Жанр: Драма
Русский лес
...посадить, кабы средствие было. Посадить - дело рук
человеческих, а
мужик завсегда при своих руках. А что реки мелеют, это точно. Там у нас на
волоке дощаник с
солью обмелел... веришь ли, на два года мужикам хватило, чисто бог послал. - И
размашисто
брался за топор. - Ну, ребята, буде трепаться, нам за дело пора... осподь даст,
к вечерку
управимся!..
Иван Вихров уходил с подавленным смущеньем чужака, чувствуя не только
мужицкую, за
спиной, но и Валерия Крайнова, с далекой Лены, снисходительную усмешку. Почти
осязаемый,
Валерий шел рядом, и здесь возникал непонятный постороннему разговор за двоих,
по очереди:
"Что, полное фиаско, Иван?"
"Стыдней всего, что, сам мужик, я не нашел с ними общего языка. Да,
Валерий, не любят
леса на Руси. Действует до сегодня древлянская память о непосильном труде,
затраченном на
раскорчевку необозримых пашен. Но я бы голодом заморил наших генералов от
просвещенья,
не сумевших за двести лет привить народу чувство если не благодарности, то хотя
бы
справедливости к безгласному зеленому другу".
"Не бранись, - в шелесте сохлой ржицы смеялся Валерий. - Думаешь, спасение
в
кружках самообразования?"
"Дело в культуре... конечно, направленной на раскрепощение и счастье людей.
Вот цель и
дорога к ней".
"Культура, брат, не ящик со старыми, хоть и почтенными книгами, а движение,
действие,
способность мыслить дальше. Ищи базу, копай до твердого грунта, Иван. Иначе лес
твой
рухнет на тебя же".
"Я понимаю, Валерий, ты зовешь меня в дальний путь: он вернее... но что
станет с моим
лесом, пока мы все доберемся туда через большую Лену?"
Они расставались ненадолго, чтобы всю ночь затем в стогу сена и под скрип
дергача
проспорить о том же самом, но примечательно, что к концу путешествия Вихров все
чаще
соглашался с неумолимой логикой друга.
... Жара не унималась, последние соки полей струйками утекали вверх, и хоть
бы ветерком
дохнуло навстречу, но нет, не оставалось ветерочка во всей русской земле! Не
успевала
высохнуть щепочка в ладони, взятая на память о Медунихе, как ухо начинало
различать
прерывистый гул, схожий с похоронным отпеваньем. Вихров послушно двигался на
звук, и
перед ним открывалась преждевременно пожелтевшая нива на бугре, вздутом, как
грудь в
предсмертном вздохе. Кучка принаряженных людей, и среди них древние старухи на
коленях,
толпилась вкруг святыни, похожей на темную дверь крестьянского амбара, только
украшенную
тусклой посеребренной латунью, шитыми рушниками и венчиками полевого вьюнка.
Сердитые
лики, ангелы с копьями глядели с хоругвей в бессовестные, дочерна бездонные
небеса... В это
самое время справлялось трехсотлетие династии, и цари ездили в гости друг к
дружке, а здесь,
во глубине страны, деревенский батюшка, тот же мужик в золоченой рогоже, усердно
кропил
никлые овсецы, забитые цветами недорода, и лиловатый, под ними, заплывший и в
трещинах,
суглинок, с которого предстояло надоить средствия на царский оброк и благолепие
храмов, на8
Лета едва хватило на беглый обход зеленого юго-востока, - с западом он
знакомился уже
в солдатской шинели год спустя. Ему вовсе не удалось, как он намечал, заглянуть
в реликтовые,
редеющие рощи тиса и самшита по ту сторону Кавказского хребта и хоть потрогать
исчезающие экземпляры грузинской дзельквы в долине Риона или земляничного дерева
на
Черноморском побережье. Зато посетил последние островки южных лесов, начиная с
бузулукского оазиса, на стыке оренбургских и заволжских степей, где из-за
соседства пустыни
редкая сосна преступала сорокалетний возраст. Забирался в глушь корабельной
Шиповой рощи
послушать вечерний разговор дубов, но и здесь, в сердце заповедного урочища, его
преследовал
хрип пилы: ветеранов и прямую родню петровского флота изводили на пивную и
винную
клепку... Равным образом любовался в осеннем закате медноствольным Хреновским
бором на
Битюге, выше чего нет наслажденья лесоводу, и почтительно поклонился великому
человеческому подвигу в Каменной степи. Уже на обратном пути, по снежку, он
прошел
оголенные, разъятые на клочья тульские Засеки и понял, что судьба казенных лесов
немногим
слаще частновладельческих... Всюду тогда стоял немолчный треск сечи: помещик
чувствовал
приближенье Октября.
