Жанр: Драма
Нашествие
...м делам.
О л ь г а. Ничего, подождут.
А н н а Н и к о л а е в н а ушла.
Т а л а н о в. Что у тебя в школе, Ольга?
О л ь г а (Почти беспечно). Как всегда, мама оказалась права. Из
ребят никто не явился. (Она вышла, взяла хлеб со стола.) Ужасно
проголодалась.
Т а л а н о в. Что же ты делала в школе?
О л ь г а. Заглянула в класс. Пустой, неприбранный... И только
сквозняк Африку на стенке шевелит. Там окно разбито.
Т а л а н о в. Одно разбито... или несколько?
Опустив руку с хлебом, Ольга пристально смотрит на отца.
Мы жили дружно, Оля. И у тебя никогда не было от нас секретов. Но вот
приходят испытания, и ты выдумываешь разбитое окно... и целую Африку, как
могильный камень, нагромождаешь на нашу дружбу. Ты рассеянная. Ты даже не
заметила, что школа-то сгорела, Оля.
О л ь г а (ловя руки отца). Милый, я не могла иначе. Я не имею права.
Ты же сам требуешь, чтоб я дралась с ними... мысленно требуешь. Кого же мы
— Федора туда пошлем? (Нежно и горько.) И я уже не твоя, папа. И если
пожалеешь меня — уйду. (И сквозь слезы еще неизвестная Таланову нотка
зазвучала в ее голосе.) Ах, как я ненавижу их... Речь их, походку, все. Мы
им дадим, мы им дадим урок скромности! И если пушек не станет и ногти
сорвут, пусть кровь моя станет ядом для тех, кто в ней промочит ноги!
Т а л а н о в. Вот ты какая выросла у меня. Но разве я упрекаю или
отговариваю тебя, Ольга, Оленька!
О л ь г а. И не бойся за меня. Я сильная... и страшная сейчас. В
чужую жалобу не поверю, но и сама не пожалуюсь.
Т а л а н о в. Вытри слезы, мать увидит. Я пока взгляну, что она, а
ты прими своих гостей. (С полдороги, не обернувшись.) Фаюнин обмолвился,
что вечером намечается облава. Так что, если соберешься в школу...
О л ь г а (без выражения). Спасибо. Я буду осторожна.
О т е ц ушел. Ольга отворила дверь на кухню. Она не произносит ни слова.
Так же молча входят: Е г о р о в, рябоватый, в крестьянском армяке, и
другой, тощий, с живыми черными глазами, — Т а т а р о в, в перешитом из
шинели пальтишке. Говорят быстро, негромко, без ударений и стоя.
Кто из вас придумал назваться школьными работниками? На себя-то
посмотрите! А что в доме живет врач и вы могли порознь прийти к нему на
прием, это и в голову не пришло?
Т а т а р о в. Верно. Сноровки еще нет. Учимся, Ольга Ивановна.
Е г о р о в. Ничего. Ненависть научит. Мужики-то как порох стали,
только спичку поднесть. (Передавая сверток в мешковине.) Старик Шарапов
велел свининки Ивану Тихоновичу передать: жену лечил у него... Видела
Андрея?
О л ь г а. Да. Он очень недоволен. В Прудках разбили колунами
сельскохозяйственные машины. Зачем? В Германию увезут или стрелять из
молотилок станут? Паника. А в Ратном пшеницу семенную пожгли. Прятать
нужно было.
Е г о р о в. Не успели, Ольга Ивановна.
Т а т а р о в (зло). А свою успели?
О л ь г а. И все забывают непрерывность действия. Чтоб каждую минуту
чувствовали нас. Выбывает один — немедля, с тем же именем заменять другим.
Партизан не умирает... Это — гнев народа!
Дверь распахнулась. Ничего не понять сперва: шум, плач, чей-то востренький
смешок. Не замечая посторонних, вбежала А н н а Н и к о л а е в н а.
А н н а Н и к о л а е в н а. Быстро, дай что-нибудь теплое... юбку,
одеяло, все равно!
О л ь г а. Что случилось? С папой? Ты вся дрожишь, мама.
С силой, непривычной для женщины, А н н а Н и к о л а е в н а выдернула
из-под кровати чемодан Ольги и наспех выхватывает вещи. Ольга выглянула в
прихожую.
