Жанр: Драма
Пирамида. том 2.
...разница - все одно как у бегунов: на большую
дистанцию и
маленькую.
- И не боязно тебе, что она слушает тебя сейчас, как ты ее хоронишь? -
остерегающе
напомнил один.
- Полагаешь, услышит и придет убить меня за боль мою о ней, - с той же
жесткой
приглядкой посмеялся другой в значении, с кем она останется тогда. - Я же ни
претензий, ни
упреков не предъявляю ей...
- За измену тебе?
Тот предпочел отмолчаться с закушенной губой:
- Напротив, только чистая благодарность ей за мечту, за науку, за трезвую
ясность в
отношеньях наших. И за то еще поклон земной, что раскрепостила от томительной,
многих
дотла сжигавшей и, отроду в ее привычках, безответной нежности к ней. Тут не
пустые слова,
Ник, это пена кровавая из меня пузырится. Потому что в подвздошье ранен, до
самого Бога
пронзен. Завещаю тебе бубен и шапку с кумачовым донцем, гуляй вприсядку на моей
тризне,
товарищ... Чего уставился, сложно для тебя? Постарайся, напрягись, мигни, если
хоть чуточку
понятно.
Несмотря на окончательно выявившееся идейное разногласие, подобные словеса,
произнесенные надтреснутым голосом при явно поврежденном сознании, обязывали
Никанора
Шамина принять срочные меры по спасению - если и не совсем товарища теперь, то
почти
брата - через Дуню. Вообще-то всякие задушевные нюансы были ему нож вострый, тем
не
менее в ход была пущена передовая по тем временам увещательная психотерапия
эпохи.
Началось с прописных истин по части гражданских повинностей, воинской прежде
всего, в
оплату безмятежного детства и неомраченной старости, не рабского труда и
посмертного
местожительства, охраняемого от вражеского оскверненья. Тут он помедлил,
вспомнив
состояние кладбищ на Руси, после чего добавил, что и крепостная доля не
освобождала
прадедов от подати и подвига ратного. С целью устыдить свихнувшегося на убогом,
не нашем
патриотизме спросил Вадима, допускает ли тот принципиальные связи между жителями
земного шара кроме эгоистических нынешних - на основе племенной свирепости,
мошеннической оперативности, убойной силы кулака... И не разумнее ли все
враждующие
ныне единства слить во всечеловеческое трудовое братство, где значимость народов
будет
мериться лишь благородством национальной идеи да размером паевого взноса на ее
реализацию? И вообще способен ли чертов парень вообразить такое
сверхуниверсальное
задание, для воплощения коего уже не хватит жителей на планете, а потребуется
призыв
соратников даже из глубин вселенной... Ободренный летаргическим оцепенением
пациента,
врачеватель предсказал скорое теперь пробуждение мировой сознательности, когда
международное разбойное чванство сменится сперва гордостью общеземлянской - в
старинном понятии земляков, а там, глядишь, с расселением рода человеческого за
пределы
Солнечной системы, подоспеют цивилизации иных галактик, и мыслящая жизнь
сольется в
апофеоз единства уже надкосмического!.. А что касается России, то как бы ни
обернулось с
ней, она подобно всякой древней реке - то зажатая в скалистых берегах, то
вырвавшись на
простор из теснины, все так же, виясь и самобытно сверкая на солнышке, будет
вливаться в тот
же Океан бытия со сменой исторических наименований, разумеется.
