Жанр: Драма
В разгаре лета. Одна ночь. Капли дождя.
...о эту сторону Смилтене
нет частей Красной Армии, ведущих бои. А части, отступающие по шоссе Рига -
Псков, догнать нам уже не удастся. Для того же, чтобы установить связь с
частями, отходящими по Валмиерскому шоссе, нам надо вернуться назад в Валгу и
ехать в Валмиеру другой дорогой. Захватили немцы Валмиеру или нет, этого
командир батальона с точностью сказать не мог. Да и в отношении.
Смилтене нет ясности. Не мог он ничего сказать и про то, далеко ли продвинулись
немцы на север от Риги и развивают ли они вообще наступление по приморскому
шоссе или нет. Но сама Рига пала, это утверждают все.
Нам ничего больше не остается, как вернуться в Валгу.
Там мы снова заглядываем на вокзал, где стало намного тише. Командир какой-то
отступающей части (или это был комендант станции?) не советует нам ехать куданибудь
ночью. А двигаться по направлению к Риге категорически запрещает. Грустно
улыбнувшись, он говорит, как перевел мне Руутхольм, что кто его знает: может,
утром нам уже никуда не придется торопиться, так как передовые немецкие
соединения могут с минуты на минуту подойти к Валге. Майор с грустной улыбкой
показался мне паникером. Но Нийдас утверждает, что просто нам попался честный
человек, не боящийся смотреть фактам в лицо.
Ночуем в роще на окраине. Хотя прошлую ночь мы провели в пути и задремывал
ненадолго только я, никто из нас не рухнул в беспамятный сон. Мы клюем носом,
сидя в машине, в то время как один отбывает в караул.
Когда подошла моя очередь, я добрел до шоссе, где открывался широкий вид на
южную и юго-восточную сторону. В двух-трех местах небо отсвечивало краснотой.
Горят деревни. Гула орудий больше не слышно. Временами впереди, очень далеко от
нас, начинает что-то светиться. Должно быть, ракеты.
Удивительно тихо.
Откуда-то со стороны Эстонии доносится ленивый собачий лай. Еще я слышу, как
скрипят колеса телеги, не на шоссе, а за кустами, позади меня. Наверное, там
проходит какой-нибудь лесной проселок.
Перед самым концом караула мимо меня проезжает военная автоколонна - машин
десять. Я поскорее прячусь за дерево. Кто его знает, еще за диверсанта примут.
Забравшись обратно в машину, я глубоко засыпаю.
Утром у всех нас подводит живот. После Тарту мы не перехватили ни крошки.
Нийдас возится целый час, пока заводит машину. Мотор не слушается: фыркнет и тут
же заглохнет. То ли аккумулятор сел, то ли стартер не работает, то ли карбюратор
заливает, то ли, наоборот, нет бензоподачи.
Так рассуждают Коплимяэ и Нийдас, по очереди крутя ручку и садясь за руль. Я про
себя размышляю, где же были у Нийдаса глаза там, на ипподроме, но держу язык за
зубами.
Валга кажется сегодня совершенно вымершей. На улицах почти никакого движения: ни
прохожих, ни транспорта. Уже девять, но не видно ни открытых столовых, ни
магазинов. Наконец находим какую-то лавчонку и покупаем там затвердевшую
копченую колбасу с буханкой черствого хлеба. Отвешивая товар, продавец
недоверчиво пялится на нас. Казалось, он хотел что-то спросить, да не решился.
Станция словно оцепенела. Военные эшелоны ушли, по рельсам разбросаны одинокие
вагоны.. На перроне беспомощно топчутся три-четыре красноармейца, какой-то
капитан спорит с железнодорожником. Откуда-то доносится несколько выстрелов,
потом опять все смолкает. Наш лейтенант заговаривает с бойцами, с капитаном, но
те только пожимают плечами. Руутхольм обращается к железнодорожнику - тот лишь
пренебрежительно машет рукой.
Направляемся в центр.
Кружим по безлюдным улицам. В северной части города опять раздаются выстрелы, и
мы направляемся туда.