То был тринадцатый, полный томительных предчувствий год. Ширился ропот в
народе,
множились рабочие забастовки, и опять, как бы на пробу, загорались леса, чтобы в
полную силу
полыхнуть в два следующих лета. Оттого ли, что народ копил ярость на решительный
бросок
вперед, ленивая пустота охватила просторы страны, но поэты обреченного класса
провидели в
них несметные полчища, готовые на штурм одряхлевшей старины. Им было страшно
глядеть в
потемневшее лицо России - в последнюю минуту, перед тем как, перелившись из
сердца в
сжатые кулаки, станет революцией народное горе. Та же застойная тишина
установилась и в
остальной Европе; Вихров писал Валерию на Лену, что следует ждать самовозгорания
тишины.
Предвоенную зиму Вихров прожил в Петербурге, у себя в Лесном, на природе, и
все
чудилось: к сумеркам в голоса весны вплеталась протяжная нечеловеческая песня, -
не многие
умели разобрать ее слова, звавшие в поход к уже обозначившейся цели. Порой ветер
стихал на
неделю... и вдруг задул с такой возрастающей силой, что без надежных корней в
почве не
устоять стало на русской равнине. Потом однажды в летний день на проходившего по
улице
Вихрова наскочил незнакомый, довольно плотный господин в котелке, с каким-то
дымящимся
ртом под противными слюнявыми усами и взасос стал целовать его главным образом в
бровь по
случаю объявления первой мировой войны. Вихрова призвали в армию вскоре после
начала;
впрочем, войны тогда были опасны лишь в радиусе трехдюймовой пушки. После
бессонных
занятий и беготни по урокам Иван Матвеич первое время даже поправился на военных
харчах,
но к осени угодил под Сольдау в составе второй самсоновской армии, разбитой не
врагом, а
изменой. Это была одна из тех военных катастроф, когда неминуемо утрачивают чтонибудь
на
выбор - жизнь или честь... или же стяжают то и другое ценой хотя бы временной
утраты
разума. Только этим и объяснялось, что за три месяца безумных скитаний по чащам
он не
запомнил ни возраста, ни бонитета холеных Августовских лесов. Летняя
белостокская ночь
1915 года, когда на город совершилось нападение двух дирижаблей с леденящим
названием
цеппелин, окончательно доказала Вихрову невозможность существования людей в
прежних
условиях. Женщины бежали прятать плачущих малюток, посылая проклятия по адресу
летучей
немецкой колбасы, откуда по ним стреляли из револьверов и кидали всякие
убийственные
предметы, в том числе бесчеловечные новинки войны, металлические стрелки, при
попадании в
темя застревавшие в самой середке зазевавшейся жертвы... Сопровожденная грохотом
огненная
вспышка прервала вихровские размышления о непрочности капиталистической
цивилизации;
он очнулся на госпитальной койке с жестокой болью в колене, вкруг которой
радиально
размещался остальной мир.
Через три месяца Вихров выписался, уже неспособный бежать в цепи или
совершать
разные телодвиженья, положенные рядовому 108-го саратовского, 27-й дивизии,
пехотного
полка; зато увечье позволило ему успешно завершить дипломную работу, так что еще
через год
он прибыл лесничим на место постоянной работы в родной губернии, верстах в
пятнадцати от
Красновершья...
