Жанр: Драма
Ты мне только пиши
...ривенно, маленькие - внутримышечно. Почти совсем температура упала. Правда, нет-нет
да и подскочит с вечера, зато наутро ее опять как не бывало... И спать теперь Волков научился
без всяких помогающих лекарств.
Гервасий Васильевич нарадоваться не мог. Спустя неделю после операции Гервасий
Васильевич переехал домой. Вернее, ночевать стал дома, а не в палате у Волкова. А так все
свободное время с Волковым проводил. То виноград принесет и просит его съесть
обязательно... Дескать, глюкоза или там Кенжетай обидится, а на Востоке стариков обижать не
принято. То книжку какую-нибудь притащит, то Хамраева приведет и оставит его в палате часа
на два. А три дня назад, в операционный день, забежал к Волкову на секундочку, сунул ему в
руку странный, извилистый, жесткий предметик и сказал:
- Вот, брат Дима, посмотри, какую дрянь человек в почке таскал! Самый настоящий
почечный камень. Бери, брат, не бойся! Он чистенький...
Дней через пятнадцать Волков выпростал ноги из-под одеяла, осторожно приподнялся на
правом локте и, оберегая левую руку, впервые за месяц сел. Посидел немного, покачался, как
китайский болванчик, протянул руку, стащил со спинки кровати мышиный халат с шалевым
воротником, натянул себе на плечи. И устал чрезвычайно...
Вошла старуха нянечка, позвякивая чистыми утками.
Волков отдышался и рукой на нее замахал:
- Все! Все! Не нужно. Я теперь сам ходить буду.
- Как же... Будешь!.. - недоверчиво протянула нянечка и с интересом посмотрела на
Волкова.
- Пожалуйста. - Волков встал и, сдерживая дрожь во всем теле, сделал несколько шагов
к двери.
Нянечка поставила утки, подхватила его под руку и спросила:
- А Гервасий Васильевич чего скажет?
Не отвечая, Волков вышел в коридор.
- Где? - спросил он нянечку.
- Чего?
- Ну это...
- А... Дак вот, напротив! Гляди-ко...
- Спасибо.
- Идем, идем, - строго сказала нянечка. - Я постерегу тебя.
- Еще чего, - покраснел Волков.
- Ты мне не кавалерствуй! - разозлилась старуха. - Подумаешь, прынц какой! Все
могут, а ему прискорбно, гляди-ко! Иди давай...
Довела Волкова до двери уборной и верно осталась его сторожить.
- И запираться не смей, ни в коем разе! Худо станет - не до сраму будет! - крикнула
ему в дверь нянечка.
Стало действительно худо. Волков постоял в уборной и, чувствуя, что сейчас начнет
падать, привалился плечом к стене. Голова у него кружилась, и весь он покрылся холодным,
липким потом.
- Ты чего там? - тревожно спросила из-за двери нянечка.
Волков с усилием оторвался от стены и открыл дверь.
- Ничего... Порядок...
Нянечка увидела его побелевшее влажное лицо, взяла его правую руку, вскинула себе на
плечи и, поддерживая за спину, повела Волкова в палату, презрительно приговаривая:
- Смотри, "порядок"! Краше в гроб кладут... Иди, иди, бегун! Самостоятельные все
какие, гляди-ко... Гервасий Васильевич узнает - ужо тебе мало не будет. Он те даст... Вовек не
захочешь вскакивать!..
Вскоре в палату вошел хмурый Гервасий Васильевич. За ним протиснулся Хамраев и с
порога заявил Волкову:
- Сейчас мы будем хлебать компот по всем правилам!
Гервасий Васильевич укоризненно посмотрел на Хамраева и сел на кровать Волкова.
- Больше чтобы не было никаких самостоятельных походов. Никаких! Вставать с
постели категорически запрещаю. Абсолютный покой - основа выздоровления...
Гервасий Васильевич чуть было не сказал "основа спасения", но вовремя удержался.
- Ах злодей старушечка! - усмехнулся Волков.
- Кремень старушечка! - сказал Хамраев. - Это дежурная сестричка ваши пируэты
видела...
Волков посмотрел на Гервасия Васильевича, и ему вдруг захотелось прижаться лицом к
его руке - сильной, сухой, стариковской руке. Но он не шевельнулся, а только бормотнул:
- Я думал, на поправку дело пошло.