Свернув на улицу, по которой мы вчера ехали к вокзалу, обнаруживаем посреди
дороги грузовик с высокой кладью. Подъехав поближе, видим, что на самом верху
клади, на мешках зерна, лежит, раскинув руки, красноармеец. Ветровое стекло
машины пробито пулями. Мы останавливаемся, Руутхольм вскакивает на ступеньку
грузовика и открывает дверцу. В кабине сидит, скрючась, убитый шофер. Все это
так неожиданно.
Молча, не совсем еще понимая, что все это значит, садимся в машину и едем
дальше.
На окраине города, там, где к нему сворачивает Тартуское шоссе, мы видим большую
группу латышских милиционеров. Некоторые из них лежат на краю кювета и время от
времени стреляют, целясь в дома на той стороне дороги.
Нам говорят, что за этими домами прячутся бандиты. Латыши рассказывают нам и про
перестрелку на станции, но я не все понимаю.
Достаю из машины винтовку и занимаю боевую позицию рядом с латышами,
Я весь еще под впечатлением того, что видел несколько минут назад. Отсюда, с
возвышения дороги, мне все еще виден грузовик с высокой кладью. Кто убил
красноармейцев, вывозивших зерно? Кроме местных жителей, вроде некому - ведь
немцы еще не вошли в Валгу, Может, убийцы прячутся теперь за этими крошечными
коробочками домов?
Напрягаю зрение, но не обнаруживаю возле зданий. ни души.
Совсем рядом со мной раздается выстрел, и я тоже нажимаю на спуск.
Милиционер, лежащий рядом, что-то спрашивает у меня сначала по-латышски, потом
по-русски. Я пожимаю плечами. Мне стыдно. Вдруг они спросили, кого я видел. А
ведь я бабахнул просто так, от возбуждения, от какого-то совсем непривычного
чувства.
Не выношу тех, кто убивает из-за угла. Бандитов, чьи пули убили красноармейцев,
вывозивших зерно. Для меня они такие же враги, как немцы, про которых я не знаю,
насколько они продвинулись вперед. Но осуждать врага -'одного этого, конечно,
мало, надо еще что-то делать, я понимаю. От этой полуосознанной потребности чтото
делать я, наверно, и выстрелил.
Но тут же я себе сказал: парень, ты не совсем честен. Ненависть к врагу, она,"
понятно, есть, но не подстегнула ли тебя и твоя обычная опрометчивость? Дурацкий
у меня характер: из побудительных мотивов своего поведения я всегда сумего
выколупить самые ничтожные и бесплодные. Не иначе, какой-нибудь комплекс меня
донимает, нельзя же это назвать критической самооценкой. Самокритика - дело куда
более серьезное, чем копание в себе. Слишком рано, пожалуй, я взялся за книги по
психоанализу, только и умею, что изводить самого себя.
Руутхольм заставляет меня вылезти из кювета. Решено возвращаться в Таллин через
Пярну.
Спрашиваю: неужели задание уже выполнено? Руутхольм отвечает, что мы могли бы
направиться обратно еще прошлой ночью. Самые существенные сведения были получены
уже вчера вечером на вокзале. Все осталь ное - сообщенное нам и в Латвии и
милиционерами - лишь подтверждало прежнюю информацию.
Выслушав его, выпаливаю:
- В Валге будто уже и нет советской власти. Руутхольм понимает, что я имею в
виду пустынные
улицы, закрытые магазины, неразбериху на станции, покинутый горком, убитых
красноармейцев, выползших откуда-то бандитов и все такое. И говорит:
- Классовый враг воспользовался обстановкой. До чего же я был рад, когда перед
нашим отъездом
к Валге подъехал караван машин: остановившись на минутку, он двинулся прямо к
центру города. Руутхольм поговорил с прибывшими и с удовлетворением сообщил мне,
что советская власть вернулась назад. Выехавшие вчера местные руководящие органы
были направлены из Тарту обратно в Валгу.
- Расползшиеся швы так скоро не сметываются, - замечает Нийдас.
Неужто швы и впрямь расползаются?
В Тырве работает столовая, и мы получаем приличный обед. За едой поглядываем, не
проявляет ли кто-нибудь чрезмерного любопытства к нашему "опелю". Винтовки мы
оставили в машине, но я потихоньку сунул в карман гранату. Слишком настырных
можно, конечно, отпугнуть пистолетами политрука и лейтенанта, но граната все же
надежней.
