Жанр: Драма
В разгаре лета. Одна ночь. Капли дождя.
...ет меня. Подозревать меня, человека, который хочет Хельги только хорошего!
Я хочу быть ей добрым братом, и больше ничего. Я чуть не начал убеждать Тумме,
что меня ему опасаться нечего. Уж кто-кто ее обидит, но только не я. Но я
вовремя спохватываюсь. Таавет не понял бы меня. Да и какое впечатление произвел
бы на вас человек, который ни с того ни с сего начинает вам доказывать, что не
собирается причинять никакого зла ни вашей дочери, ни дочери ваших добрых
друзей. Вы сочли бы его или хитрецом, или дурнем, а в глазах Таавета Тумме мне
не хотелось бы выглядеть ни тем, ни другим.
Вечером проходит слух, что скоро нам предстоит настоящее боевое задание.
Наверно, нас пошлют на фронт.
Мы мчимся по городу.
Мне кажется, что на улицах Таллина гораздо меньше людей и машин, чем раньше.
Большинство рабочих и служащих копают окопы и противотанковые рвы на окраинах. В
центре людей побольше, но и здесь не увидишь прежней толчеи. Поглядев с Тынисмяэ
на Пяр-нуское шоссе, я не увидел ни одной машины, ни одной пролетки, даже
трамваи не гремели. Только по тротуару торопливо шли прохожие.
Как бы мне хотелось, чтобы на улицах было полно машин и пешеходов! Чтобы все
оставалось таким же, как месяц назад. Чтобы война так и не наложила печать на
мой родной город.
Мы торопимся. Нам надо догнать два взвода из своей роты, которые час назад
уехали с Мустамяэ на автобусах по направлению к Пярну. Мы, то есть Коп-лимяэ и
я, отстали. Мы должны были бы лихо мчаться на мотоцикле, впереди всех, но вряд
ли мы вообще их догоним раньше чем через час-полтора. Отстали мы из-за глупой
случайности.
За час до выезда командир роты Мюркмаа послал меня с какими-то бумагами в штаб
батальона, приказав вернуться вовремя. Зная Коплимяэ и его умение ездить, я не
сомневался, что мы уложимся в назначенный срок. От Мустамяэ, где теперь занимает
оборону наша рота, до города нет и десяти километров. А если дать Коплимяэ волю,
он будет нестись как угорелый.
Однако все обернулось иначе.
Мы думали, что выбрали самую верную дорогу. С Мустамяэ мы поднялись возле
рыночного здания в Нымме на Пярнуское шоссе и потом, дав полный газ, помчались
через Рахумяэ, по виражам Ярве и Халлива-на в город, где сразу после
железнодорожного переезда свернули на улицу Койду. Быть может, по низу, по Кадакаскому
и Палдисскому шоссе, ехать было бы прямее, и днем мы наверняка поехали
бы этим путем, но ночью, в темноте, нам не захотелось добираться до порядочных
мостовых по всем этим ухабам.
На улице Койду нас остановил флотский патруль. Едва мотоцикл затормозил, как
один из матросов подскочил к Коплимяэ и содрал с его плеч погоны. Точно так же,
не говоря ни слова, с нас обоих сорвали карабины и лишь после этого спросили,
кто мы такие.
Опять вся беда была в том, что я не умею говорить по-русски, да и Коплимяэ по
этой части не намного меня умнее. Что поделаешь? Когда мы ходили в школу,
русскому не учили. Но мы все-таки поняли, что они спрашивали у нас, и я
вызывающе ответил им: "Истребительный батальон". Честное слово, с каждой
секундой я начинал все больше выходить из себя. За кого они нас принимают! Но
тут мне вспомнился Сергей Архипович, и я призвал себя к порядку. У меня даже
возникло какое-то теплое чувство к этим не в меру бдительным матросам, и я
дружелюбно им улыбнулся.
- Пароль?
- Русалка.
- Документы?
Коплимяэ, который без конца носится на своем мотоцикле, предъявил удостоверение,
в котором было написано черным по белому, по-русски и по-эстонски, что мотоцикл
номер такой-то принадлежит истребительному батальону и что водителем его
является боец Коплимяэ Ильмар Карлович. А я протянул свой комсомольский билет.