- Что, видать, не улыбается тебе, браток, такая перспектива? - с большим
нравственным удовлетворением спросил Никанор и покосился на затихшего
собеседника,
который думал в ту минуту, что, верно, и он сам так же лихо гарцевал в своих
атеистических
разъездах, преуменьшая умственные способности аудитории, как делают все
агитаторы на
свете. И так как спазматическая, на себя, замкнутость Вадима не внушала надежд
на быстрое
выздоровление, то заключительную порцию лекарства пришлось в него насильно
влить, как бы
ножом поразжав стиснутые зубы. Никанор приоткрыл тогда, как в долгие зимние
вечера, после
его бегства, гадала про него оставшаяся старо-федосеевская родня - высоко ли
прыганет в
поднебесье наш любимец? Да, вишь, гнилая в хваленых его пружинах оказалась
сталь! Заодно
попрекнул бабьей чувствительностью ко всяким мнимым чрезмерностям: общеизвестно,
в
какие заумные дебри забирались мудрецы, оперируя с бесконечностью да нулем, -
тоже не
подействовало. Пришлось напомнить, как давно, за столом однажды, прямиком из
детства в
ранние старички шагнув, осуждал за расточительство влаги затянувшийся летний
дождик при
наличии засушливых районов.
- А ты хоть на пробу погулял бы с ним в обнимку, да в грозищу самую, чтоб
наскрозь
тебя протекло! Засел при свече колдовской, лужи какие-то через дырку
высматривает... И я-то с
тобою закоченел весь. А ты выгляни, дыхни морозцу досыта, на ребятишек с
салазками в
соседнем сквере полюбуйся. И пригорок-то весь метра в три, а галдежа на весь
квартал, словно
с Гималаев свергаются. И ты тоже иди к своей реке, не бойся за нее, чертов
сидень... Все
спасенье в том нынче, чтобы до конца в ногу идти, в унисон петь вместе с нею! -
Он властно
кивнул на сочившийся в комнату с улицы неразборчивый, пополам с голосами,
музыкальный
шум. - Видать, и сам-то не соображаешь, какую петуховину напорол... Палкой за
нее мало,
кабы не окаянная хворь твоя. Не зверь, а гниль в тебе завелась, а ей в нашу пору
чуть волю дай,
и ты уже покойник. Тебе напиться теперь домертва, да и проваляться суток трое.
Спиртного в
доме нет?.. Давай за водкой слетаю!
С разбегу чувств собрался было и вздорную давешнюю ахинею списать Вадиму за
счет
нездоровья и осекся, при виде его чуть снисходительной улыбки.
- Верно, брякнул что-нибудь невпопад?
- Напротив, сплошная премудрость... Даже на античного философа смахивать
стал. Пока
он не облысел, конечно...
Сходство подразумевалось с Сократом, причем единственное. Никанор
машинально
скосил глаза на красноватый бугорок посреди лица, излюбленную мишень острот и
рисовальщиков из факультетской стенгазетки.
- Что же, поздравляю с открытием, товарищ, хотя и не совсем
самостоятельным, -
покривился Никанор, мучительно потирая переносье. - Действительно, в смысле
античного
профиля природа-мать одарила нас поровну...
Похоже, он и сам испугался своей выходки, но, значит, ничем не пронять было
эту глыбу
здоровья и воли. Безгневно выдержав испытующую паузу, тот со вздохом сожаленья
кинул
назад поднятую с полу шапку. Именно незаслуженная обида от старинного товарища,
лишний
симптом серьезного заболеванья, не позволяла Никанору покинуть его сейчас. А раз
оставался
сидеть, несмотря ни на что, у Вадима возникала новая в свою пользу версия его
неразгаданного
спокойствия, вовсе невероятная и показательная, до какой степени хватался он в
ту минуту за
любую соломинку жизни. Вспомнилось, еще года полтора назад тот намекнул Вадиму
по
дружбе на только что заподозренную иррациональность институтского декана,
который в
случае чего тотчас своим перепончатым крылом заслонил бы, разумеется,
подопечного
студента от нацелившейся на него эпохи. Следовательно, Никанору ничего не стоило
при
первой же оказии замолвить перед адским корифеем словечко за попавшего в беду
приятеля.
Возможно, Вадим и сам навел бы его на мысль о помощи, кабы проблематичное
спасенье не
окупалось ценою стыдного отступничества от мировоззренья.