- И нам так хочется думать, - осторожно сказал Гер-васий Васильевич. - Но сейчас,
как никогда, нужно быть дисциплинированным. Пожалуйста, Дима, не делай этого больше...
- Хорошо, Гервасий Васильевич. Не буду. Мне и самому-то неважно было...
- Я думаю!.. - вздохнул Гервасий Васильевич. - Удивительно, что ты еще не
брякнулся где-нибудь...
- Старушка плечико подставила, - подмигнул Хамраев Волкову.
Гервасий Васильевич встал.
- Я оставляю тебе Сарвара Искандеровича, - сказал он. - А ты ни на секунду не
забывай, что товарищ Хамраев один из отцов города, так сказать, член его правительства. И
наверное, каждое свое посещение частного лица он расценивает как хождение в народ. Так что
постарайся, брат Дима, чтобы он ушел от тебя обогащенным, прикоснувшимся к истокам
народной мудрости. Расскажи ему что-нибудь про цирк... По-моему, это единственное, в чем он
ни черта не смыслит.
- Ну и злыдня вы, мэтр! - всплеснул руками Хамраев.
- Страшный человек, - подтвердил Волков.
Гервасий Васильевич шел по больничному коридору и думал о Волкове.
"Я не хочу его потерять, - думал Гервасий Васильевич. - Я и так потерял многое. Мне
поздно что-либо приобретать, но терять я тоже не имею права. Я был бы ему хорошим отцом.
Ему же нужны родители... Родители всем нужны. Тогда я, наверное, не умел быть хорошим
родителем".
Когда-то он растерял всех своих раненых. Он радовался тому, что они уходят от него
здоровыми и невредимыми. И вместе с каждым раненым уходил кусок жизни самого Гервасия
Васильевича. Но тогда казалось, что жизнь его никогда не кончится, и ему не приходилось
жалеть эти кусочки самого себя, которые уносили спасенные им люди.
Но вот уже сколько лет прошло, а он все еще ни разу не почувствовал того, что
испытывал на фронте, - желания отдать лоскут своей жизни, чтобы спасти чужую. Он ни разу
не почувствовал восторга, безумной горделивой радости, которая приходила к нему в
госпиталях, когда он убеждался, что удержал человека на этом свете.
Он все правильно делал, честно делал и учил правильности и честности других. Это была
его профессия, его характер.
Только ему ни разу не показалось даже, что от него требуется еще и лоскут жизни.
А вот поди ж ты, приехал этот нелепый цирк, появился в больнице Волков, и почудилось
Гервасию Васильевичу, что вернулось время, ради которого нужно жить на свете, даже если за
шестьдесят пять лет у тебя будет всего два-три таких года.
Он не может потерять. Эгоизм? А, черт с ним! Пусть Хамраев что хочет говорит об
эгоизме!.. Сейчас жизнь Гервасия Васильевича в руках у Волкова. Если бы он это мог понять!
Если бы он мог не отбирать того, что сам, не ведая, принес Гервасию Васильевичу!.. Если бы он
не уезжал... Остался бы тут, и ходили бы они гулять вечерами по черным пыльным улицам,
сидели бы на теплых камнях у ледяной речушки вдвоем. Нет, втроем... Они бы дружили с
Хамраевым.
Ему все равно некуда ехать. Ну какого черта ему тащиться в Ленинград? Ведь он сам
говорил, что у него там никого нету...
А если он в цирке захочет работать? А если он в цирке сможет работать, пусть,
пожалуйста, работает. Только чтобы дом его здесь был. Пусть приезжает в отпуск или как там...
в это "межсезонье". Он же сам говорил, что у них бывает такая штука, "межсезонье". Гервасий
Васильевич будет ждать его.
На долю секунды Гервасий Васильевич вдруг захотел, чтобы Волков не смог работать в
цирке. Чтобы остался живым и здоровым, только в цирке не смог работать. Но он отогнал от
себя эту мысль и почувствовал себя отвратительно, словно предательство совершил...
Пусть работает в цирке. Гервасию Васильевичу нужно только знать, что он закончит
работу и приедет. Отдохнет, поживет и уедет. Гервасий Васильевич проводит его и снова ждать
будет...