Матросы осветили фонариками наши бумаги, переговорили о чем-то между собой,
после чего один из них сел за спину Коплимяэ, а другой ко мне на колени в
коляску. Махнув рукой вперед, они скомандовали:
- Давай!
Коплимяэ завел мотор, и мы поехали.
Третий матрос, у которого осталось наше оружие, пошел следом за нами пешком.
Черт подери, наивные они были ребята! Если бы мы в самом деле были бандитами, за
которых они нас приняли из-за погон Коплимяэ, то им пришлось бы плохо. Плевое
усилие, и сидящий у меня на коленях матрос оказался бы на булыжниках, а уж
вдвоем мы управились бы и с другим. И наверняка бы удрали.
Вскоре нам скомандовали "стоп", и мы прекрасно поняли эту команду. Коплимяэ
моментально затормозил.
Сидевший на мне матрос выскочил, подбежал к светло-зеленому дому, сунул пальцы в
рот и свистнул. На свист открылось окно на втором этаже, из которого высунулся
человек в форме моряка. Человек этот мигом спустился. Взгляд мой еще раз
скользнул по открытому окну, и все стало ясно: из-за гардины за нами следила
светловолосая девушка.
Старшина - вызванный сверху моряк носил нашивки старшины - снова проверил наши
документы, спросил пароль и с подозрением взглянул на плечи Коплимяэ, на которых
еще видны были следы погон.
Я и ему улыбнулся дружески И сказал "истребительный батальон", но лицо его при
этом не изменилось. И тут я сделал ошибку, решив немножко поддеть этих не в меру
бдительных парней (они ведь были немногим старше нас!). Я двинул Коплимяэ локтем
в бок, кивнул головой в сторону открытого окна и пошутил про матросов:
проворные, дескать, ребята.
Поведение мое явно обозлило старшину, потому что он официальным тоном приказал
матросу отвести нас в комендатуру. Уж я-то понял, что означает слово
"комендатура", он повторил несколько раз.
В комендатуре все разрешилось мигом. Наши бумаги и объяснения (мы оба с
Коплимяэ, как могли, лепетали по-русски) вызвали доверие у дежурного, у нас
попросили извинения и сказали, что мы можем ехать куда хотим.
Но на получение обратно оружия тоже ушел добрый час. Никак не могли найти
Петьку, у которого остались наши карабины. Конвоиры снова свистели возле того же
дома, но на этот раз окно оставалось закрытым.
Нам пришлось опять помчаться в комендатуру, куда наконец явился Петька с нашими
карабинами.
Так что в штаб батальона мы добрались только без четверти семь. Там у нас тоже
ушло больше времени, чем мы надеялись. Сначала я не мог найти начальника штаба.
Коплимяэ, без конца подгонявший меня, посоветовал вручить прямо дежурному тот
рапорт или донесение, которое нам дал Мюркмаа, но я напомнил ему, что нам
приказали передать бумаги лично начальнику штаба.
Мне повезло. Как раз когда я уладил все дела с начальником штаба, мне
встретилась Хельги.
- Здравствуй! - сказал я ей радостно. "
- Здравствуй!
Она улыбнулась, и на душе у меня стало чертовски хорошо.
Мы разговаривали минут пять или даже немножко дольше. Коплимяэ и подмигиваниями
и жестами торопил меня, но я делал вид, что не понимаю его знаков. Лишь после
того, как Хельги сообщила, что она должна дать лекарство одному больному с
высокой температурой, я решился уйти.
- Ваша рота сегодня выезжает? - спросила напоследок Хельги.
- Уже выехала. Мы с Коплимяэ должны их догнать.
- Счастливого пути!
- Спасибо! До свидания!
- Будь осторожен, братец! - крикнула она мне вслед.
Господи, до чего же чудесная девушка!
Так что в глубине души теперь я благодарен был матросам. Если бы они не
задержали нас, я бы не повидал Хельги.
Ильмару, который с упреком посмотрел на часы, я весело сказал, что он должен
винить не меня, а себя. Нечего было напяливать френч с такими подозрительными
погонами. Откуда он вообще выудил такую старорежимную рухлядь. Пока я все это
болтал, Коплимяэ смотрел на меня, как на законченного идиота.
Но теперь нам надо было жать вовсю.