- А какого мне хрена сидеть у тебя? - ворчливо и неумело ершился Никанор. -
Я к
тебе отправился эпохально энтузиазмом напитаться, пировать рассчитывал, а у
тебя, эва, ни
просвещенья, ни угощенья. Столько времени морозишь, скулишь и бранишься,
загробную
петуховину несешь...
- Видишь ли, - с неподдельным смущением руками жалостно развел Вадим, - я в
эти
дни за продуктами не выходил в рассуждении, что покормят же в подготовительной
стадии,
чтоб на допросах на ногах-то стоял!.. Еще вечером кончились наличные запасы. Но
признаться,
я и сам проголодался малость, окаянно прозяб весь, и если не шутишь...
- Теперь уж поздно, не тормошись. Ты действительно закис в своей
добровольной,
придуманной одиночке, не проветривался давно! - Памятуя особую целительность
грубых
лекарств, он даже употребил вульгарный образ неполезного для здоровья спертого
воздуха под
одеялом. - Тебе сейчас якорек под ребро да за самолетом и протащить разок-другой
вкруг
земного шара... Тут бы всей хвори твоей конец!
- Ты взаправду так думаешь? - хитровато подмигнул Вадим, и, видимо, эта
неумелая
отрезвляющая ложь заставила его устыдиться всего случившегося.
С чувством неприличного обнаженья догола он вдруг увидел вкруг себя
бесчисленные
улики малодушия - вроде обрывков так и ненаписанного завещательного письма - тем
смешнее вдобавок, что замышленного в духе обращенья к человечеству, как будто
после
экзекуции кто-то заботится отправкой его адресату... По всему даже собрался было
навести
наскоро хоть внешний порядок, но пока раздумывал, за что приниматься первее,
заметавшиеся
тени по стенам и потолку напомнили ему о начавшейся агонии огня. Суровым
свидетельским
взором наблюдал Никанор, как тот, на колено припав к табуретке, бесчувственными
пальцами
громоздил из натеков стеарина плывучие сталактиты вкруг падавшего фитиля.
Удлинившееся
на их издыхании пламя жадно и копотно лизало прохладную тьму над собою.
- Не сочти меня, Ник, будто спятил... - примиренно заговорил Вадим, не
сводя глаз с
огня, потому что стоило теперь отвернуться на мгновенье, чтобы все погрузилось
во мрак. -
Жизнь понемножку приучает человека к финалу, а мне, щенку, еще не доводилось
умирать
всерьез... Отсюда с непривычки и последнее трепыханье мое, не серчай. Вообще
обтрепался
весь, как игральная карта... и не видать, кто с таким нахлестом козыряет мною о
стол. Во
всяком случае, домашним-то и не сказывай, чего нагляделся здесь. Соври половчее,
будто дома
не застал. Кстати, мать и сестра, как они там, здоровы?.. И канарейка тоже жива?
За ужином,
наверно, не поминают меня, не бранят, но молчат только обо мне одном. А вчера я
мысленно
даже посидел у них сбоку на канапе. И за все, что я накричал тут лишнее, тоже
извини.
- Я понимаю твою глубокую боль, Вадим.
- Но чужая-то боль больнее личной!..
Похоже, Вадим собрался было обнять верного товарища, не сбежавшего, подобно
прочим,
сразу из его зачумленного вигвама, но раздумал почему-то и взамен просил скрыть
от родни
правду о его бедственном положенье. В случае чего-либо впереди объяснить
старикам гробовое
молчанье сына длительной командировкой на край света, что-нибудь вроде
Командорских
островов. Здесь чадно заметавшийся костерок на блюдце окончательно сгинул, а
потухшие
окна в доме через улицу напомнили о позднем часе. Синие сумерки сменились мглой,
и
наступил тягостный момент произнести слово нравственной поддержки
приговоренному.