- Вот, - вслух сказал он себе, пытаясь осмыслить первый, завершенный цикл
своей
жизни. - Чрезвычайно интересно. Таким образом.
Утром ближайшего воскресенья он отправился домой, в Красновершье, на
побывку. Горы
будто посгладились, дороги стали короче и прямей. Просека Заполосков вывела
молодого
лесничего в угад на подковку приземистых строеньиц с просветами запустенья, как
от
выпавших зубов: "Здравствуй, детство". Богатейшая крапива произрастала вкруг
заколоченной
вихровской избицы и лезла наружу сквозь прогнившие половицы крыльца.
Наглядевшись, Иван
Матвеич постучал в соседнюю, и девочка-подросток вынесла ему бадейку воды, где
плавал
ковшик местной работы; пил, пока не полилось за ворот... Выяснилось между делом,
что Таиска
живет в работницах у Золотухина в Шихановом Яму, куда тот выселился после
очередного
красновершенского пожарища. По словам рассказчицы, старик совсем присох после
того, как
побили в сражениях его сыновей, всех, кроме Демидки, пропавшего на войне без
вести. Тут на
разговор щеночек из сенец вышел, чернявенький такой. Напрасно дразнил его
прутиком Иван
Матвеич, чтобы тявкнул разок: осудительно оглядываясь на приезжего весельчака,
тот пошел
прочь.
Коня донимали овода, и вообще стало не под силу откладывать свиданье, ради
которого
затеял всю поездку.
- Ай живал у нас? - спросила на прощанье девочка, жмурясь от солнца. - Чтото
я тебя
не упомню, дяденька!
- Мала еще, - наставительно посмеялся Иван Матвеич. - Здесь раньше-то лес
обложной стоял, белки по крышам прыгали!.. - А сам подумал, что когда-нибудь и
Облог
станет темой отличного народного сказанья.
- Плетешь поди? Сколько годов живу, ничего там, окроме поля, не было.
- Ну, значит, и меня не было... - непонятно согласился Вихров и,
похрамывая, повел
своего коня в направлении к лесу.
... Природа успела прибрать пенышки, причесала травку к приходу дорогого
гостя.
Пришлось поковылять по кочкам, чтобы установить приблизительное место Калиновой
сторожки. Вырубка и родничок заросли лещиной, все кругом стало получужое, за
исключением
Пустошeй, таинственно синевших впереди. Тут как раз проходил Шихановский тракт,
откуда
они с Демидкой, лет двадцать назад, приступали к розыскам клада. Уже Иван
Матвеич
поддался было искушению вслух покликать Калину: сто страниц поэтических
переживаний
предшествовали его намеренью. Что-то помешало его наивной попытке дважды войти в
одну и
ту же реку, - может быть, треск стада, шедшего напролом сквозь заросли.
... Дорога на Шиханов Ям пролегала через сапегинскую часть Пустошeй. Те же
рыжие
хвойные великаны высились по сторонам, порой - на пределе древесного возраста.
Иные
по-стариковски поддерживали друг друга, иные клонились к земле, образуя арки из
сцепившихся при сломе стволов, но большинство исправно несло атлантову службу,
могуче
подпирая небеса; любое становилось маленьким у их подножья. То и дело попадались
на глаза
нежные коврики кислицы, созревающей брусники, местами - кущи папоротника-орляка,
где
детский глаз, бывало, со страхом и восхищеньем угадывал безвредные лесные
существа Теперь
для лесничего все это кругом стало лишь приметой почвы и промышленного качества
расселившихся на ней растительных организмов... Итак, это был спелый,
запущенный, с
обилием сухостоя, бор-брусничник, в некотором роде - музейная диковина в разгаре
русского
лесоистребления. Состояние имущества указывало на скупого и нерадивого
владельца, - даже
решил заехать к нему в усадьбу при оказии, полюбоваться на это образцовое
чудовище... Здесь
накатила, догнала, с коня свалила полуденная дрема, и целых два часа плескалось
над новым
лесничим как бы прохладное зеленое озеро, пока не пробудил вечерний холодок.