Она под машину попала, мама?
А н н а Н и к о л а е в н а (убегая с ворохом вещей). Самовар
поставь... и корыто железное из чулана сюда!
О л ь г а (гостям). На кухню. Там договорим.
Е г о р о в и О л ь г а уходят. Татаров задержался: ему видна прихожая.
По его посуровевшему лицу можно прочесть о происходящем там.
Г о л о с Т а л а н о в а. Я подержу под руки пока... Освободи
диван, Демидьевна!
Г о л о с А н н ы Н и к о л а е в н ы. Ничего, милочка, ничего.
Здесь их нету... успокойся.
Пятясь и не сводя глаз с Аниски, которую сейчас введут в комнаты,
появляется Д е м и д ь е в н а.
Д е м и д ь е в н а (причитая). Махонькая ты моя, зве-ез-дочка,
потушили тебя злые во-ороги...
Горе ее бесконечно.
Картина вторая
И вот переселение состоялось. Теперь жилище Таланова ограничено пределами
одной комнаты, заваленной вещами: еще не успели разобраться. Вдоль стен
наспех расставлены кровати: одна из них, видимо, спрятана за ширмой.
Веселенькая ситцевая занавеска протянута от шкафа к окну, закрытому
фанерой. В углу, рядом со всякой хозяйственно-обиходной мелочью — щетка,
самовар, еще не прибитая вешалка, — стоит разбитый, вверх ногами, портрет
мальчика Феди. Поздний, по военному времени, час. У Фаюнина передвигают
мебель, натирают полы: торопятся устроиться до ночи... Только что
закончилось чаепитие на новом месте. Присев на тюк возле стола, А н н а
Н и к о л а е в н а моет посуду. Т а л а н о в склонился над книжкой
журнала.
Т а л а н о в (откладывая книгу). Так рождается новая область
медицины: детская полевая хирургия!
С фаюнинской половины слышен визгливый голос Кокорышкина:
Краем, краем
заноси... Люстра, люстра! В ноги надо смотреть...
Треск мебели, жалобный
звон хрустальных подвесок, что-то упало и покатилось.
Мильонная вещь,
деревенщина!
Какой-то огромный предмет протаскивают за открытой дверью. В
жилетке, с перекошенным лицом, влетает, обмахиваясь картинкой,
К о к о р ы ш к и н, произносит:
Упарят они меня нынче. Откажуся,
откажусь... Капусту стану садить!
— и исчезает. Таланов идет закрыть
дверь, но и после сюда сочится брань и скрежет; кажется, нечистая сила
переставляет там стены с места на место, а на матовом стекле появляются
размахивающие руками силуэты и тени фантомов, занятых благоустроением
фаюнинского уголка.
Помяни мое слово: съест Фаюнина наш Кокорышкин. В гору пошел!.. Ну, спать
пора, Аня, поздно.
А н н а Н и к о л а е в н а. Надо еще Ольги дождаться. (Вдруг.) Как
ты думаешь, зачем сюда приехал Федор?
Т а л а н о в. Не надо о нем, Аня. Мы похоронили его еще тогда, три
года назад.
А н н а Н и к о л а е в н а. Да (обычным голосом). Не пора давать
лекарство?
Т а л а н о в. Через десять минут.
А н н а Н и к о л а е в н а. Через десять минут уже нельзя ходить по
улицам, а Ольги еще нет.
Т а л а н о в. Открыла бы дверь на всякий случай.
А н н а Н и к о л а е в н а. У нее есть ключ.
На кухне хлопнула дверь.
Легка на помине.
Рванув на себя дверь, вся в снегу вошла О л ь г а. Стоя к родителям
спиной, она отряхивает шубку за порогом. Так удается ей скрыть одышку от
долгого бега.
О л ь г а (еле переводя дыхание). Кажется... я опять опоздала к чаю?
А н н а Н и к о л а е в н а. Чайник еще горячий. Пей. Что на улице?
О л ь г а. Снег идет... вьюга. По двору на ощупь шла.
На стекле сгущается силуэт К о к о р ы ш к и н а, потом входит он сам.
Ольга делает вид, что не замечает его.
Жалко часовых в такую ночь!.. Вам что-нибудь нужно, Семен Ильич?