На прощанье гость с былинным оптимизмом присоветовал Вадиму, с утра
пропарившись
в уютной старомосковской баньке по соседству, пренебречь неустройствами текущей
жизни,
причем сослался на вдохновенное восклицанье поэта об удачниках, посетивших сей
мир в его
минуты роковые, вознаграждаемые, неожиданно прорвалось у него, лицезрением
современных
Лаокоонов в самых причудливых ракурсировках на пределе людской выносливости. И
уже в
прихожей, шаря впотьмах дверную ручку, обронил сквозь зубы вовсе странную для
его
безупречной комсомольской репутации фразу насчет давешних Вадимовых бредней, что
преступно обелять роковые пороки своей нации, как показал суровый урок,
поставившие под
удар ее историческое существованье. Накоротке высказанные суждения того вечера
вообще
никак не вязались с обликом молчаливого глыбистого тугодума, прозванного на
факультете
трамбовкой за исключительную, внешне, идеологическую правоверность.
- Веришь ли, Ник, по голому телу от чужих ледяных пальцев холодно и щекотно
с
непривычки, вот и струсил немножко... извини! - пользуясь темнотой, объяснил
свою
настойчивость Вадим. - А может, и обойдется?
Под предлогом спешки на последний трамвай тот легко высвободил стиснутую до
боли
руку:
- А вот кабы начал ты смолоду, отцовский баловень, вроде меня тренироваться
на всякие
случайности бытия, то и все кругом стало бы тебе не только интересно, но и вовсе
нипочем. -
И уже из-за порога подал последнее наставление - после бани, хлебнув водки
вполсыта,
заспать свои печали, без чего якобы нынче не проживешь. - Не горюй, прояснится к
утру!
Прояснилось, однако, и того раньше: электричество дали в сеть, пока
спускался по
лестнице... И тотчас самому смехотворными показались пугающие страхи минувшей
встречи!
Лишь на трамвайной остановке сообразил, к примеру, о назначении встреченных
внизу двоих с
носилками, ради чего пришлось потесниться при выходе на улицу, а каретыкатафалка
почему-то у подъезда не было. И тут студента Никанора в придачу к прежним
осенило еще
одно фундаментальное открытие, что хотя световая вибрация вольфрамовой нити и
способна
лишь временно прогнать наважденья ночи, зато полное ее затухание вкупе с
родственными ей
эфемерно-коммунальными благами повергло бы всю современную цивилизацию разом в
неандертальские потемки, которых уж не рассеял бы и солнечный рассвет. Он готов
был
допустить причастность чертовщины к означенному делу: подобное в простонародье
носит
название порчи. Оговоримся, по сумме мировоззренческих показателей студента
никак нельзя
было заподозрить в обывательских суевериях. Даже изложенные в настоящем
повествовании
невероятные события, невольным свидетелем которых он все чаще становился, не
могли
сдвинуть его с позиций передового материализма. Напротив, именно они, убеждавшие
в полной
своей реальности, внушали Никанору оптимистическую уверенность, что в уже не
столь
отдаленной пятилетке, преодолевая неведомое, наука и неукрощенного дьявола
впряжет в
производительную деятельность на пользу трудящихся. Разумеется, шефа и
наставника своего,
Шатаницкого, он в тайные надежды свои не посвящал. Меж тем многие прозорливые
умы, не
только из духовенства, все упорнее объясняли ухудшение дел людских, при внешнем
процветании, тотальной деятельностью неуловимого подполья, возможно, даже
неземных
существ, поставивших целью моральный подрыв любых людских начинаний, так что все
у нас,
при наилучших даже побуждениях, стало получаться наоборот. Будучи себе на уме,
Никанор
давно разгадал в профессоре их тайного резидента. Тем более что и сам корифей
иногда, в
присутствии студента разоблачал себя неосторожными фортелями из черной магии,
видимо,
проверяя на стойкость его материалистическое мировоззрение.