Здесь все выглядит нормальным. Или это одна видимость?
После Валги я уже не так беззаботно гляжу на мир.
Извилистые дороги Южной Эстонии то сбегают вниз, то карабкаются вверх. Нам
открываются чудесные ви ды: Эстония все-таки чертовски красива. Решаю про себя,
что после войны обязательно вернусь сюда. Объеду на велосипеде все холмы и
долины. Дам заодно крюка в Отепяа и Хаанью. А то глупо получается: эстонец, а
родины своей нисколечко не знает. Самые красивые местечки в Северной Эстонии я
перевидал, а вот в Тае-васкоду и на горы Каркси даже не заглядывал. Ну, не беда,
через год мы это исправим. Ведь война дольше не продлится.
Как ни странно, но в Южной Пярнумаа мы заблудились. На каком-то перекрестке
свернули не туда и вот теперь кружим по лесам. Чертыхаемся из-за того, чтo нам
не дали с собой карты, а еще больше нас злит то, что множество дорожных
указателей и километровых столбов сломано и повалено. Насчет этого у нас даже
заходит спор. Нийдас уверяет, будто это сделали наши, а я думаю, что это работа
диверсантов. Но кто прав - не докажешь.
Решаем остановиться в первом же поселке, чтобы уточнить маршрут. Колесить и
дальше - только терять время.
Километров через десять показывается- кучка домов. Среди них выделяется здание с
мансардой.
"Исполком или школа", - решаю я.
И в тот же миг обнаруживаю, что на другом, еще более представительном здании
развевается сине-черно-белый флаг*.
* Цвет флага буржуазной Эстонии.
Сине-черно-белый флаг замечают и остальные. Все те, кто сидит в машине. Вот
насчет Коплимяэ не скажу. Пожалуй, нет, потому что он, не останавливаясь,
пронесся дальше.
Аксель Руутхольм немедленно скомандовал:
- Давайте к исполкому!
Нийдас предлагает проскочить с ходу дальше, но Руутхольм вполне категоричен.
- Нет, остановитесь!
Я по-прежнему пялюсь на флаг.
Честно говоря, комбинация синего, черного и белого красива, и я очень свыкся с
ней. К примеру, если пустить по сине-черно-белому фону красную полосу, может
получиться очень солидно. Мы, комсомольцы, даже спорили на этот счет. "Неужели
ты не понимаешь, - говорили мне, - что все те, кто плачется по старому строю, не
упускают случая противопоставить интернациональному красному знамени
пролетариата свой сине-черно-белый флаг?" Оно, конечно, верно. Сын хозяина нашею
дома носит под отворотом пиджака трехцветную розетку. Однажды сгоряча он даже
похвастался ею. Я тут же сорвал с его груди розетку, но не сомневаюсь, что он
обзавелся другой. Мальчишкой я частенько поколачивал хозяйского отпрыска, и он
побаивался меня даже теперь, став взрослым. Но в тот раз он ни за что не хотел
уступить, и дело дошло до рукопашной.
Успеваю второпях подумать, что если дом у дороги и впрямь является исполкомом,
то на древке должно развеваться красное знамя.
Машина останавливается. Мы стремительно выскакиваем. Я прихватываю и винтовку, а
Руутхольм - нет, он ведь с пистолетом. Нийдас остается за рулем.
Возле дома ни души. Оглядевшись по сторонам, я окончательно в этом убеждаюсь. В
окнах тоже никого не видно.
Руутхольм открывает дверь. Она скрипит, и это почему-то режет слух. Наверно, я
слишком взвинчен. Попадаем из сеней в просторное помещение, перегороженное
барьером.
Пустота, все перевернуто вверх дном. Пол усеян бумажками и бланками. Ящики
столов выдвинуты, а них все переворошено. Такой же ералаш и на полках открытого
шкафа...
Под ногами хрустит стекло. Это я наступил на какой-то растоптанный портрет,
разломанная рамка которого выглядывает наполовину из-под шкафа. Я непроизвольно
поднимаю глаза. На стене темнеет четырехугольное пятно. С большого крюка свисает
обрывок шнура. Кто-то сорвал портрет со стены и швырнул его на пол. Да еще и
ногами топтал, потому что осколки стекла очень мелкие, а от портрета остались
одни клочья.