К о к о р ы ш к и н. Метелочки у вас не найдется? Пыль обмести.
О л ь г а. Конечно. (Она подает ему щетку.) И вообще, если что-нибудь
потребуется... Устраиваетесь?
К о к о р ы ш к и н. Расставляемся. Все фаюнинские вещи разыскал.
Стол письменный в исполкоме, буфет из детских яслей вырвал... Бесстрашно
по улицам ходите, Ольга Ивановна!
О л ь г а. О, у меня еще семь минут в запасе, Семен Ильич.
Голос Фаюнина:
Семи-он!
К о к о р ы ш к и н. Несу-у... (Проникновенно и с намеком.) Ну, на
новом-то месте приснись жених невесте! (Он побежал.)
Ольга прикрывает за ним дверь.
А н н а Н и к о л а е в н а. Я даже не знала, что его зовут Семен
Ильич. Что же ты стоишь? Садись, пей чай, раз пришла.
О л ь г а (неуверенно). Видишь ли... я не одна пришла. Такое
совпадение, знаешь. Я уже во двор входила, гляжу, а он бежит...
Т а л а н о в. Кто бежит?
О л ь г а. Ну, этот, как его... Колесников! А с угла патрульные
появились. Я его впустила...
Родители не смотрят друг на друга: каждый порознь боится выдать, что знает
об Ольге.
Он уйдет, если нельзя. Он минут через шесть... или десять... уйдет.
Т а л а н о в. Так зови его. Где же он сам-то?
О л ь г а. Видишь ли, он ранен немножко. Пуля случайно задела.
Пустяки, плечо...
Т а л а н о в быстро уходит на кухню.
Мамочка, ничего не будет. Папа перевяжет ему, и он уйдет... домой. Я так
прямо ему и сказала... Он понимает.
А н н а Н и к о л а е в н а. Посмотри мне в глаза, Оля. (Она
приподняла за подбородок ее опущенную голову.) Ты у нас смелая и честная
девочка, но ты... последняя. Федор не вернется. Отец стар. Несчастье убьет
его.
Ольга порывисто целует ее в лоб. Т а л а н о в впускает
К о л е с н и к о в а. Он в той же меховой, уже потрепанной куртке,
небритый, рука бессильно висит вдоль тела.
О л ь г а. Что с ним?
Т а л а н о в. Сейчас посмотрим. Оля, воду и тазик. За ширму. Стань у
двери, Анна.
Беззвучная стремительная суета. Все на своих местах.
Пройдите сюда, на кровать.
К о л е с н и к о в (идя за ширму). Как нескладно все получилось. И
спать вам не даю, да и нагрянуть за мною могут. Снег бы не подвел!
Т а л а н о в. Придумаем что-нибудь. Снимайте ваш камзол. (Уходит
следом за Колесниковым.)
Сцена пуста. Дальнейший разговор происходит за ширмой. Льется и булькает
вода. Таланов моет руки.
Снимите совсем. Помоги, Ольга. Не торопитесь, вытяните руку...
Треск разрываемой ткани.
Здесь больно?
К о л е с н и к о в. Немножко... Тоже нет, только ноет. А как странно
все это, Иван Тихонович! (Его интонация меняется в зависимости от степени
боли при перевязке раны.) Я говорю, как странно: восемь лет мы работали с
вами вместе. Я вам сметы больничные резал, дров в меру не давал, на
заседаниях бранились. Жили рядом...
Он замолк. Упали ножницы.
Т а л а н о в. Спирт. Потерпите, сейчас закончим. Выше, выше... Бинт.
Потом из молчания снова возникает голос Колесникова.
К о л е с н и к о в. И за все время ни разу не поговорили по душам. А
ведь есть о чем. Нет, теперь не больно... И сколько таких неопознанных
друзей у нас в стране...
Т а л а н о в. Пока все. Утром еще посмотрим. Где мы его положим.
Аня?
Та не успевает ответить. Резкий и властный стук в раму окна. Смятенье. С
усилием натаскивая на себя куртку, Колесников первым выходит из-за ширмы.
К о л е с н и к о в. Это за мной. Вот и вас-то подвел. (Идет к
выходу.) Я встречу их во дворе. Сразу тушите свет — и спать.
