
высокомерные намеки... пускай бы даже в обход обязательных милицейских
постановлений!..
Поля догадывалась, что в основе этого неразрешимого узла лежит нечто темное,
обычно
скрываемое от маленьких. В поисках правды и, следовательно, своей чистоты Поле
оставалось
обойти живых свидетелей прошлого, всех - кроме Грацианского, о повторном
свидании с
которым помышляла теперь почти с содроганьем... Однако Наталья Сергеевна всякий
раз
торопилась куда-то, а при встречах была такая неприступно-ласковая, словно
провидела всю
тысячу скопившихся у Поли бестактных недоумений. Тогда-то в развитие возникшей
надежды
Поля и решилась еще раз сходить к Таиске и в задушевной, наедине, беседе
выпытать хоть
крупицу запретного знания... даже если бы оно повредило маминой репутации. Ввиду
отсутствия телефона на квартире у отца она принялась звонить к нему на службу в
институт,
пока ценой тоскливых уловок не выяснила, что профессор выбыл из Москвы в какойто
уральский заповедник.
... Нет, притворяться так не смогла бы никакая русская женщина. Таиска не
всхлипнула,
увидав племянницу на пороге, не кинулась целовать, чего всю дорогу опасалась
Поля, а только
расцвела, задрожала вся и повлекла с собой куда-то, лишь бы не выпустить ее из
рук на вторую
вечность.
- Вот, мы с тобой на кухоньку, там попроще, - бормотала Таиска, заражая
Полю своим
волнением. - Сережа нонче обещался с запозданием вернуться, а тревога взревет -
так и
вовсе в депо ночевать останется... никто и не помешает нам. У меня чисто на
кухоньке, вдоволь
наглядимся друг на дружку.
Она втиснула гостью в угол между фанерным шкафиком и столом с проношенной
до
ткани, но нигде не порезанной клеенкой, и принялась было колоть тоненькое
поленце на
лучину, чтоб развести огонь в подтопке, а Поле почему-то ужасно как понравилось,
что вот,
лесной профессор, а сидит без дров! - но потом занозила ладонь, сбилась и,
решась на
расточительство, поставила чайник на электрическую плитку.
- Опять обомрет отец-то, как узнает, кто тут без него побывал... Уж ты
извини его за
отъезд, Поленька, должность его такая, лесниковская.
- Ничего, еще успеется... - отмахнулась Поля, лишь бы избегнуть бесполезных
и
утомительных объяснений. - Да зачем же для меня электричество-то жечь?
- Я его неполный налила, чайник-то, всего на три стаканчика. Да и то
сказать, не
полуношники мы. О прошлый-то месяц на семь целковых не дожгли. Медку покушай,
башкирского... ученик Ивану моему кадушечку прислал. - И вот уж невозможно стало
отказываться от теткина угощения. - Ну, про тебя я не спрашиваю, раз
здоровехонька сидишь.
Что Леночка-то пишет?
- Я только одно письмо от нее и застала по возвращении, старое... Почти
наизусть его
выучила. Пишет, простудилась немножко, но потом выздоровела.
- Побранить бы ее, чтоб не сидела на сквозняках... нечего форсить в наши-то
годы! -
Таиска постаралась представить, что сейчас творится на Енге, занятой немцами,
померкла и,
своеобычно оправив платок на голове, искоса взглянула на Полю: - Далеко ездилато,
махонька?.. за продуктами али просто так, в путешествие?
- Нет, мы окопы ездили рыть. Нас там много было, московских девчонок,
несколько
тысяч!
- То-то, гляжу, обгорелая ты, ровно пеночка с топленого молочка стала. Это
очень
неплохо, в святом деле хоть малую частичку на себя принять, - кивала Таиска,
сокрушаясь на
мозоли в Полиных ладонях. - Спасибо тебе за труд твой, защитница ты наша.
- Какие мои труды! - вспыхнула Поля. - Вот я сижу с вами, и мед передо
мной... а
знаете, как сейчас нашей сестре достается... Иная, может, раненого из боя тащит,
а другая, того
хуже, вся растерзанная на допросе перед фашистом стоит... И чужие кругом, и в
окошко не
выпрыгнешь!
Ей и стыдно было за незаслуженную похвалу и немножко приятно, что кого-то,
кроме
мамы, могут радовать ее первые шаги в жизни. Захотелось поделиться с Таиской
впечатлениями - и как пахнет на глубине гнилая, синяя глина, и как один изменник
заставил
их рыть эскарп валом в обратную сторону, так что немецкие танки легко брали бы
ров с
разгону, и как потом при общем гадливом молчании уводили его, закрывшего лицо
руками, а
Полю назначили участковым бригадиром на прорыв, - не для смеху, а чтоб росла на
практической работе, так что впоследствии она сама подсчитывала кубометры и
подавала
команду воздух при налетах все того же воздушного негодяя. Однако ничто не
заслуживало
внимания по сравнению с историей старого Парамоныча.
Он пришел однажды посмотреть на работу московских девчат и представился им
бессменным, от начала колхозной жизни, начальником свинофермы, видневшейся как
раз по ту
сторону прудишка, за потоптанной рожью; ходил еще без палки, славянской породы
образец,
гвардейского роста и с такой чисто выставочной бородой, какою нынче только в
опере и
полюбуешься. С тех пор он довольно часто навещал девушек - отвести душу с
молодыми, да и
тем работалось спорей от его ласкательного присловья: "А ну, подналягте,
любезные и
усердные мои внучки, подмогните солдатикам... то-то расцалуют, как из сражения
возвратятся". - "Самокритику забыл... ты б уж лучше побранил нас, дед", - хором
отвечали
девушки. "А нельзя, - степенно возражал тот, разводя выпрямленной ладонью. -
Хорошего-то коня кнутом только спортишь: он тебя бояться зачнет. Русского
понимать надоть,
его похваливать надоть под руку, он тогда вдвое себя обнаруживает..." Впрочем,
как ни
бодрился, а заметно тосковал по своему разоренному хозяйству, от коего на его
попечении
оставался только боров, особой грамотою отмеченный на Всесоюзной
сельскохозяйственной
выставке и якобы по соображениям хрупкости уже непригодный к перевозкам с места
на место.
Когда фашистский летчик удачным попаданием лишил борова жизни, Парамоныч
предоставил
его целиком на довольствие москвичек... К слову, налетчик имел обыкновение
внезапно
выскакивать из-за пригорка, причем всегда шел вдоль траншей и так
...Закладка в соц.сетях