Наклоняюсь и поднимаю их с пола. Разглаживаю ладонью обрывки, складываю их
вместе и внезапно ощущаю, как по всему моему телу разливается возникшая где-то в
самой глубине души цепенящая тревога. На меня смотрит знакомое лицо, истоптанное
до неузна ваемости чьими-то тяжелыми подошвами и подкованными каблуками.
- Бандитская работа, - говорит Руутхольм. Лейтенант тоже взрывается, но что он
говорит, я не понимаю.
Перед глазами снова всплывает утренняя картина: пробитое пулями ветровое стекло
грузовика, распластанный на мешках красноармеец и мертвый шофер, скрючившийся
между рулем и сиденьем.
Обходим все здание и никого не обнаруживаем. Кто-то рылся во всех комнатах -
всюду кавардак. Даже в жилой части дома.
Флотский лейтенант опять произносит что-то взволнованное, но я по-прежнему не
понимаю,
- Ладно, - решает политрук. - Делать здесь нечего. Поехали. Надо поскорее
сообщить обо всем в Пярну.
Мы выходим.
Я подскакиваю к флагу и что есть мочи дергаю полотнище. Проще всего было бы
вынуть древко из кронштейна, но вместо этого я, будто иначе было нельзя,
приставляю винтовку к стене, вцепляюсь обеими руками в древко и переламываю его
пополам. Обломок палки с сине-черно-белым полотнищем швыряю с крыльца на землю.
В тот же миг кто-то рявкает:
- Руки вверх, красное отродье! Мгновенно оборачиваюсь.
На меня и на моих товарищей нацелено пять-шесть винтовочных стволов.
Деваться некуда. Лишь немного погодя я с болью соображаю, что мне бы не
следовало оборачиваться: надо было молнией прыгнуть за угол. Начался бы
переполох, я и сам улизнул бы и отвлек бы внимание от товарищей. А теперь вместо
этого стою, подняв руки, и злобно пялюсь на тех, кто так перехитрил нас.
Стоять перед нацеленными на тебя винтовками неприятно. Мысли разбегаются. Все
твое существо превращается как бы в один нетерпеливый вопрос: что дальше?
Слышишь каждый шорох, взгляд пригвожден к рукам, сжимающим смертоносное оружие.
Ко мне подходят" двое. Здоровенный широкоплечий мужчина с суровым лицом и еще
один - постарше, помельче и покруглее, с острыми глазками. Второй безоружен, у
первого вместо винтовки какое-то незнакомое мне оружие, похожее на большой
пистолет, с длинной патронной обоймой.
Тот, что поменьше, орет:
- Подними!
Лишь после второго окрика: "Подними! Флаг подними!"- я понимаю, что приказание
обращено ко мне.
Гляжу на крикуна.
Он пытается устрашить меня своим разъяренным взглядом.
Взгляд мой перебегает с него на Руутхольма и лейтенанта. Оба стоят в той же
позе, что и я, с поднятыми кверху руками. Глаза у Руутхольма очень серьезные, но
в них - никакого страха, и я от этого смелею. Лейтенант напряженно следит за
движениями раскричавшегося мужика.
- Ты! Щенок! Повесь флаг туда, откуда сорвал! - орет тот.
От всего его существа исходит такое остервенение, что я чувствую - еще немного,
и он мне врежет.
Верзила с незнакомым мне оружием не произнес до сих пор ни слова. Но тут и он
рявкает:
- Делай, что велят!
У этого типа сочный баритон. Странно. Но я обращаю внимание именно на тембр его
голоса. По-прежнему не двигаюсь.
- А может, он не эстонец? - Это сказано кем-то из тех, кто стоит в сторонке. Но
другой, рядом, насмешливо возражает:
- Эстонец. Просто сдрейфил парнишка. Тресни его, Ааду!
Ааду треснул. К счастью, Ааду - это как раз тот, пожилой, с которого я не
спускаю глаз, и я успеваю отбить удар.