А н н а Н и к о л а е в н а. Оставайтесь здесь.
К о л е с н и к о в. Они будут стрелять... Да и я так, запросто, им
не дамся.
А н н а Н и к о л а е в н а уходит, сделав знак молчать. Текут
томительные минуты. От Фаюнина несется игривая музычка: музыкальный ящик
аристон. На кухне голоса. Колесников отступает за ширму. Обессилевшая,
хотя опасность миновала, А н н а Н и к о л а е в н а пропускает в
комнату Ф е д о р а. Он щурится после ночи, из которой пришел: непонятный,
темный, тяжелый. Усики сбриты. Позже создается впечатление, что он
немножко пьян.
А н н а Н и к о л а е в н а. А мы уж спать собрались, Федя.
Ф е д о р. Я так, мимоходом зашел. Тоже пора бай-бай: уста-ал.
(Садится, потягиваясь и не замечая, что все стоят и терпеливо ждут его
ухода.) Деревни кругом полыхают. Снег ро-озовый летит, и в нем патрули
штыками шарят. (С зевком.) Облава! (Подмигнул Ольге.) А я знаю, по ком
рыщут... Найдут, черта с два! Он глядит где-нибудь из щелочки и
ухмыляется. Бравый товарищ, я бы взял в компанию такого.
О л ь г а. А сам-то как же прошел? У тебя ночной пропуск есть?!
Ф е д о р. У меня в каждом заборе пропуск. (Задиристо.) Стрельнули
бы, так и у меня есть. (Хлопнув по карману.) Пуля за пулю, баш на баш.
Т а л а н о в. Выдали, что ли... оружие-то?
Ф е д о р. Из земли вырыл, товарищ завещал. (И только теперь заметив
обступившую его выжидательную тишину, поднимается.) Я ведь, собственно, по
делу. У вас выпить чего-нибудь не найдется? Иззяб весь.
Т а л а н о в. Странно, Федор. Русские деревни горят кольцом, а тебе
холодно. Зашел бы да и погрелся у головешек... (Резко.) Нет у нас водки,
Федор.
Ф е д о р. У доктора да нету... Смешно!
О л ь г а (примирительно). Я на днях зарплату получила. (У нее все
падает из сумочки при этом от спешки.) Возьми, купи себе... только там,
там...
А н н а Н и к о л а е в н а. Убери свои деньги, Ольга. (И вдруг,
сорвавшимся голосом.) Подлец... как тебе не стыдно! Волки, убийцы в дом
твой ворвались, девочек распинают, старух на перекладину тащат... а ты
пьяный-пьяный приходишь к отцу. Ты уже испугался, испугался их, бездомный
бродяга? (Мужу.) Он трус, трус...
Т а л а н о в (дочери). Уведи на кухню. Фаюнин услышит.
О л ь г а. Мама, пойдем, мамочка. Там, за печкой, поплачешь. (Беря ее
под руку.) Он сейчас уйдет. Осталось же в нем хоть немножко сердца. Он
уйдет...
А н н а Н и к о л а е в н а. Бог его накажет... пусть бог его
накажет!
О л ь г а увела плачущую. Федор выдерживает пристальный взгляд отца.
Ф е д о р. И опять сорвалось. Вот три дня мотаюсь по городу... и все
додумать не умею. Сто мильонов разве меньше, чем я?.. Мелькнет ниточка и
рвется. Озяб я... Дай мне лекарство, отец, чтоб спалило все внутри... Дай!
Т а л а н о в (не сразу). Хорошо, я дам тебе лекарство, сильней
которого нет на свете.
Ф е д о р (хрипло). Сейчас дай.
Т а л а н о в. Сейчас дам. Выпей его залпом, если сможешь.
Он неторопливо отдергивает веселенькую занавесочку. Сперва и не поймешь, в
чем дело. Сгорбясь, сидит Д е м и д ь е в н а, поглаживая кого-то,
лежащего на кровати и накрытого почти с головой. Из-под одеяла
посверкивают горячечные точечные зрачки.
Можно к вам, Демидьевна?.. Не задремала?
Д е м и д ь е в н а. Не может. (С глухой мужицкой лаской.) Спи ты,
касатка. Спи ты, яблонька моя полевая. Спи...