Как-то вечером в больницу пришел Хамраев и увел Гервасия Васильевича к какому-то
своему приятелю на серебряную свадьбу. Было шумно, пьяно и торжественно-весело. Гервасий
Васильевич сидел со стариками, и ему как почетному гостю был поручен ритуальный дележ
бараньей головы. Хамраев и отец жениха стояли за спиной Гервасия Васильевича и тихонько
подсказывали ему правила разделки, а еще - что кому давать. В этом обычае был какой-то
неясный для Гервасия Васильевича смысл, и из всех правил он запомнил только то, что "уши -
детям".
От усталости Гервасий Васильевич сильно захмелел, и Хамраев пошел его провожать. По
дороге Гервасий Васильевич несвязно и сбивчиво пытался рассказать Хамраеву все, о чем
думал последние дни. О себе, о Волкове и о многом другом.
Хамраев держал Гервасия Васильевича под руку и молча кивал головой.
Изредка он говорил:
- Осторожнее.
Или:
- Здесь ступенька...
- Давайте лучше обойдем арык...
Уже у самых ворот Гервасию Васильевичу показалось, что Хамраеву все это неинтересно,
что весь этот разговор он воспринимает как болтовню нетрезвого старика и ждет не дождется,
когда этот старик угомонится.
Гервасий Васильевич обиделся, замолчал на полуслове и устыдился себя до ярости. Он
освободился от руки Хамраева и подчеркнуто холодно попрощался с ним. Хамраев удивленно
пожал плечами, пожелал ему спокойной ночи и ушел.
Всю ночь Гервасию Васильевичу было плохо - болело сердце, мутило, а под утро
разыгралась такая изжога, что Гервасий Васильевич стонал от отчаяния, слонялся в одних
трусах по комнате и тщетно пытался вспомнить, где лежит пакетик с содой...
Спустя неделю Хамраев привел к Волкову моложавого человека в красивых сандалиях и
белоснежной рубашке. Из рукавов короткого халата выглядывали тонкие темные руки с
длинными пальцами и чуть синеватыми ногтями.
- Вот, - сказал Хамраев, - знакомьтесь, Дима. Это Гали Кожамкулов. Герой
Советского Союза. Единственный в нашем городе. И в то же время, заметьте, пропорционально
населению, у нас Героев больше, чем в Москве. Здорово?
- Грандиозно! - улыбнулся Волков. - Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста.
Кожамкулов осторожно присел на стул. Он быстро оглядел палату узкими припухшими
глазами и машинально вытянул из кармана сигареты. Потом посмотрел на Волкова и спрятал
сигареты в карман.
- Напрасно, - с сожалением сказал Волков.
Кожамкулов вопросительно взглянул на Хамраева.
- Черт с вами, - сказал Хамраев. - Курите. Может быть, в табачном дыму легче
снюхаетесь. Погодите, я только плотнее прикрою дверь и распахну окно.
Кожамкулов и Волков закурили, а Хамраев взялся просматривать новый номер
"Иностранной литературы", утром принесенный Гервасием Васильевичем.
- Сами из Ленинграда? - с легким акцентом спросил Кожамкулов.
- В общем-то из Ленинграда, - ответил Волков.
- Почему "в общем"?
- Редко там бываю... - сказал Волков и подумал, что Кожамкулов, наверное, из тех
людей, которые не терпят приблизительности и неопределенности. Таким людям все подавай в
масштабе один к одному.
- Изумительный город, - томно сказал Хамраев.
- Был там? - спросил Кожамкулов.
- Был пару раз...
- А я жил там, - сказал Кожамкулов. - Два года и три месяца.
- Где?
- Басков переулок, семь, квартира одиннадцать. Комнату снимал.
- Гали Кожамкулович - начальник местного аэропорта, - пояснил Хамраев. - Он в
Ленинграде в какой то там авиашколе учился...
- Зачем "в какой-то"? - строго сказал Кожамкулов. - В Высшем училище
Гражданского воздушного флота. На Литейном, знаешь? Около Центрального лектория.
- Знаю, - сказал Волков. - Я там жил напротив. До войны.
- Где кафе-автомат?
- Нет. За углом, на Семеновской.
- Где такая?