Все начинают угрожающе орать на меня. Вижу перед собой злобные рожи и прыгающие
вверх-вниз винтовочные дула. Слышу, как они подуськивают друг друга, и понимаю
только одно: флага я не подниму и бить себя не дам.
Всеобщий гвалт перекрывает чей-то густой бас:
- Влепите ему свинца!
Кольцо вокруг меня расступается, и мое ухо улавливает лязг затвора. Но, может,
никто и не досылал пули в ствол, наверняка их винтовки и так были в боевой
готовности, просто воображение мое разыгралось из-за нервного перенапряжения. И
вдруг все затихает, и это настолько зловеще, что я кидаю беспомощный взгляд на
Руутхольма. Политрук пытается улыбнуться мне, но лицо у него напряжено и рот
начинает подергиваться.
В тот же миг лейтенант кидается вперед и набрасывается на верзилу.
Руутхольм тоже делает бросок, да и я сразу же врезаюсь в кучу. Пальцы мои
вцепляются в чью-то винтовку. Но противник мне попался крепкий, и приходится
напрягать все силы, чтобы вырвать у него оружие.
Аксель Руутхольм, Эндель Нийдас и я сидим у какой-то каменной стены, не то
большого амбара, не то склада. Рана Руутхольма все еще кровоточит. Какая-то
женщина перевязала ее куском пеленки, но тряпка уже пропиталась кровью. У меня
же явно разбита половина лица. Зеркальца нет, и я еще не видел, что осталось от
моей щеки и брови. Мне двинули прикладом. К счастью, удар пришелся немного
вскользь, а то валяться бы мне сейчас с проломленным черепом у мусорной кучи.
Там, куда сволокли лейтенанта, который ценой своей жизни спас мою.
Все еще не могу спокойно думать о том, что произошло возле исполкома. Все время
вижу труп лейтенанта, которого волокут за ноги по гравию исполкомовской площади.
Руки вывернулись назад, тело еще не закоченело, затылок стучит по булыжникам.
Меня толкали в спину, я падал на четвереньки и все время старался обернуться.
Не помню, как я попал сюда, в этот амбар с каменными стенами. То ли меня снова
били, то ли хватило прежнего, но временами я терял сознание. Теперь сижу
полулежа у стены. Иногда прикладываюсь горячей головой к прохладным камням, и
это вроде бы помогает.
Руутхольм подставил мне плечо, не то я растянулся бы во всю длину на земляном
полу. Он не разговаривает, только спросил у меня один раз, оба ли моих глаза
видят. Но я и сам не знаю, вижу ли я правым глазом или нет, потому что скула и
надбровье вздулись.
Хочется пить, но ни у кого нет воды.
В этот амбар заперли не только нас. Здесь еще несколько десятков человек, в
основном мужичков, но есть и пять-шесть женщин. Даже ребятишки, один так и вовсе
грудной. Его мать и перевязала Руутхольму голову разодранной пеленкой. Кроме
троих, все попали сюда раньше нас.
Не испытываю ни малейшего интереса к тому, что нас ждет, настолько я избит. Лишь
темная бессильная злоба вспыхивает временами в душе и заставляет кусать губы.
Нийдас потихоньку рассказывает:
- После того как вы ушли в исполком, сперва было тихо. Но минуты через две
откуда-то появились трое.
Один был с винтовкой на плече, но это меня не встревожило. Такие же бойцы
истребительного батальона, как и мы, думаю. Может, местные, а может, из Пярну
приехали. Все в штатском, по лицу - вроде рабочие. Один спрашивает, откуда мы.
Не из Килинги-Нымме? Из Таллина, говорю. И тут же соображаю, что промашку дал.
Вытащили они меня из машины и привели сюда. Потом подходили еще люди и стали
подстерегать вас.
Я молчу. Потираю бровь и скулу, слившиеся в сплошную опухоль.
Руутхольм спрашивает:
- Коплимяэ не приезжал искать нас?
- Я его не видел, да и мотоциклета не слышал, - отвечает Нийдас и немного погодя
начинает ругаться: - Чертовы контры!
Его ругань не вызывает в моем сознании никакого отклика. Опять вспоминается, как
волочили по гравию лейтенанта. Чувствую на губах соль - уж не плачу ли я? Нет,
не плачу. Просто слезы катятся по лицу, и я не могу остановить их.