Ознакомление с округой завершилось посещением Шиханова Яма. Темной славой
овеянное село стояло в полукольце казенных Пустошeй, на бережку Горынки - хоть и
не
особо рыбной речки, зато с роскошным видом на покосные раздолья. Все эти
богатейские,
сплошь двухэтажные, под железо крытые хоромы объяснялись близостью тракта, по
которому
лет двести сряду мчались почтовые тройки, торговая кладь, шальные дворянские
деньги.
Золотухинское заведение помещалось теперь на краю: две кривые черемушки, повитые
куделью червеца, стояли, как загубленные души, у крытой лесенки на галдарейку в
хозяйские
покои. Куры у коновязи подбирали просыпанный овес, да еще при деревянной ноге
солдат,
сидя на завалине, навивал на пастуший бич язычок из конского волоса, такой злой
да жальный,
точно вкладывал в него все свое невидимое миру клокотанье. Иван Матвеич поднялся
в совсем
пустой трактир, но не пошел на чистую половину, а присел у входа за ближний,
застеленный
клеенкой столик. Ему дали горсть баранок, два каленых яйца, мутного чаишка
стакан, - как
было сказано, с войной, вместо сахару, вприкуску. Задуманное свиданьице с
сестрой не
состоялось: ее с подводой услали за керосином в Лошкарев.
Стояло лето шестнадцатого года, было близ семи. Как всегда в годины
бедствий,
установилась пасмурная тишина - не смеялись дети, не вякали псы. За конторкой у
раскрытого окна сидел костяного вида старик, сам Золотухин. Смяв бороду в
кулаке, он глядел
на бесконечную ленту тракта, то нырявшую в складках местности, то снова, втрое
поуже,
убегавшую на запад. Была она жутко безлюдна сейчас, и хоть бы облачко пыли либо
бубенец на
всем ее протяженье. Все это, залитое закатной, как бы пряничной глазурью, ждало
чего-то: поля
- дождичка, трактирщик - утраченных сыновей, Вихров - любой освободительной
новизны.
Однако новый век наступал с запозданием в целых семнадцать лет. Именно в тот
канунный,
перед бурей, год случились некоторые значительные для Ивана Матвеича
происшествия.
Глава пятая
Начальные успехи германского вторжения, обусловленные несчастным стечением
политических обстоятельств к лету 1941 года, хоть и не решали исхода войны, тем
не менее
помогли первонападающему глубоко вклиниться в советские просторы. Было что-то
самоубийственное в решимости, с какой он ринулся в эту пучину с вершин
всеевропейского
могущества. Как и наполеоновская, ранним июньским утром ворвавшаяся в пределы
России,
германская армия двинулась к своей гибели испытанной столбовой дорогой через
Смоленск.
Легкие военные успехи на западе заглушили в тогдашних немцах их врожденную
любознательность к окружающему миру, в том числе к восточному соседу, к его
истории,
национальному характеру, к существу политических перемен, происшедших в образе
его
жизни.
Потери германского фашизма росли по мере расширения фронта и приближения к
своему
концу. В условиях жаркого вражеского нажима перед советским командованием стояла
пока
задача во что бы то ни стало сдержать натиск врага. Горе пораженья и сознание
исторической
опасности вызвали к жизни партизанскую ярость, и вот отныне объятые пламенем
русские
деревни доставались завоевателю по цене, какою на западе он покупал иные
крепости. Так
началась священная всенародная война, в которой советский народ, кроме своей
земли,
отстаивал ценности, принадлежавшие и самым отдаленным поколениям.