- Это по-старому Семеновская... На Белинского.
- Так и говори, - сказал Кожамкулов. - Знаю. Там у меня друг комнату снимал. А
потом задолжал хозяйке за три месяца и женился на ней.
Волков и Хамраев засмеялись. Кожамкулов подождал, когда они перестанут смеяться, и
со вздохом добавил:
- Очень красивая у него была хозяйка. Не так чтобы молодая, но красивая. Видная из
себя женщина.
Хамраев посмотрел на часы и сказал:
- Вы уж меня простите, я вас оставлю на полчасика. У меня тут еще куча дел... И не
курите много.
Когда за Хамраевым закрылась дверь, Кожамкулов пододвинул стул к кровати Волкова и
спросил, глядя на него немигающими узкими глазами:
- Ты какую школу кончал?
- Чкаловское военно-авиационное училище...
- На чем летал?
- На "По-2"... "СБ" еще застал. Кончал на "пешках". Переучивался на "Ту-2"...
- Почему ушел?
- По сокращению.
- Летал плохо? - прямо спросил Кожамкулов.
- Нет, - твердо ответил Волков. - Летал хорошо. По сокращению.
С Кожамкулова спало напряжение, и он задвигался на стуле, устраиваясь поудобнее.
- У тебя пепельница есть? - спросил он.
- Посмотри на подоконнике, - сказал Волков.
Не вставая со стула, Кожамкулов вытянул шею и посмотрел в сторону окна.
- Нету там ничего.
- Тогда стряхивай сюда, - сказал Волков. - В блюдце. Я все время в блюдце
стряхиваю.
Они немного помолчали. А потом вдруг Гали Кожамкулов стал рассказывать Волкову про
себя: про то, как учился в школе морской авиации, как Героя получил, как в пятидесятых годах
тоже попал под сокращение, как его отстоял командующий ВВС округа и как уже потом сам
Кожамкулов обиделся и уволился из армии. Сейчас бы, конечно, этого не случилось, а тогда
сплеча рубили - самолеты списывали, летчиков увольняли... Очень тогда обиделся
Кожамкулов.
- Тебе сколько? - спросил Волков.
- Я уже старый, - ответил Кожамкулов. - У меня внук скоро будет. Сорок четыре
мне... Выйдешь из больницы, что думаешь делать?
Волков неопределенно хмыкнул.
- В цирке выступать будешь? - спросил Кожамкулов.
- Смогу, так буду.
- А если не сможешь?
- Не знаю.
Кожамкулов закурил новую сигарету и не мигая уставился на Волкова:
- Вот что. Сможешь - не сможешь, зачем тебе цирк? Ты не мальчик. Зачем тебе
кувыркаться! Люди смотрят, а мужчина кувыркается, как петрушка. Нехорошо. Не к лицу.
Мужчина ведь... И потом, как ты можешь жить так? Ты же авиатор.
- Когда это было!.. - усмехнулся Волков.
- Когда бы ни было. Ты сколько летал?
- Шесть лет.
- Шесть лет! Как же ты мог забыть? Три дня нельзя забыть, а ты шесть лет забыл! Я не
говорю - садись за штурвал, шуруй по газам, лети. Я говорю - давай работать в авиации.
Диспетчером будешь. Все рейсы в твоих руках. А заведешься - и подлетнуть можешь. Я тебе
сам вывозные дам. И климат у нас лучше. Тумана нет, сырости нет. В горы ходить будешь. Ты
не молчи. Ты думай...
Будто Волков и не думал. Будто он сам никогда не хотел из цирка уйти. Но не потому, что
мужчине не к лицу кувыркаться на людях. Что Гали понимает в цирке? Что он смыслит в том,
чему Волков отдал тринадцать лет жизни?! И за тринадцать лет Волков таких, как этот, десятки
видел. Для них что цирк, что театр, что художник, что писатель - все несерьезно, баловство
одно. А вот то, что они делают, - это да! Это необходимо. И судят вкривь и вкось обо всем, о
чем понятия ни на грош не имеют. Разговаривают с актерами ласково-пренебрежительно, водку
с ними охотно пьют, на ты легко переходят, а потом в компании презрительно хвастают:
дескать, помню, сидели мы с Мишкой таким-то (называют фамилию известного артиста). Ну
чудик! Начнет представлять - живот надорвешь!.. Легко живет, собака Ему бы в нашем котле
повариться!