Тогда же, на пути домой, весьма уместно вспомнилось Никанору, как незадолго
до
Вадимова взлета и наслышанный о начинающем трибуне, корифей высказал однажды
беглое
пожелание вступить с Вадимом в личный контакт, чтобы на почве атеистического
сотрудничества и в пику небесам провернуть одну презабавную штучку. Позже, в
силу
случившейся спешки, заведомо адский господин решил заочно сыграть с
фанфаронистым
пареньком с расчетом уже к осени привести дело к развязке в одном кремлевском
кабинете. Для
анестезии, чтобы ослепленная успехом жертва не дрогнула перед раскрывшейся под
ногами
пропастью, адскому господину ничего не стоило надломить ей рассудок в аспекте
наследственного, по о.Матвею, плача о погибели русского государства. В самом
деле, только
при посредничестве нечистой силы могла зародиться в обреченном пареньке
настолько
беспочвенная идейка, что собственно и корней-то запускать было не во что, потому
что
целиком была навеяна помянутым Шатаницким, - иначе откуда могла взяться чисто
адвокатская складность речи, не говоря уже о предметном охвате, хотя бы и
ошибочном. По
счастью, ставя на кон самую мысль человеческую, корифей, по-видимому, и сам пока
не
предвидел, как сложится игра. Забегая вперед, приоткроем в угоду нетерпеливым
мыслителям,
что призом в ней служил не кто иной, как задержавшийся в командировке ангел
Дымков.
Разумеется, небесное начальство не впустило бы его назад... да и сам не
порешился бы
возвращаться восвояси по совершении убийственного поступка, затребованного коекем
в
качестве выкупа за вызволение Вадима, игравшего роль пружинки в расставляемом
капкане,
как всего лоскутовского гнезда с Дуней во главе. На примере случайно, именно
через Вадима,
раскрывшейся ловушки для Дымкова философия получает счастливый случай убедиться,
какими исключительными средствами обеспечивается анонимность высоких игроков -
от
абсолютного беспощадства в разметке чертежа до филигранной сценарной обработки
движущих обстоятельств.
С полдороги домой фантастическое сооружение из глупых домыслов,
несостоятельное по
идейной порочности своей, стало рушиться в Никаноровой башке под влиянием
здравого
смысла. И, прежде всего, вряд ли отдел кадров упустил бы в анкетке Шатаницкого
сокрытие
своего дьявольского происхождения. Сразу заметно полегчало на душе, едва
сделанные
наблюдения стали укладываться в рамки бытовой логики. В ту пору месяца не
проходило,
чтобы очередная лавинка с ветреных олимпийских вершин не свергалась на головы
всползавших наверх по крутому склону. Любые невзгоды тех лет носили главным
образом
политический характер, возникая из соразмерных партийному стажу сомнений, спеси
или
персональных обид. Юный возраст Вадима Лоскутова позволял предсказать ему лишь
кратковременную опалу. Словом, зародившиеся было тревоги от личного общенья с
ним
постепенно таяли прямо пропорционально квадрату удаления от места происшествия,
и к концу
пути перестал замечать кое-какие необычные совпадения вроде неотлучных, несмотря
на
двойную пересадку, автобусных попутчиков.
Как всегда за городской чертой, спать в Старо-Федосееве ложились рано. По
житейской
надобности задержавшись у кладбищенских ворот, Никанор заодно полюбовался на
природу.
Поутру предпоследняя в сезоне метель припорошила отяжелевший мартовский наст, -
до
удивленья девственно и дико сияла обезлюдевшая окраина. Ни лая, ни скрежета
трамвайного не
слышалось окрест, только радиоточка, посреди пустыни, железным голосом распевала
на
столбе, что жить завтра станет вдвое веселей. Песня была та самая, вещая, что
сочилась давеча
к Вадиму в непромазанные рамы. Никанор потянулся всласть до полноты здоровья, и
впрямь
прихваченная вешним морозцем предблаговещенская ночь 1940 года была чудо как
хороша!