Коплимяэ все время прибавляет скорость. Не стоило бы нестись так по городу, но
мы должны догнать роту.
И чем раньше, тем лучше. Потому что Мюркмаа не признает так называемых
объективных причин. Отлично себе представляю, что он скажет: "Не пускайте мне
пыль в глаза. Когда люди знают пароль, их любой патруль пропустит. Послать бы
вас на "губу", но, к вашему счастью, истребительный батальон - это не регулярная
армия. Ну, спорить нечего! Все!"
Моя мама уже взяла на фабрике расчет, и они каждый день могут выехать.
Неизвестно, застану ли я мать и сестер, вернувшись после операции назад. С
отправкой эвакуационных эшелонов произошла какая-то непредвиденная задержка: то
ли дорогу разбомбили, то ли еще что случилось, иначе бы они уже, миновав Нар-"
ву, катили бы к Волге.
На железнодорожном переезде мотоцикл сильно подбрасывает.
Коплимяэ ругается:
- Не переезд, а какой-то свиной выгон.
Мне почему-то кажется, что Ильмар ругается просто для порядка. Или для
самооправдания - ведь он должен был сбавить скорость перед переездом. А может,
просто хочет дать понять, сколько драгоценного времени я потратил на болтовню с
Хельги.
Проезжаем мимо окруженной деревьями больницы, - в ней еще до сих пор можно
встретить сестер-монашек в черных балахонах, - мимо мыльной и спичечной фабрик.
Коплимяэ гонит еще сильнее.
Я смотрю на него сбоку.
Он сосредоточенно всматривается вперед. Крепкие пальцы цепко сжимают руль. Руки
у Коплимяэ тонкие этот парень может показаться с первого взгляда слабым и
хрупким. Но я-то знаю, что это не так. В его жилистых мускулах силы, пожалуй,
побольше, чем в мышцах какой-нибудь жирной туши.
Не знаю, почувствовал ли он мой взгляд или нет, но только он повернул ко мне
голову и улыбнулся. Простил, значит. Я улыбаюсь ему в ответ. Мне хочется сказать
хоть что-нибудь, и я говорю:
- Сегодня будет хорошая погода.
Приходится кричать, чтобы перекрыть рев мотора,
- Жаркое лето! - орет он в ответ.
На Мустамяэ мы больше не заезжаем, нет смысла: наши автобусы уже на полпути к
Пярну. Слава богу, что нам по крайней мере известно направление маршрута. А то,
глядишь, наши ребята уже встретили бы грудью врага, а мы все еще петляли бы, как
идиоты, по городу.
Здорово приятно было услышать, что в Мярьямаа отбили наступление немцев. Кое-кто
говорит, что их уже отогнали до самого Пярну, а другие уверяют, будто наши
войска даже отбили Пярну обратно. Не очень-то я в это верю. Да и Руутхольм
относится к этому известию скептически. Но что под Мярьямаа немцам крепко дали
по зубам, это точно.
Возле школы в Рахумяэ Ильмар поворачивается ко мне:
- Я бы задержался в Кивимяэ минут на пять, потом в дороге наверстали бы.
- Хочешь заскочить домой?
- Я живу в Сикупилли.
- Иначе никак нельзя?
- Можно, - сознается Коплимяэ. Он чертовски честный. - Но все же было бы неплохо
задержаться в Кивимяэ.
Я, конечно, соглашаюсь. Хорош бы я был, если бы начал спорить. Ведь сам-то я
разговаривал с Хельги.
После Хийу Коплимяэ сворачивает с бульвара Свободы направо, мчится, вздымая
густые облака пыли, по немощеным песчаным улицам и возле какой-то калитки
затормаживает. Кинув на меня виноватый взгляд, он пускается бегом во двор.
Я закуриваю.
Сквозь высокий коричневый штакетник виднеется за соснами двухэтажный дом.
Пожалуй, слишком большой для обычного жилого дома, да и окна в нем выше н шире
обычных. Рядом с домом стоит пять-шесть шезлонгов. "Что же это за дом и почему
моему другу было так необходимо заскочить сюда?" - ломаю я голову.