И все врет: и то, что "представлял Мишка", и то, что "легко живет, собака"... Врет без
зазрения совести. Да нет. Не врет, пожалуй. Скорее всего убежден в этом свято, купечески.
Лучше бы врал...
Шесть лет авиации, видишь ли, нельзя забыть, а тринадцать лет цирка можно? А что ты
знаешь про цирк? Про репетиции изнурительные, про ежедневную победу над собственным
страхом, про восторг, радость неописуемую, когда трюк получился! Два года не получался, а
вот наконец получился, и сам черт тебе не брат!.. А про ахиллесовы сухожилия, которые в
холодном манеже рвутся пистолетным выстрелом и двадцатилетнего акробата-прыгуна в одну
секунду делают инвалидом третьей группы, знаешь? А тебе партнер на ночь горячие ванны для
рук делал каждый вечер? Потому что суставы опухают, пальцы в кулак не сжимаются, ложку не
держат...
А мордочки детей на воскресных утренниках ты видел? Когда они визжат от хохота,
замирают от ужаса, ахают... Ты им снился когда-нибудь?
А про трагедии стареющих цирковых тебе что-нибудь известно? Когда
полетчик-вольтижер полжизни репетирует тройное сальто, и, пока он молод, оно у него не
получается, потому что опыта не хватает, а к тридцати пяти годам, набравшись этого самого
опыта, воспитав в себе нечеловеческое чутье и реакцию, вдруг понимает, что ему так никогда и
не сделать это тройное сальто. Пришел опыт - ушла молодость. Покинули полетчика бешеная
скорость вращения, бездумная храбрость, неутомимость, которые так необходимы для
выполнения тройного сальто. И не сделает он его уже никогда. Потому что ничего в жизни не
дается даром.
- Что с тобой? - спросил Кожамкулов. - Врача позвать?
Волков не ответил.
- Я за доктором сбегаю... - сказал Кожамкулов.
Уж если уходить из цирка, так не из презрения к нему, не из жалости к себе. Вот если ты
вдруг понял, что торчишь здесь, как по шляпку вбитый в стену гвоздь, - ни вперед, ни назад
(вернее, только назад), - тогда уходи. Уходи и будь благодарен цирку за то, что он подарил
тебе эти тринадцать лет...
Или другое. Если ты любишь женщину - чужую жену, если пути-дороги ваши постоянно
скрещиваются и ты живешь непроходящим страхом, что однажды вас соединят в одной
программе с ней и с ее мужем, что каждый день вам придется здороваться и прощаться,
поддерживать незначительные разговорчики и вспоминать не то, что хочется, - уходи. Не
мучай ее, не трави себя - уходи. Это чужая семья, и ты не имеешь права хотя бы одного
человека этой семьи делать несчастным. Уходи...
Зачем тебе ночами не спать от ревности и тоски или просыпаться от собственных слез и
курить до утра, удивленно разглядывая сырые пятна подушки? Ожесточаться против ее мужа
- хорошего, неглупого, веселого парня? Зачем тебе думать о том, смог бы ты полюбить ее
сына и стать ему отцом, раз уж никому твоя любовь и отцовство не нужны...
Если ты действительно любишь ее - уходи из цирка. Подари ей спокойствие. Чтобы не
могли подружки увести ее в конец полукруглого закулисного коридора и значительно
сообщить: "Только что из Казани... Там твой бывший партнер работал..." И вглядываться ей в
лицо: какое на нее впечатление это произведет? Чтобы не пришлось ей, затянувшись
сигареткой, сдержать себя и постараться как можно спокойнее спросить: "Ну как он там? Все
еще не женился?"
Вошел Гервасий Васильевич. В створе медленно закрывающейся двери Волков увидел
встревоженного Кожамкулова.
- Что с тобой, Дима? - спросил Гервасий Васильевич. - Тебе нехорошо?
- Нет. Все в порядке.
- Ты звал меня?
- Нет. То есть да... Гервасий Васильевич, вы там извинитесь за меня. Я хочу один
побыть.
- Хорошо.
- И оставьте мне, пожалуйста, спички.