Т а л а н о в. Вот тебе лекарство, Федор. Оно на человечьей крови
замешано.
Ф е д о р (почти спокойно). Кто же это?
Т а л а н о в. Ты видал ее у нас. Смешную Аниску помнишь? Она. Ей
пятнадцать. Их было много... рыжих, беспощадных. Твоя мать нашла ее уже на
дровах, в сарае. Всю в занозах.
Д е м и д ь е в н а. Была смешная, да и ни смешиночки в ей не
осталося.
А н и с к а (высвободив голову и каким-то дрожким, пылающим голосом).
Ска-азку давай... баушка. Где ты, где?
Д е м и д ь е в н а. Тут я, тут, яблонька. (Напевно и меланхолично.)
И вот, махонька моя, лишь успел он вымолвить свое прошение, глянь — идут к
нему полем четыре великих мастера. За руки держутся, голова в облаках.
Один в сером, другой в полосатом пальте, в белом третей, а четвертый в
черном. Ветер, дождь, мороз-воевода...
А н и с к а (с проблеском сознанья). А в черном-то кто же... баушка?
Д е м и д ь е в н а. А в черном пальте — солнышко. В черном-то, чтоб
ему ненароком не спалить чего. Оно куда и полюбовно глянет, а там огонь
бурлит.
Аниска заулыбалась, довольная, поднялась на локте. Демидьевна откидывает
со лба ее волосы.
И пошла меж их дружная работа. Ветер пыхтит — дорожки подметает, дожжик
рощу моет, а солнышко радугу над воротами меелким гвоздичком
приколачивает...
Ф е д о р (грубовато, тронув Демидьевну за плечо). А ну, пусти меня
посидеть близ нее, нянька.
Демидьевна смотрит на Таланова, тот разрешительно кивает.
Т а л а н о в (вполголоса). Приподними ее немножко.
Д е м и д ь е в н а. Подымайся, звездочка. Ты его не бойсь. Это сынок
хозяйский, Федор Иваныч. Он тебе пряничек преподнесет.
Безотрывно, опершись локтем в колено, Федор смотрит в горящие глаза
Аниски.
Ф е д о р. Есть у ней кто-нибудь из родни-то?
Д е м и д ь е в н а. Были. Были у ей и браты, соколиной рати. Один-то
убит, в десантной части. А другой и пононче бессонно бьется. Танкист он
подмосковный. Одна я у ей тута. А и самоё — утресь завязало в узелок, и
развязаться не могу...
Ф е д о р (в самые глаза). Здравствуй, Аниска.
В лице Аниски родится ужас.
А н и с к а. Ой, беги, беги... они тебя за шею повесят, беги-и!
Она бессильно отваливается к стене. Федор поднимается, разминаясь.
Ф е д о р. Хватит мне, пожалуй. Уж больно жжет...
Д е м и д ь е в н а (Таланову). Спиночку-то еиную не показать ему?
Спиночка-то вся сургучом закапана. (Решительно Аниске.) Сыми, давай,
рубашечку-то, чернавушка. Пускай Федор Иванович посмотрит. Он из
путешествия воротился, еще не знает...
И вот начала было приподымать розовую, с прошивками, Ольгину сорочку, но
Таланов остановил ее, а Федор уже отошел.
Т а л а н о в (поверх уже задернутой занавески). Лекарство пора,
Демидьевна... Вот и все, Федор. Ну, спать нам тебя положить негде, а уж
ночь во дворе...
Ф е д о р (смотря на свой портрет). Слушай... у тебя здесь никого
нет?
Т а л а н о в. За дверью — Фаюнин, а здесь — нет. А что?
Ф е д о р. Поцелуй меня, отец. В лоб. Вперед и за все разом
поцелуй... Можешь?
Таланов криво усмехнулся на непонятную просьбу сына. Вернулась на
цыпочках О л ь г а. И вдруг оказывается, сами того не замечая, все
смотрят на один и тот же предмет: тазик с ярко-красными бинтами после
перевязки. Ольга делает прерывистое движение убрать таз, и это выдает
тайну. Сдержанное лукавство проступает в лице Федора. Зайдя сбоку, он
сильным и неожиданным движением сдвигает ширму гармоникой. Там стоит
Колесников.