Какая-то "бабка, закутанная в большой платок, беспокоится:
- Видать, паренька боль донимает, мучает.
Чужие принимают меня за мальчишку даже и теперь, когда у меня раздулась
физиономия. Бабка думает, что мне больно, но слезы скапливаются в моих глазах не
от боли. Меня можно измолотить до бесчувствия, от ударов я не завою. Если только
совсем уж станет невыносимо, тогда, пожалуй, могу простонать сквозь зубы. Но как
вспомню о лейтенанте, сразу перехватывает горло и щеки становятся мокрыми.
Я даже имени ею не знаю. Как его звали: Петром, Иваном, Федором или ласкательно
- Володей? Для меня он просто лейтенант. У него тоже были мягкие черты лица, он,
наверно, тоже выглядел моложе своих лет. Если бы он не накинулся на верзилу, так
не его тело, а мое валялось бы сейчас на свалке. Стоял бы себе на месте - тогда
он остался бы в живых, а не я. Не могу себе представить, как поступил бы я, если
бы мы поменялись ролями, если бы ружья целились в него, а я должен был бы
смотреть на это с поднятыми руками. Вряд ли меня хватило бы на такое. Он кинулся
вперед не из-за себя, а из-за меня. Мне он спас жизнь. И вот его, человека, не
подумавшего о себе, человека, для которого жизнь какого-то чужого парня
оказалась важнее своей, швырнули, словно дохлую собаку, под забор.
Я не мог помешать даже измывательству над его телом. Я потянулся было к нему, но
кто-то огрел меня по затылку, и я ничком рухнул в дорожную пыль.
Политрук тоже рванулся мне на помощь. Но каким-то чудом его не пристрелили.
Наверно, побоялись стрелять ему в спину, чтобы не попасть в верзилу с его
грозным оружием или в старика. Руутхольма сбили с ног ударом приклада в тот
самый миг, как застрекотал автомат. Очередь скосила бы и его, не повисни на его
спине двое бандитов.
Я хочу поблагодарить взглядом Руутхольма, но он уставился куда-то в пустоту. У
него-такой взгляд, будто мысли его где-то далеко-далеко, будто он видит совсем
не то, что нас окружает.
- Те, кто приволокли вас сюда, в амбар, прямо ошалели от злости Лаялись, что
нечего, мол, с вами валандаться, а лучше покончить со всеми разом. Но покамест
эта чаша миновала.
Нийдас, похоже, не в состоянии молчать. Его разговоры начинают меня раздражать.
- Ты потерял сознание, когда они тебя втолкнули. Шатнулся туда-сюда, как пьяный,
и шмякнулся. Я и вон тот дядька, - Нийдас указывает на кого-то, но я не смотрю,
- перенесли тебя сюда. Я боялся, что ты уже и глаз не раскроешь: лежал, будто
мертвый... Зря мы остановились - надо было проехать мимо.
Терпеть не могу запоздалой сообразительности. И я кричу, потеряв самообладание:
- Заткнись ты наконец!
Нийдас уставился на меня ошарашенно, хотел что-то сказать, но не произнес,
однако, ни слова.
Чувствую, как Руутхольм успокаивающе сжал мою руку. В самом деле, зачем
цепляться друг к другу? Раз болтовня приносит Нийдасу облегчение, пусть мелет
себе на здоровье.
Голову раздирает тупая боль.
Порой от виска к уху, прямо в кость, ударяет режу щая молния. Тогда я прилипаю
лбом к стене. От камня исходит живительная прохлада.
Понемногу темнеет. Неужели вечер?
Утром после сна я чувствую себя довольно сносно, Руутхольму, наверно, хуже, но
он не подает вида. Ний-дас спит с полуоткрытым ртом и похрапывает. Из угла
доносится детский плач.
Меня познабливает, и я встаю, чтобы подвигаться и согреться. Ноги слушаются
меня, отчего настроение поднимается. Голову по-прежнему пронизывает боль, но не
такая резкая, как вчера.