Острие бешенства враг устремил к русской столице. Она мнилась ему
завершающей
ступенькой ко всемирному владычеству, как будто даже овладение ею могло повлиять
на ход
большой истории. Москва нужна была ему любая, пусть мертвая, в руинах: чем
кровавей
трофей, тем величественней он выглядит в глазах дикаря. Но хотя эскадрильи
вражеских
бомбардировщиков редкую ночь не летели на затемненный город, Москва вопреки
всему
оставалась невредимой... правда, чуть посерела под пеплом войны, как пылится
всякое жилье,
откуда надолго отлучается его хозяин. В остальном столица жила с прежней
полнотою
ощущений, только спектакли нередко прерывались антрактами воздушной тревоги, а
участники
и болельщики шахматных турниров сбирались с противогазами на боку. По мере
приближения
к осени недавняя беспорядочность движений всюду сменялась точной и слаженной
отработкой.
На помощь обширной индустрии протянулись миллионы подсобных рук, железнодорожные
депо готовили сверхплановые бронепоезда, заводы минеральных вод мастерили
грозные
минометы, солдатские жены штамповали коробки противотанковых мин.
Так свыкалась Москва с военным бытом, а ночные дежурства прочно вошли в
распорядок
рабочего дня. Чуть сумрак, Поля без понуждений поднималась с Варей на крышу,
причем обе
научились без рукавиц скидывать термитные зажигалки, прежде чем успевал
раскалиться
стабилизатор, С восьмиэтажной высоты девушкам виднее были подмосковные дороги в
багреце
надвинувшейся войны. Наверно, где-то там с посошком и с котомкой двигался на
восток Павел
Арефьич, а на возу с больничным скарбом, замыкая хвост беженской колонны,
тащилась и
Полина мать. Но проходили дни, и ни Варин отец, ни Елена Ивановна не появлялись
в
Благовещенском тупике обнять дочек... Однако не страхи за близких или тем более
за личную
безопасность владели Варей и Полей в ночные часы перед налетом, а чувство
несоответствия
их ничтожных усилий и громадности горя, грозившего родной стране. Ежедневно в
газетах
встречались описания солдатских подвигов, сопровожденные портретами героев; в
большинстве это были молодые люди, ровесники подружек и тоже воспитанники
комсомола.
Всякий раз по прочтении сводки девушки молчали, не подымая глаз. И утреннее
чаепитие, хоть
и без сахара, представлялось им теперь гражданским преступлением, настолько
противоестественным для человеческой природы, что даже не упоминалось в перечне
военных
запретов... Внештатная и добровольная работа в фабричных яслях поблизости также
не
облегчала их угнетенного состояния.
Оно началось еще до бомбежек, когда Москва стала заметно пустеть,
разгружаясь сразу с
двух концов. С одной заставы прямо в бой, как и сто тридцать лет назад,
отправлялись отряды
народного ополчения и молодежь - на строительство оборонительных сооружений, а с
вокзалов другой, стороны, в зауральскую глушь, - эшелоны заводского оборудования
имосковской детворы во избавление ее от случайностей полуосажденной столицы.
Теперь
малышей увозили в переполненных автобусах, и город долгим прищуренным взглядом
провожал их, затихших, как воробьи в дождик... причем все знали, что это еще
наиболее
поправимая из разлук...
Лишь внизу, под окнами дома 8-а, по-прежнему звучали детские голоса, отчего
рождалась
надежда, что положение на фронте обернулось к лучшему, и теперь постановление
Государственного Комитета Обороны об эвакуации детей не успеет дойти до
Благовещенского
тупика. Но однажды в начале августа и после беспокойной ночи Варя проснулась как
бы от
толчка резко наступившей перемены. В рубашке, как была, она выглянула наружу, но
не нашла
там ничего угрожающего для жизни. Ее разбудило отсутствие привычного детского
щебета, на
весь день наполнявшего Варю праздничным ощущением бодрости и уверенности,
множественности чего-то и достатка.