Вступая на крыльцо, он решил зря стариков не пугать, сославшись, будто
Вадима дома не
застал. Ввиду обычной тогда волокиты с прохождением проектов и смет необоронного
значения, можно было и не опасаться, пожалуй, срочного старо-федосеевского сноса
под
намеченный стадион Всенародной дружбы. Рисовалось более благоразумным вообще
отложить
повторный набег на Вадима до конца месяца, а тем временем, глядишь, и
мерехлюндия
порассосется у поскользнувшегося сановника. Меж тем и двух дней не прошло, как
тот сам
пожаловал к ним в домик со ставнями.
Западня
Глава I
Полностью раскрывшаяся ничтожность Вадима Лоскутова как исторической
личности
настолько очевидна для нашей целеустремленности к своему, не за горами теперь,
блистательному грядущему, социальное происхождение так порочно, а сопровождавшая
его
катастрофу националистическая идея настолько сама говорит за себя, что биография
его вряд
ли может увлечь нынешнего передового мыслителя. Совсем другое дело, если
воспринять ее
как следственный материал кое-чьей интриги против задержавшегося в служебной
командировке ангела, чтобы извлечь полезный урок для трудящихся, неверующих в
том числе,
на какие хитрости пускается иногда враг рода человеческого, в какие бы ризы ни
рядился.
Предстоит, возможно, пристальнее вникнуть в состав мнимого преступленья, на
взлете
прервавшего карьеру начинающего трибуна. По незнанию истинной кухни, некоторые
современники приписывали столь стремительное возвышение высокому и лестному,
мимоходом где-то оброненному отзыву по поводу его выступления на случившейся
юношеской
конференции, что подтверждалось, кстати, отдельным его изданием, впоследствии
уничтоженным. Похвала исходила не от самого вождя, а лишь от влиятельнейшего
соратника
его Скуднова, но и скудновское покровительство доставляло фавориту, помимо
политической
неприкосновенности и житейской благодати, подобие некоторого величия, чуть ли не
святости, - правда, не слишком долговременной. При своей аскетической
принципиальности
Вадим очень скоро стал замечать сопровождавший его всюду луч удачи. И поскольку
любой
вид тепла, даже технического, считался тогда отраженным от главного светила, то
благодарное
сознание, по склонности всего живого к ласке, естественно умножало его давнюю и
целомудренную, почти влюбленную преданность. И так как застольное или ораторское
умолчанье считалось маской злоумышления, то самый стиль эпохи повелевал выражать
свою
обязательную признательность ему, возможно, изобретательней и громче в
самозащиту от
ревнивых и бесталанных клевретов с их длинными пальцами доносной указки. Так
прямым
следствием свыше десятилетнего соревнования было узаконено к концу тридцатых
годов, что
священная особа цезаря является единственным движущим началом всему на свете -
благу
народному, радостям материнства и надеждам младенчества, вдохновенью творцов и
тружеников... словом, само имя его - первоисточник всех когда-либо одержанных
прогрессивных побед, ибо все прошлое нации и человечества - их слава и подвиги -
лишь
предысторический разбег вызревания к его подножью. К несчастью, качество лести
целиком
зависит от процентного содержания в ней низости, откуда проистекал ряд
томительных, чисто
моральных неудобств, в частности состоящее в постоянном ощущении на темени у
себя его
шершавой ладони, то ласкательной, то в явном раздражении на какую-то злосчастную
родинку,
затрудняющую ему державное оглаживание.
Все возраставшее, лишь наследственной нервозностью объяснимое ожидание, что
однажды ему раскрошат череп, и побудило Вадима на его поистине самоубийственную
попытку перевоспитать великого вождя. Косвенным средством должно было послужить
изготовленное им, по размеру небольшое и с уклоном в художество,
псевдоисторическое
сочинение, хотя не обладал для того ни нужными сведениями, ни тем более
талантом. Не
собираясь стать писателем, Вадим руководствовался бытующим в Европе мнением, что
интеллигентному человеку положено, к примеру, перевести Вергилия английскими
стихами,
равно как у нас в последние годы право излагать свои переживания в виршах и
прозе с
последующей публикацией их стало прочным завоеванием всех трудящихся. Седая
старина
избранной им эпохи, предоставляя обширное поле для фантазии, служила надежной
ширмой
для искусно вправленных намеков, кстати, тогда не возбранялось описывать
патологическое
тщеславие давнопрошедших деспотов да еще сорокавековой давности... Таким
образом,
произведение Вадима Лоскутова являлось зашифрованным посланьем властелину.