Ильмар сдерживет слово. Не успеваю я докурить и папиросы, как он уже появляется
между сосен. Включает мотор, вскакивает в седло, и мы уже мчимся дальше,
оставляя за собой пышный шлейф пыли.
Перемахнув через речной мост в Пяаскюла, Коплимяэ кричит мне:
- Во время войны хуже всего больным.
Тут я понимаю, что мы заезжали в больницу. Нет, наверно, в санаторий: где-то не
то в Кивимяэ, не то в Пяаскюла, вспоминаю я, должна вроде бы находиться какая-то
лечебница для легочных больных.
- Кто у тебя там? - кричу я ему.
Дурацкий, конечно, вопрос. Коплимяэ отвечает не сразу. Потом что-то говорит, но
ветер относит слова в сторону.
Чтобы оправдать свою бестактность, ору ему прямо в ухо:
- Сказал бы мне, так я бы тебя не торопил.
- Пообещал своей сестренке опять заглянуть к ней на обратной дороге. Может,
тогда будет больше времени потолковать.
Скорость все время нарастает. В ушах свистит ветер. Сбоку мелькают одинокие
дома, рощицы, верстовые столбы. Местность тут плоская, обзор широкий. Вскоре мы
переезжаем через узенькую, извилистую и мелкую речку Тыдву. Вот-вот доберемся до
перекрестка, где стоит здание с белыми колоннами, не то бывший трактир, не то
почтовая станция. Там мы повернем на дорогу в Кей-лу. Я объездил на велосипеде
вдоль и поперек все окрестности Таллина, потому и знаю.
Коплимяэ опять перегибается ко мне и кричит сквозь рев мотора:
- Знаешь, про что у меня сестренка спросила? Убивал я уже людей или нет.
Понимаю, что на душе у него какая-то тяжесть.
- Хорошо, что не пришлось ей врать.
Он немножко сбавляет газ, чтобы громкий треск мотора не так заглушал голос.
- Я бы не смог ей соврать, - продолжает он, перегибаясь ко мне еще ниже, чтобы я
слышал каждое слово. - Она так сверлила меня глазами, что...
Проезжаем перекресток с корчмой у Канамаа. На меня находит вдруг волнение, я
приподнимаюсь и реву ему в ответ:
- Я тоже никого еще не убил. А ведь из-за того, что мы так мало угробили немцев,
они и прут без конца вперед.
Когда я выхожу из себя, когда приходится говорить что-то неприятное, у меня с
языка всегда срываются уличные словечки: "угробить", "смыться", "расквасить
рожу". Я и сейчас обозлился. Хороши! Обрадовались, что ни одного противника не
прикончили. Для того, выходит, мы в истребительный батальон вступили, чтобы
сложить ручки и молить господа бога о помощи?
Коплимяэ не говорит в ответ ни словечка. Не понял меня, что ли? А может, ветер
отнес мои слова в сторону? Я приподнимаюсь еще выше и воплю опять о том же во
всю глотку. Чудно, но, когда вопишь, все это звучит уже как-то не так.
Ильмар опять ничего мне не отвечает. Во мне зарождается даже недоброе чувство к
нему. Непонятный парень, думаю. Смелый, на все готовый, за спиной карабин, а сам
радуется тому, что не укокошил ни одного врага.
Мы молчим. Коплимяэ иногда поглядывает на меня, но я делаю вид, что не замечаю.
Сижу, прищурившись из-аа встречного ветра, перекидываюсь на поворотах вправо или
влево и упрямо таращусь на дорогу. Если он хочет что-то сказать, пусть не
прикидывается немым. Ого, да никак он рот открывает. Во всяком случае, он очень
низко пригибается и поворачивает ко мне лицо.
- Я хотел стать мотогонщиком.
Нет, он меня поражает, честное слово. Ну, да черт с ним, он ведь еще такой же
щенок, как и я. На душе опять становится легко, злость моя рассеивается. С
чувством облегчения догадываюсь, что он поглядывал на меня без всяких задних
мыслей, просто проверял, как я переношу эту гонку. Давай, дружок, давай жми на
газ, разгонимся так, чтобы перемахнуть все кривые по прямой, в коляске не
сдрейфят! На очередном повороте я наполовину перекидываюсь наружу, как это
делают гонщики На кольцевом шоссе в Пирите. Даже и забыл про свой карабин,
который чуть не попал при этом под колеса. Я едва-едва успел спохватиться, после
чего начинаю хохотать, будто отмочил бог весть какой номер.