Э, да у вас тут совсем лазарет. Комплект!.. Ну, как, приятно стоять за
ширмой?
О л ь г а. Понимаешь, он случайно вывихнул руку, и вот...
Ф е д о р (насмешливо). Не вижу смысла скрывать... что к врачу на
прием зашел такой знаменитый человек. (В лицо.) А за вас большой приз
назначили, гражданин Колесников.
К о л е с н и к о в. Мне это известно, гражданин Таланов.
Ф е д о р. И все-таки за тебя — мало. Я бы вдесятеро дал. (Четко и не
без вызова.) Вникни, старик, в мои душевные переливы. Сейчас я пойду из
этого дома вон. Пока не выгнали. Никаких поручений мне не дашь?.. Могу
что-нибудь твоим передать, а?
К о л е с н и к о в. Да видишь-ли... нечего мне передавать. Да и
некому.
Ф е д о р. Та-ак, понятно. Как говорится в романах: и он удалился,
низко опустив голову. Зря зашел, наследил только. (Наклоняясь к ногам.) Вы
чего тут наделали в благородном семействе? Пошли вон!
И действительно, создается впечатление, что это устыженные ноги торопятся
вынести его из дома. Все тревожно провожают его взглядом: какую решимость
уносит он под этим шутовством? Ольга, не выдержав, рванулась вслед.
О л ь г а (вдогонку). Большие деньги можешь заработать одним ударом!
(И сразу ослабев.) Он все любовь переживает, шут гороховый.
Он обернулся на эту пощечину. Высоко приподняв одну бровь, он обводит всех
почти смеющимися глазами. Потом резкий поворот, рывок в дверь, что то
упало на кухне, — и молчание.
(Презрительно.) Любовь переживает...
Т а л а н о в. Это ты зря сделала, Ольга. Теперь, я боюсь, вам
придется быстро уходить отсюда, Андрей Петрович.
Колесников двигается к выходу. На пороге его останавливает А н н а
Н и к о л а е в н а.
Выпусти Андрея Петровича.
А н н а Н и к о л а е в н а (шепотом). Нельзя. Во дворе какой-то
человек стоит. В шляпенке. Мычит и весь дрожит при этом.
Т а л а н о в. Может, больной ко мне?
А н н а Н и к о л а е в н а. Какие же теперь больные! Не думаю.
О л ь г а. Как же Федор-то ушел в таком случае?
А н н а Н и к о л а е в н а. Значит, не Федор ему нужен.
Двустворчатая дверь торжественно открывается. В одной жилетке, с
приятностью в лице, в упоении от достигнутого могущества, входит
Ф а ю н и н. Сзади, с подносом, на котором позванивают налитые бокалы,
семенит К о к о р ы ш к и н. Шустренькая мелодия сопровождает это
парадное шествие.
Ф а ю н и н. Виноват. Хотел начерно новосельишко справить... Да у вас
гости, оказывается?
Выхода нет. Точно в воду бросаясь, Анна Николаевна делает шаг вперед.
А н н а Н и к о л а е в н а (про Колесникова). Гости и радость,
Николай Сергеевич. Только что сын к нам воротился.
Т а л а н о в. Через фронт пробирался. И, как видите, пулей его
оттуда проводили.
О л ь г а. Знакомьтесь. Федор Таланов. А это градоправитель наш,
Фаюнин.
Церемонный поклон, Кокорышкин подслеповато и безучастно смотрит в сторону.
К о л е с н и к о в. Простите, не могу подать вам руки.
Ф а ю н и н. Много и еще издалека наслышан о вас. Присоединяйтесь!
Все разбирают бокалы. У Кокорышкина дрожат руки, стекло позванивает.
Возьми и себе бокалишко да поздравь с возвращением молодого человека,
муха.
Не спеша Кокорышкин ставит поднос на стол, выбирает бокал пополнее.
К о к о р ы ш к и н. Добро пожаловать... Федор Иваныч!
Все смущены. Кажется, Кокорышкин и сам понял свою оговорку — завертелся,
заюлил. И, может быть, это только танец его сокровенного ликованья.
О л ь г а. Забудьте вы эти слова, Семен Ильич. Попадете вы в историю!
Все смеются над смущением Кокорышкина.