Авторский
расчет сводился к тому, что грозный адресат по прочтении его увидит себя в
зеркале
художественного образа, в чем и состоит единственный смысл литераторского
общения с
читателем, устыдится обличительного сходства фактов, ужаснется сюжетному
пророчеству и,
тронутый отвагой предостережения, обнимет его на вечную дружбу.
По завершении гражданской войны стихия социальной бури, с ходу
устремившаяся за
рубеж, порождала там равной силы потенциал противодействия. Газетная молва,
донесенья
послов и соглядатаев, раздумья над политической картой Европы, даже
простонародные
знаменья - все сводилось к неминуемому впереди столкновенью полярных идей. Судя
по
сложившейся обстановке, возглавить штурм отжившей старины предстояло тогдашнему
хозяину страны, взращенному на корнях иной породы. Как и до него, пришлых
чужеземцев на
Руси повергали в смятение чересчур скорые, со слезой льстивого умиленья овации
туземцев и
витиеватые, на византийский образец, акафисты придворной знати и челяди, самая
речь
подданных на диалекте в триста казенных слов, но пуще всего тревожная, обок с
гробницами
русских государей, полночная кремлевская тишина с жутким скрипом приоткрываемой
двери,
шорохом крадущихся шагов. Так в бессонные раздумья о назревающей схватке миров
невольно
врезались памятные картинки здешней старины вроде бунтовского, с пальбой и
матерщиной
разгула стрелецкой вольницы как раз под отблеск пылающей столицы на щеках
завоевателя в
треуголке, вздумавшего сквозь зубцы крепостной стены полюбоваться на трофей,
либо
мимоходное, на боярской пирушке усекновенье башки у подвернувшегося самозванца,
либо тут
же поблизости несчастная случайность с родным царевым дядей, чью недостающую
голову
позже отыскали на крыше соседнего здания. Сказанное позволяет предположить, что
всевластный повелитель страны пребывал там пожизненным узником среди бескрайней
пустыни своего царственного одиночества.
Апофеоз всемирной славы ожидал героя, которому удалось бы воплотить в
реальность
давнюю мечту людей о всеобщем счастье. Ситуация несколько осложнялась тем, что
задуманная перестройка человечества по необходимости глубинного вторжения в
генетические
тайники нашего естества являлась скорее биологической, нежели социальной, и
потому
представлялась бессмысленной без воспитательной обработки длительностью века в
полтора, в
свою очередь немыслимой по лимиту оставшейся жизни великого вождя и отсутствию
достойного ему преемника с такой же диктаторской хваткой. Впрочем, как все
восточные
властелины, он не терпел соперничества, считая противника личным врагом, а по
собственной
его обмолвке в кругу друзей, у мужчины нет лучшей услады, чем мщенье врагу. У
достигшего
абсолютной власти ночным советником становится подозрение. В лупу бессонницы
всякая
мелочь тогда - смущенный взгляд, замедленный ответ, досадная обмолвка, даже
проблеск ума
- буквально все чудится властелину уликой вызревающего заговора. И в самом деле,
в
помысле творимые злодеяния всегда оперативней и хитрей совершаемого в
действительности.
Здравый смысл вынуждал завершить дело в наикратчайшие ударные сроки, желательно
при
жизни, чтобы самому триумфально вступить в страну обетованную. Однако скоростная
такого
рода операция была чревата судорогой сопротивленья, запросто способной
разразиться той
самой российской внезапностью. И так как за всеми было не уследить, то, образно
говоря,
...Закладка в соц.сетях