Вдруг мы замечаем впереди другой мотоцикл. На поворотах он скрывается от нас, на
прямой опять показывается.
Ильмар вопросительно смотрит на меня. Я подмигиваю ему.
Наша мощная машина чуть ли не взлетает. Ведь мы ГОНЩИКИ.
Словно озорные мальчишки.
Ильмар смеется, я тоже ржу.
Так весело, что дух захватывает. Высоко поднявшееся голице пригревает спину,
невысокий ельник справа весь в пятнах света. Весь мир становится для нас
внезапно невыразимо ослепительным и ярким.
И вдруг Коплимяэ сбавляет скорость.
- Гляди!
Он не прокричал это, а прошипел.
Гляжу. У того, кто сидит на заднем седле, на рукаве белая повязка. Чувствую, как
сильно начинает колотиться сердце.
- Не отставай! - гаркаю я. Мы опять начинаем нагонять их.
Все так и есть - белая повязка на рукаве видна отчетливо.
В голове клубятся разные мысли. Бандиты, видать, обнаглели, если начали
разъезжать повсюду так вызывающе среди бела дня. Нельзя их упускать! Десятокдругой
секунд, и мы сядем им на хвост. Главное - не промахнуться.
Досылаю пулю в ствол.
И в этот миг лееные братья сворачивают на проселок.
- За ними! - реву я Коплимяэ.
Коплимяэ притормаживает, уверенно берет поворот, и вот мы уже почти на пятках у
них.
Метрах в двадцати от меня трясется мужская спина. Ветер надул блузу парусом.
Спина бандита и его руки приводят меня на миг в замешательство: уж очень щуплые.
Я, пожалуй, предпочел бы, чтобы там, впереди, тряслась могучая и широкая спина и
чтоб шея была толстая.
Я крепче вцепляюсь в карабин. Коплимяэ сбавляет скорость. Сбавляет из-за меня,
чтобы я не промахнулся, - мы уже довольно близко от них.
Переглядываемся.
Я вижу в его глазах те же возбуждение и решимость, какие испытываю сам.
До мотоцикла впереди остается всего метров семь-восемь.
Самое время стрелять. Наверняка попал бы. Руки слушаются меня - не дрожат, и
душу пронизывает какое-то удовлетворение. Честное слово, не промахнулся бы. Надо
стрелять, больше ничего не остается.
И все-таки я не нажимаю на спусковой крючок.
Не могу я убивать человека в спину.
Ильмар как будто понимает меня. Чувствую это безошибочно. Вот он уже прибавляет
скорости.
Сейчас мы с ними поравняемся.
Мозг работает очень быстро.
Как только поравняемся, я выстрелю.
Нет, спереди. Метров с пяти-шести.
Заставим их остановиться, и тогда...
Их надо убить. Это лесные братья, такие же, как те, кто убил Сергея.
Приподнимаю карабин повыше, чтобы стрелять было удобнее. Снова с каким-то
внутренним удовлетворением констатирую, что руки у меня не дрожат.
И в тот самый миг, когда я собираюсь нажать на спуск, на белой нарукавной
повязке худенького седока позади я замечаю красный крест.
Коплимяэ орет мне в ухо:
- Красный крест!
На какую-то долю секунды все у меня в голове путается, но я тут же овладеваю
своими мыслями. С огромным облегчением опускаю карабин вниз.
Мы обгоняем мотоцикл, и я оглядываюсь назад. Вижу два побледневших лица.
Понимаю, что мой карабин, который я все еще стискиваю изо всех сил, наш мощный
мотоцикл и наша отчаянная скорость - от всего этого можно ошалеть.
Я не нахожу ничего лучшего, как улыбнуться тем, кого только что собирался убить.
Чувство у меня такое, будто с меня свалилась ужасная тяжесть.
Коплимяэ тоже смеется. Во вееь голос, всем существом.
Мы возвращаемся на шоссе и километров через десять догоняем свою роту. Автобусы
стоят посреди дороги, выбегающей из леса на открытое место. Некоторые из бойцов
сидят в кювете с винтовками наизготовку.