А может быть, действительно бросить все, уйти из цирка? Снять какую-нибудь комнатуху
здесь, неподалеку от Гервасия Васильевича, поступить в городскую спортшколу и учить
мальчишек акробатике?.. Может, придет счастье полной мерой, когда он увидит гордые,
хвастливые глаза десятилетних пацанов, которых он, Волков, бывший цирковой артист, научит
стоять на руках, крутить сальто-мортале? Мальчишка, умеющий делать что нибудь такое, чего
не могут сделать другие мальчишки, всегда кажется себе избранником Божьим.
Вот с ними он бы стал ходить в горы. С ними и с Гервасием Васильевичем. Если это,
конечно, будет не вредно для здоровья Гервасия Васильевича.
А если сюда снова забредет какой-нибудь передвижной цирк, вроде того, с которым он
сам приезжал? Еще, чего доброго, найдут его, жалеть начнут, сам Волков проникнется к себе
жалостью. Тринадцать лет - это тебе не баран начхал.
Волков тогда сядет в поезд и на этот месяц уедет в Ленинград. "Передвижка" все равно в
маленьких городах больше месяца не стоит, а в Ленинград так или иначе Волкову придется
съездить.
А будет ли у него работать левая рука, будет ли она вообще у него - это уже не так
важно. Если в одно время с ним на земле живет такой человек, как Володя Гречинский, то
Волков не имеет права ни на какое слюнтяйство.
Конец ноября был холодным и ветреным. Мутное низкое небо с утра накрывало горы, и
невысокие лысые предгорные холмы неожиданно оказывались самыми высокими точками на
горизонте. Но бывали дни, когда даже их круглые вершины молочно размывались
спустившимся туманом, и тогда в городе шел дождь и арыки пенились грязно-желтыми
лопающимися пузырями.
К вечеру туман обычно рассеивался, и холмы переставали быть высокими. Они снова
становились просто предгорными холмами, четко впечатанными в подножие огромных
вздыбленных гор. И если летом горы были только в шапке белых снегов, то теперь они стояли в
снеговом полушубке. Волков выздоравливал.
- А в горах ночью опять снег выпал... - грустно говорила старшая сестра Алевтина
Федоровна. - Что-то рано в этом году.
- Пора окна заклеить, - говорил Гервасий Васильевич. - Не хватает тебе еще
простудиться, Волков. Что пишет твой любезный партнер?..
- По-моему, мэтр явно недооценивает могучие возможности вашего организма, - сказал
Хамраев. - Нам давно пора выпить. Я тут несколько дней мотался по горным аулам во главе
одной санинспекции и, представьте себе, на высоте полутора тысяч метров в потребсоюзовской
лавке обнаружил залежи изумительного французского коньяка "Наполеон"! Что-нибудь более
нелепое вы слышали?
- Нет, - ответил Волков.
- Отгадайте, что я сделал?
- Вы превратили коньячный аул в безалкогольный поселок?
- Кто вам сказал, что вы акробат? Вы ясновидец!.. В цирке есть такой жанр?
- Что-то похожее есть... Называется "мнемотехника".
- Фу, дрянь какая! - возмутился Хамраев. - Что за отвратительное название -
"мнемотехника"!.. Изгадили великолепное загадочное ремесло! Так и слышится: "Краткий курс
мнемотехники. Учпедгиз. Второе, исправленное издание". Или: "Вечер встречи выпускников
мнемотехникума". Какой ужас!..
- Не уходите от темы, - сказал Волков. - Давайте про коньяк.
- Пожалуйста. Я вчера зашел к нашему управляющему торгом...
- Управляющий торгом - тоже довольно изящное сочетание.
- Не огрызайтесь, Дима. Вам вредно. Так вот, я спрашиваю его, откуда в ауле
"Наполеон", а он мне отвечает: "Ошибочный заброс". Как вам это нравится?! Может,
"наполним бокалы, содвинем их разом"?
- С превеликим...
- Пойду согласую с Гервасием... Вы когда-нибудь пили "Наполеон"?
- Пил.
- Ну вас к черту! - огорчился Хамраев. - Вас ничем не удивишь. Но то, что он из
горного аула, вы оценили?
- Конечно!
- Тогда я иду просить "добро".