И едва осталась наедине с мыслями и пустым небом, Варе почему-то
припомнился
единственный лесок на Енге, точнее - ей одной известный, затянутый плауном
лесной уголок,
потому что лошкаревская молодежь предпочитала для прогулок соседний обрывистый
мыс с
нависшими над рекой соснами. И когда подруги разбредались с ребятами пошептаться
или
нежно погулять, сплетя похолодавшие руки, и Бобрынин тоже уводил свою девушку,
всякий
раз новую, - но никогда Варю! - она незаметно исчезала на скрытую в сосняке
полянку и,
расплеснув руки, бросалась навзничь, и лежала так, одна, большая и нескладная,
как лодка
бакенщика Ильи с раскинутыми веслами, глядя в небо над собой, пока оно не
начинало слегка
покачивать ее на своей материнской волне... Ей живо представилось, что теперь на
том же
самом месте лежит другой, еще теплый, еще легко можно было опознать его, даже с
открытыми
глазами лежит, но уже такой мертвый, что вот муравьишка ползет по лицу и
взбирается на
отускнелую роговицу зрачка, а тому безразлично. Варя пошатнулась и уронила чтото
звонкое с
подоконника при этом. Поля увидела ее скомканную на полу, с лицом в коленях.
- Да что с тобой, Варька?
- Не трогай меня... сейчас пройдет. Взглянула вниз - и закружилась голова.
Напрасно старалась Поля оторвать Варины руки от лица.
- Выпей глоток. Уж я решила спросонья, что опять летят... Сколько сейчас?
- У меня остановились. Убери воду. Рано еще, и воскресенье сегодня... спи.
Не сводя глаз с подруги, Поля подошла к балкону, Но ничего там уже не было:
ни леска
на Енге, ни убитого Бобрынина, а лишь громадный небесный простор, легкий, синий,
беспощадный. И такова была прозрачность воздуха, отстоявшегося за ночь и поосеннему
пахнувшего укропцем, что даже сюда, на восьмой, доносился цокот копыт
комендантского
патруля. Перелом лета сказывался во всем, но, пожалуй, сильнее всего в пыльной,
износившейся листве тополей... Вдруг Поля поняла все - детская площадка внизу
была пуста,
и сейчас крикливый каравай, в отличие от Вари будивший ее по утрам, показался ей
самым
вдохновенным симфоническим творением жизни.
- А ведь знаешь, это очень плохо, - сообразила Поля, снимая с веревки
выстиранное
накануне платье.
- Что плохо... что?
- На фронте. Представляю, что творится на железных дорогах: всё дети,
дети... и железо
им навстречу. И значит, это надолго, иначе их не стали бы увозить.
Тем временем Варя успела справиться со своим испугом:
- Конечно, это не на полгода... но, нет; и не навсегда.
Одевались, уже не торопясь никуда; они так сжились за эти полтора месяца,
что нередко
одни и те же мысли одновременно приходили им в голову. Так, обе с одинаковой
горечью
подумали, что отныне из-за выезда яслей они могли бы спать хоть до обеда...
Когда сквозь
стенку к ним просочился детский смешок, девушки разом бросились туда, захватив
последнюю
конфетку: расплатиться за радость.
Они ошиблись, Наталья Сергеевна готовила прощальный завтрак внучке, почти
снаряженной в дорогу. Никогда девочка не выглядела такой оживленной. Незадолго
перед тем
они посетили зоопарк, и больше всего Зоеньке понравился лев, огрызавшийся на
муху. Вся
квартира знала историю этого старого бабушкиного должка, задержанного из-за
количества
порванных чулок у москвичек. Сидя с зеркальцем в кроватке, девочка наводила
солнечный
лучик на бабушкин рот, звонко радуясь удачам... и действительно, было что-то
очень похожее в
том, как бабушка пыталась сцапать дрянного зайчишку, и тот вывертывался,
неунывайка, и
снова резвился по ее лицу.
- Ты поедешь по веселой реке на красивом пароходе, - говорила при этом
Наталья
Сергеевна, выбирая последние кетовые икринки из опустевшей масленки. - Каждую
ночь ты
будешь ночевать на новом месте, пока не доберетесь до белого домика на высокой
зеленой
горе. У тебя будут тысячи подруг, и вас обучат самым хорошим песенкам на
свете... - Здесь
девочка задала свой какой-то встречный вопросик, и бабушка отвечала с
удивительным для
такой минуты спокойствием, что нет, только больные пароходы ночуют в гараже, а
здоровые,
как и люди на войне, работают на открытом воздухе день и ночь. - Да войдите же
наконец... у
вас что-нибудь срочное, девушки? - раздраженно сказала она на повторный шорох за
приотворенной дверью.