Что-то случилось.
Бандиты, говорят, стреляли из лесу. Ранили одного из наших. Командир роты
приказал остановить автобусы и прочесать местность. Спрашиваю, в какую сторону
ушли ребята, и бегу следом. Я мог бы остаться возле автобусов, а когда Мюркмаа
вернулся бы, Доложить ему, что задание выполнено и бумаги честь честью
доставлены в штаб. Да характер не позволяет, не могу усидеть на месте.
Но лучше бы я не торопился. Теперь на душе такая горечь, что послал бы всех
подальше.
Свой взвод я разыскал довольно быстро. Примерно в километре от автобусов наши
окружили два соседних хутора. Ребята направили меня к низким строениям, к
которым, дескать, пошел Мюркмаа.
Добежал я до деревенской улицы и впрямь увидел людей. Возле плетня.
Присоединившись к ним, я услышал, как по другую сторону плетня, на крохотном
хуторском дворе, Мюркмаа допрашивал парня моих примерно лет. Мюркмаа, злой и
раздраженный, почти кричал на парня:
- Вы уклоняетесь от мобилизации, вы бандит! Почему у вас нет справки об
освобождении от военной службы? Брюки по колено в росе! Куда вы бегали? Где
спрятали оружие!
С крыльца дома какая-то старушка кричала испуганно, что Алекс работает на
железной дороге и что перед уходом на работу он гонял скотину на пастбище.
Алекс переминался с ноги на ногу и не говорил ни слова.
Его брюки и босые ноги в самом деле были мокрыми. Из-под расстегнутого ворота
белой домотканой рубахи выглядывала загорелая грудь. Льняная рубаха все время
вылезала из штанов, и парень запихивал ее обратно под ремень. Но он был вконец
перепуган, и руки плохо слушались его.
- Кто был с вами?
Мюркмаа распалялся все больше. Я подумал, что с пареньком следовало бы
разговаривать поспокойнее, чтобы услышать от него хоть словечко.
- Расстрелять! - приказал Мюркмаа трем-четырем солдатам, стоявшим у забора.
"За что?" - подумал я, не понимая решения коман- дира роты.
Старушка на крыльце закричала в голос. Я почувствовал себя крайне скверно.
Руутхольм остановил людей.
- Ты не имеешь права отменять мой приказ, - процедил Мюркмаа сквозь зубы,
подойдя к политруку,
- Имею.
На лице командира роты заходили желваки.
Они стояли по разные стороны низкого плетня, почти голова к голове. Мне от всей
души захотелось, чтобы Руутхольм не отвел взгляда в сторону.
Теперь уж я не могу точно определить, долго ли они испытывали силу воли друг
друга. Мне казалось, вечность, но, наверно, это длилось секунду-другую.
Мюркмаа отвел глаза, и я перевел дух. К несчастью, и мне и Руутхольму рано было
радоваться.
Командир роты подошел быстрым шагом к парнишке, все еще ничего не понимавшему,
вырвал из кобуры наган и рявкнул:
- Я сам тебя пристрелю!
- Не имеешь права! - крикнул политрук и перепрыгнул через забор. Перепрыгнув,
оступился, но тут же сделал над собой усилие и побежал к ним,
Я тоже перепрыгнул через забор.
В этот миг грянул выстрел.
Я застыл.
Парнишка в белой льняной рубахе схватился обеими руками за живот и рухнул. Тел(r)
его скрючилось, и я закрыл глаза.
Снова грянул громкий выстрел.
Никак не пойму, почему политрук не сумел помешать второму выстрелу. То ли и он
оцепенел от поступка Мюркмаа, то ли просто не успел вырвать оружия у озверевшего
человека.
Я лишь увидел, как Руутхольм, ни на кого не глядя, пошел назад. О чем он при
этом думал, известно лишь ему самому.
Я тоже не стал смотреть, как дергается тело парня.
Сам не свой я вернулся к автобусам. Докладывать командиру роты о прибытии я не
стал. Мы, правда, столкнулись лицом к лицу, но я отвел глаза в сторону.
Мюркмаа продолжал твердить, что этот парень наверняка был одним из тех, кто
обстрелял наш автобус. К тому же пусть никто не забывает, что нам приказано
расстреливать на месте всех уклоняющихся от мобилизации. Конечно, приказ такой
существует, но до сих пор мы еще ни разу его не выполняли.