Ф а ю н и н. Он теперь и наяву бредит: тайну бы раскрыть... (Поднимая
бокал.) Ну, будем радехоньки!
Действие третье
Та же, что и вначале, комната Таланова, теперь улучшенная и дополненная во
вкусе нового жильца: ковры, пальма, аристон, солидная мебель, вернувшаяся
по мановению старинного ее владельца. Длинный, уже накрытый стол
пересекает сцену по диагонали. К нему приставлены стулья — много, по числу
ожидаемых гостей. На переднем плане высокое, спинкой к рампе, кресло для
Виббеля. Кривой и волосатый о ф и ц и а н т, весь в белом, завершает
приготовления к новоселью. Сам Ф а ю н и н, в золотых очках и дымя
сигарой в отставленной руке, подписывает у столика бумаги, подаваемые
К о к о р ы ш к и н ы м. Тот уже побрит, приодет, в воротничке, как у
Фаюнина, даже как будто немножко поправился. День клонится к вечеру. На
месте Фединой фотографии висит меньшего размера портрет человека с
крохотными усиками и как бы мокрой прядью через лоб. Разговаривая, все
часто на него поглядывают.
К о к о р ы ш к и н. И еще одну, Николай Сергеич.
Ф а ю н и н. Что-то мне, братец, голову от твоих бумаг заломило.
К о к о р ы ш к и н. Государственное дело только с непривычки
утомляет. А как обмахаешься, так и ничего. (Подавая следующую.) О сокрытии
от германских властей пригодного для них имущества. Не беспокойтесь, сам
Шпурре составлял-с!
Фаюнин подписывает.
И последнюю, Николай Сергеич. (Злорадствуя чему-то.) При мне господин
Федотов, начальник полиции, от Шпурре выходили. Утирали платком красное
лицо. Видимо, получивши личное внушение. От собственной, господина Шпурре,
руки... Плохо Андрея ловит-с! (Подавая бумагу.) О расстреле за укрытие лиц
партизанской принадлежности.
Ф а ю н и н (беря бумагу). Что с облавой?
К о к о р ы ш к и н. Осьмнадцать душ с половиной. Один — мальчишечка.
Из них, полагают, двое соприкосновенны шайке помянутого Андрея.
Ф а ю н и н. Эх, его бы самого хоть пальчиком коснуться.
К о к о р ы ш к и н (тихо и внятно). Это можно-с, Николай Сергеич.
Выронив бумагу на колени, Фаюнин уставился в него поверх очков. Кокорышкин
многозначительно косится на официанта.
Ф а ю н и н. Слетай, ангелок, проведай там телятину. Не готова ли!
О ф и ц и а н т уносится на талановскую половину.
К о к о р ы ш к и н. Есть у меня один приятель... да дорого просит.
Ф а ю н и н. Ну!
К о к о р ы ш к и н. Смеяться станете!.. Имея довоенный еще позыв к
политической деятельности, а также стремление искать и находить... Словом,
поскольку господина Федотова теперь турнут за непригодность.
Ф а ю н и н (сообразив). В начальники метит твой приятель? Да он в
своем уме? Это же к самому дракону в пасть лезть. Его сам Виббель
трясется. Да ты сам-то видал Шпурре хоть раз?
К о к о р ы ш к и н (благоговейно вдыхая воздух). Уму непостижимо.
Сила!
Ф а ю н и н. Деньги же дают, муха.
К о к о р ы ш к и н. Я с ним и так и сяк, — отказывается. Деньги,
говорит, есть условный знак мирного времени. Теперь ничего на них не
укупишь, а после взятия Москвы другие выпустят.
Ф а ю н и н. Еще когда выпустят-то! За Москвой-то еще Волга. А за ней
Урал лежит в шубе снеговой. А еще дале — Сибирь, с речищами, с лесищами. А
уж позади ее и невесть что! Только сполохи шатаются... Россия — это, брат,
такой пирог, что чем боле его ешь, тем боле остается!
Кокорышкин пожал плечами: дескать, мое дело сторона.
Ты выуди адресок-то, да и обмани.
К о к о р ы ш к и н. Эх, Николай Сергеич! Нонче еще три солдатика
задобропожаловали. Может, и сейчас заготовка на завтра идет. А ведь за это
с градского голо
...Закладка в соц.сетях