Никогда подруги не заставали у Натальи Сергеевны такого беспорядка: зимние
вещи
валялись на полу, а не политая с вечера геранька повяла на подоконнике, верно от
предчувствия
разлуки с маленькой хозяйкой. Варя удачно пояснила свой приход желанием
проститься перед
отъездом на земляные работы. Соседка смягчилась, предложила сесть, - Поля
примостилась
на поручень кресла рядом с Варей. По старой памяти, она пощурилась на себя в
овальное
зеркало с трещиной наискосок, откуда ей снова ответили тем же две одинаковые,
похудевшие,
но уже вполне московские девчонки, и Поле было приятно, что с нее постерся
наконец
смешной лак провинциальной новизны.
- Вы едете вместе с Зоенькой? - спросила Варя у соседки.
- Нет, я остаюсь в Москве.
- Я потому справляюсь, что... вам-то уж незачем подвергать себя московским
опасностям, которых так легко избегнуть.
- Ну, я столько повидала в прошлом, товарищ Чернецова, что впереди остались
сущие
пустяки, - улыбнулась Наталья Сергеевна. - Не может быть, чтобы в таком большом
деле,
как война, даже для старухи не нашлось бы подходящей нагрузки... не отнимайте ж
у меня это!
Кроме того, из близких у меня никого нет на фронте, а это нехорошо. - И сразу
предложила
присмотреть за комнатой подруг на время их отсутствия, тем более что приняла
подобные же
поручения от доброго десятка жильцов, ушедших на фронт; некоторые даже доверили
ей
деньги на оплату коммунальных расходов, под личную расписку, разумеется, как
сразу, с
внезапным оттенком сухости оговорилась она. - Словом, на семейном совете мы с
внучкой
приняли окончательное решение разъехаться... на некоторое время.
- Но Зоенька будет скучать без бабушки, - сказала Поля, любуясь на просвет
нежными,
как сияние, кудряшками на затылке у ребенка.
- О, вряд ли... там ей будет лучше, без меня. - По мнению Натальи
Сергеевны,
чрезмерная привязанность стариков со временем неминуемо становится обузой для их
любимцев. Кроме того, за последние полгода зрение ее настолько подпортилось, что
пришлось
бы отказываться от заказов, если бы количество их не сократилось само по себе;
своевременная
разлука избавит девочку от нежелательного зрелища человеческого разрушенья, а
впоследствии
и от других горьких и утомительных обязанностей. - Насколько я вижу пока, вы
опять не
согласны со мной, милый товарищ Чернецова?
Обычно так начинались их частые отвлеченные споры. Варе многое и нравилось
в этой
жестковатой, немногословной женщине иного века и чужой среды, но почему-то
всякая мысль
ее немедленно будила в ней дух противоречия.
- Но это уж совсем неправильно, - тотчас зацепилась Варя. - У вас
получается, что
вроде как родители и не должны рассчитывать под старость на хлеб от своих
детей... так? Но
ведь людям ничто не дается даром, и к некоторым обязанностям их надо приучать с
детства. -
Она даже привела в пример потомков, которые получат в свое распоряжение чистый,
стерильный от зла мир не просто так, по юридическому порядку наследования, а
лишь под
строгим обязательством сберечь и умножить исполинский труд отцов. - Неправильно,
а
пожалуй, и вредно для них же... Не отрекайтесь же, Наталья Сергеевна, от своих
священных
прав, для охраны которых специально создаются суровые законы!
Кивая и улыбаясь на пылкую девушку, молодую и справедливую, но бездетную,
Наталья
Сергеевна укладывала приданое внучки в тесный холстинковый рюкзак с вышитой на
клапане
собачкой, причем явно намеренно задерживала в пальцах эти крохотные пушистые
вещицы,
словно хотела запомнить
...Закладка в соц.сетях