Большинству бойцов не по себе. Мы не смотрим друг другу в глаза, почти не
разговариваем.
А мрачнее всех - Руутхольм. Небось грызет себя, что не сумел помешать ненужному
кровопролитию.
Я и не знаю толком, политрук ли подчинен командиру или командир политруку.
Наверно, у них одинаковые права. Мюркмаа должен был посчитаться с политруком.
Так я считаю.
А что я сам сделал бы на месте Руутхольма? Может, напрасно я осуждаю политрука?
Хотел бы я заглянуть в душу Мюркмаа. О чем он сейчас думает? Громогласное
оправдание своего поступка еще не означает, что он не раскаивается. А если рано
или поздно он в этом не раскается, значит, не годится он в командиры.
Но вдруг Мюркмаа вообще прав? Ведь наши автобусы обстреляли и одного бойца
ранили. А брюки у парня были в самом деле мокрые, и он не сумел сказать в свое
оправдание ни слова. И уж наверняка он, как призывник, подпал под мобилизацию.
Перед моими глазами всплыл его облик.
Светлые волосы. Круглые от страха, ничего не понимающие детские глаза. Руки,
неуклюже запихивающие в брюки льняную рубаху.
Жалко парня. Наверно, никогда я не забуду его смерти. Черт возьми! Кто мешал мне
заступиться? Ведь мы же сознательные бойцы.
По дороге сюда я злился на Коплимяэ, радовавшегося тому, что он еще не убил ни
одного врага. Но так мы ни с кем не должны расправляться. Надо было как следует
допросить парня. Выстрелить в затылок всегда успеется.
Коплимяэ спрашивает, что со мной. Я взрываюсь: - К черту все это! Мюркмаа -
скотина.
Коплимяэ не может ничего понять, но не пристает с вопросами. Понимает: сам потом
расскажу. А сейчас нет никакой охоты вспоминать о том, что произошло на дворе
хутора.
При первой же возможности попрошу перевести меня из роты Мюркмаа в другую роту.
И скажу ему прямо в лицо, почему я хочу переменить часть.
Однако я и сам при этом понимаю, что бегством ничего уже не исправишь.
Ночуем в Мярьямаа.
Городок выглядит совсем покинутым. Да и во время боев, продолжавшихся несколько
дней, жители попрятались в лесу, лишь некоторые отважились выжидать конца
перестрелки в погребах. После нашего прибытия люди начинают потихоньку
возвращаться.
Повсюду здесь видны..следы недавнего сражения. Некоторые дома раскидало взрывами
снарядов, а некоторые словно бы разодраны надвое тупыми зубами. В стенах зияют
дыры с рваными краями. А зазубрины и щербины от пуль попадаются чуть ли не
всюду. От некоторых же зданий остались только обугленные головни или груды
закопченных камней.
Насчет церковной башни, превратившейся в культяпку, высказываются двояко. Одни
говорят, что острый верх ее сгорел, другие уверяют, будто он срезан
артиллерийскими снарядами. Добавляют, что местный пастор ушел с отступавшими
немцами. В девятьсот пятом году, думаю я, пастыри народа благословляли расправы
карательных отрядов, а теперь молятся за победу фашистского оружия. Странно,
почему это божьи слуги всегда оказываются на стороне черных сил?
Впервые вижу настоящие пулеметные и стрелковые окопы, дно которых усеяно
гильзами. На южной окраине городка немцы окопались весьма основательно.
Я впервые оказываюсь на арене недавних боев и потому жадно приглядываюсь ко
всему. Непонятно, следы бомбежки в Валге произвели на меня куда более тяже--лое
впечатление, хотя Мярьямаа пострадал гораздо сильнее. Или я начинаю привыкать к
войне? А можно ли вообще к ней привыкнуть?
Жители рассказывают, что сражение тут продолжалось несколько дней. Сперва немцы
подошли к городку со стороны Таллина, потом оттянулись назад. Некоторое время
русские войска - старшее поколение никак не привыкнет говорить "советские" -
держались на северной окраине городка, а немцы - на южной. Над крышами все время
свистели
...Закладка в соц.сетях