Но Гервасий Васильевич категорически запретил "Наполеон" да еще и накричал на
Хамраева. А потом вдруг как-то сразу скис, растерялся и показал Хамраеву письмо от Стасика.
Стасик писал Гервасию Васильевичу, что хочет приехать за Волковым, и, если все будет в
порядке, просит Гервасия Васильевича написать в Москву, когда ему следует вылетать. Только
просит ничего не говорить Волкову. Пусть это будет для него сюрпризом...
- Когда вы хотите выписать Волкова? - спросил Хамраев.
- Недели через полторы...
- Но ведь у него почти полная потеря функций левого предплечья!
- Верно. Но функции можно восстановить месяца за два, за три, и не в стационаре.
Ультрафиолетовые облучения, УВЧ, соллюкс, парафино-озокеритовые аппликации, лечебная
гимнастика, массаж... Мало ли способов избавить от рубцовой контрактуры и разных
послеоперационных неприятностей. Важно, что есть кого лечить и у этого "кого" есть что
лечить...
Минуту они молчали. Гервасий Васильевич выбирал из коробка горелые спички и
аккуратно укладывал их в ряд на столе. Хамраев смотрел в окно.
- Интересно, он понимает, из какого положения он выбрался? - не поворачиваясь,
спросил Хамраев.
- Понимает... - ответил Гервасий Васильевич. - Он был готов ко всему. Я вам
показывал последний рентген его левого локтевого?
- Показывали, - сказал Хамраев. - Что вы собираетесь написать этому парнишке?
- А что я могу ему написать? - Гервасий Васильевич пожал плечами, снял очки и стал
протирать их полой халата. - Наверное, то, что сказал вам... "Все в порядке. Прилетайте к
середине декабря. Дмитрию Сергеевичу я ничего не скажу. Будем с вами играть в сюрпризы..."
Ну и так далее... Что в таких случаях нужно писать? Откуда я знаю?
Стасик прилетел двенадцатого декабря, в восемь часов сорок минут утра по местному
времени. В половине десятого он уже сидел в приемном покое больницы и ждал Гервасия
Васильевича. У ног Стасика стояли два чемодана с аэрофлотскими картонными бирками. Один
- маленький, элегантный - Стасика; другой - побольше, старый, из настоящей кожи, с
ремнями, крупными медными замками, потертый и исцарапанный, в красочных наклейках
европейских отелей - чемодан Волкова.
Только позавчера в Москве Стасик вытащил этот чемодан из циркового багажа, уложил в
него длинную меховую куртку Волкова, его теплую шапку, зимние ботинки на "молнии" и
свитер. Потом вспомнил, что у Волкова нет перчаток, помчался в Столешников и выстоял
двухчасовую очередь в магазине мужской галантереи, где в этот день продавали какие-то
особые, сверхпрочные и ультратеплые импортные перчатки.
- Здравствуйте, Стасик, - сказал Гервасий Васильевич.
- Гервасий Васильевич! - Стасик вскочил со стула. - Здравствуйте, Гервасий
Васильевич. Я летел и все время думал, что скажу вам... Ну прямо нет слов...
Руки Стасика дрожали, и лицо покрылось красными пятнами.
- Так это же чудесно! - рассмеялся Гервасий Васильевич. - Нет слов - и не нужно.
Сбрасывайте свои зимние одежды. В Москве холодно?
Стасик кивнул головой.
- Отдайте кому-нибудь чемоданы. Это чей такой пестрый? Ваш?
- Его...
Стасик схватил руку Гервасия Васильевича и крепко пожал. Гервасий Васильевич
похлопал Стасика по плечу и сказал:
- Раздевайтесь, раздевайтесь. Вы что думаете, что я вас во всем этом в палату пущу?
Стасик сбросил пальто и шапку на стул, подбежал к двери и стал яростно вытирать
ботинки о резиновый коврик.
- Эй, девицы-красавицы! - крикнул Гервасий Васильевич дежурным сестрам. - Ну-ка
примите доспехи! Дайте-ка халат заморскому гостю!
"Вот и все... - думал Гервасий Васильевич, глядя, как Стасик неумело натягивает
халат. - Прощайте, Дмитрий Сергеевич. Авось еще свидимся. Только вы уж не хворайте. Так
всем лучше
Закладка в соц.сетях