Амбар просторный. Восемнадцать метров вдоль и восемь - поперек. Я по шагам
сосчитал. Я умею отмерять шаги ровно в метр длиной. Научился еще школьником,
когда гонял в футбол. Мы били пенальти и с девяти, и с одиннадцати метров,
поэтому шаги надо было отмерять точно. Противники проверяли потом расстояние,
вот мы и научились Делать шаги ровно по метру.
В гранитных стенах, почти под потолком, окна. Они зарешечены, словно те, кто
строил амбар, предвидели, что со временем это здание превратят в кутузку.
Боковая стена разделена пополам глухой массивной дверью. Я старательно ее
обследовал и не нашел ни щелочки. За дверью кто-то переминается с ноги на ногу,
посапывая себе под нос и отдуваясь. Караульный явно томится.
Еще раз присматриваюсь к окнам. На такой же примерно высоте находится и кольцо
баскетбольной корзины. Коснуться в прыжке кольца никогда не стоило мне особого
труда. Так что, взяв разбег, я смог бы допрыгнуть и до решетки. Ухвачусь за
прутья, а уж подтянуться потом на руках - плевое дело. Конечно, протиснуться
между прутьев невозможно, но я хоть увижу, что делается за стеной.
"Эх, ты! - сказал я вдруг себе по поводу этих размышлений. - Как был мальчишкой,
так и остаешься им. Что толку висеть на прутьях и смотреть на двор - свободы это
не даст. Ни тебе, ни твоим товарищам и ни одному из тех тридцати двух человек,
которые сидят здесь под замком".
Да, в амбаре тридцать два пленника. Я только что пересчитал.
Крестьяне сидят терпеливо, разговаривают мало. Лишь один то и дело чертыхается:
мол, нечего было брать сдуру землю. И ругает советскую власть, которая так его
обманула, "Имей я хоть слабое понятие, что затеи красных так быстро рухнут, и не
мечтал бы об этой земле. Но дураков и в церкви бьют".
Большинство, однако, если и говорит, то о самом будничном. Кто корову не успел
подоить, кто как раз собирался на сенокос, а кто хотел свезти молоко на
маслобойню. Удивительное дело: никого не интересует, что с ним будет. Впрочем,
пожалуй, нет, всех это заботит, они просто не выкладывают вслух своих опасений.
За что их сюда кинули? Все они с виду самые заурядные крестьяне. Но куда сильнее
меня угнетает дру гое. Один-два человека не смогли бы нахватать столько народу;
значит, бандитов много. Более того: до чего же открыто они осмеливаются
действовать! Или немцы уже дошли по приморскому шоссе до Пярну?
Ко мне подходит молодой, очень живой, можно сказать, веселый парень.
- Такие двери с наскока не собьешь и между решеток не пролезешь, - говорит он с
усмешкой.
Он сразу вызывает у меня расположение. Тем, что угадывает мои мысли, что у него
хватает силы улыбаться, что он видит во мне товарища. И я иду на откровенность:
- Идиотство - сидеть и ждать чего-то. "Идиотство" не совсем верное и уместное
слово, оно
ие выражает тех чувств, которые заставляют меня исследовать двери и окна. Просто
я не придумал слова поумнее.
Незнакомец соглашается:
- Само собой, идиотство.
- Мощный амбарчик!
- Своими руками в позапрошлом году новые двери навесил, - говорит он. - Доски
сосновые, толщиной а два с половиной дюйма, да еще планками обшиты. Вот ведь
какая чертовщина, сам для себя каталажку соорудил!
- Ты плотник?
Я не смог сказать ему "вы". Язык не повернулся, уж очень он свойский.
Парень улыбается. Чтоб не унывать, попав в такой переплет, надо быть или
дубиной, или человеком сильной воли.
- У меня, брат, девять ремесел, голод - десятое. Могу и стены и печи класть,
стропила подводить, лошадей ковать, торф резать и лес валить. Нашему бывшему
волостному старшине, который вместе с капитаном Ойдекоппом перебаламутил у нас
народ и велел вытащить меня ночью из постели, я своим рубаночком клееный
платяной шкаф смастерил, с тремя дверцами. Ты сам откуда?
- Из Таллина, из батальона истребительного.
- Про батальон лучше никому не заикайся. Батальонов этих пуще всего боятся, жуть
как ненавидят
...Закладка в соц.сетях
