Жанр: Драма
Ты мне только пиши
...нул ему в руки свертки и журналы и показал на удаляющийся электрокар с багажом.
Парень кивнул - дескать, "понял" - и легко побежал за электрокаром. Он догнал его
уже метрах в полутораста от самолета и на ходу сложил все вещи Волкова.
Волков полез в карман (он уже трижды работал за границей и знал, что подобные услуги
обязательно оплачиваются), но ничего, кроме серебряного доллара, там не обнаружил. И тогда
Волков вынул доллар, взял здоровую ручищу этого парня и вложил доллар в огромную ладонь.
А потом с удовольствием хлопнул парня по спине и, улыбаясь, сказал:
- Спасибо, кореш! - и оглянулся весело: знай, мол, наших!
Парень обалдело разглядывал доллар.
И тут все бросились к Волкову и к этому парню - захохотали, зааплодировали;
репортеры прямо на пупе вертелись, фотографируя Волкова и парня со всех сторон.
Волков понятия не имел, что этот паршивый доллар произведет такой эффект. Но он
улыбался в объективы и кому-то наспех давал автографы.
Наконец парень понял, что получил на чай.
Он подбросил доллар на ладони, рассмеялся и, с трудом выговаривая русское слово,
сказал:
- Спа-си-бо.
И все опять зааплодировали, захохотали, фоторепортеры снова защелкали камерами, но в
эту секунду к Волкову пробрался совершенно белый от ужаса руководитель гастрольной
группы и, наскоро улыбнувшись парню, забормотал:
- Пардоне муа, месье... Пардоне муа...
Он вытащил Волкова из плотного кольца хохочущих журналистов и отчаянно зашептал:
- Волков!.. Ты сошел с ума!.. Что ты наделал!..
- А что такое?.. Что случилось-то?
- Боже мой! Он еще спрашивает!.. Становись немедленно со всеми вместе...
И руководитель гастролей подтолкнул Волкова к Милке и Кире.
Волков протиснулся между Милкой и Кирой.
- Ну ты дал раскрутку! - восхищенно сказал дрессировщик собак Гена Рябкин.
- Братцы! - взмолился Волков. - Что случилось? Я что-нибудь не так сказал?..
Кира была обеспокоена.
- Какой-то ляп, - задумчиво сказала она. - Но какой?..
- Волков, - шепнула Милка, - ты, случайно, не объявил войну Греции? Бывает, просто
так с языка сорвется... А?
- Заткнись, умоляю!.. - ответил Волков.
Он попытался отыскать глазами здоровенного парня, но того уже окружила группа
каких-то очень респектабельных людей, и половина из них что-то серьезно говорила парню, а
половина продолжала хохотать.
- Товарищи! Товарищи!.. - надсадно закричал руководитель гастролей. - Товарищи
артисты! Будьте любезны, встаньте все вместе и немножко подровняйтесь!.. Я должен
представить вас господину Христо Аргириди... И пожалуйста, разберитесь по номерам!
Все построились в одну длинную полукруглую шеренгу, а руководитель гастролей,
переводчик и один из посольских подошли к группе людей, окружавших парня в джинсах.
Руководитель гастролей что-то сказал, переводчик что-то перевел, и парень в джинсах,
развернув саженные плечи, шагнул к ним.
Он широко улыбнулся всей шеренге, на какую-то долю секунды задержал взгляд на
Волкове и произнес длинную фразу по-гречески.
- Господин Аргириди, - подхватил переводчик, - приветствует артистов Московского
цирка на земле Древней Эллады и считает, что, если здесь, в Греции, русский цирк покажет
хотя бы половину того, что видел господин Аргириди, будучи гостем Москвы, Афины будут
покорены...
Парень в джинсах добавил что-то еще, и переводчик закончил его фразу:
-...покорены так же, как были покорены русским цирком Париж, Лондон и Брюссель!
Все зааплодировали.
Волков ошарашенно смотрел на парня и понимал, что влип в историю. Чтоб он
провалился, этот Саня, со своим долларом!..
А почетный гражданин Афин в потертых джинсах с тусклым фирменным клеймом на
заднем кармане, один из богатейших людей Греции, гораздо больше смахивающий на
штангиста полутяжелого веса, чем на миллионера, господин Христо Аргириди уже подходил к
началу неровной полукруглой шеренги советских артистов цирка.
- Руководитель номера "Джигиты Северной Осетии" Мурад Созиев, - представил
руководитель гастролей.
Переводчик повторил то же самое по-гречески, и двое здоровых парней с удовольствием
пожали друг другу руки.
Аргириди был одного роста с Мурадом, и Мурад, наверное, не уступал Аргириди в
физической силе.
- Эквилибрист Владимир Гречинский... - подошел к Володе руководитель гастролей.
Переводчик открыл было рот, но Аргириди усмехнулся и сказал:
- Но, но... Же лё компран бьен. - Он протянул Гречинскому руку и медленно сказал: -
Здрас-туй-те!
Все засмеялись, и Аргириди, очень довольный собой, двинулся дальше. Руководитель
гастролей представлял каждого, Аргириди каждому пожимал руку и каждому говорил:
"Здрас-туй-те!"
Однако с самого начала обхода шеренги он несколько раз искоса поглядывал в дальний
конец строя, где стоял Волков, и было видно, что Аргириди ждет не дождется, когда подойдет
наконец к Волкову. Этого ждали все. Ждал и Волков...
- Это наша последняя поездка, - одними губами сказала Кира.
- Убийство в Сараеве развязало Первую мировую войну, - зашептала Милка. -
Интересно, чем кончится этот небольшой международный скандальчик? Волков, ты не
помнишь, как звали того типа, который ухлопал эрцгерцога?..
- Да провалитесь вы!.. - простонал Волков.
Когда Аргириди подошел к Волкову, Милке и Кире, все стоящие поодаль придвинулись
ближе. Аргириди улыбнулся. Волков неопределенно пожал плечами.
- Воздушные гимнасты под руководством Дмитрия Волкова, - напряженным голосом
сказал руководитель гастролей и, слегка поклонившись в сторону Аргириди, с упреком
добавил: - Господин Христо Аргириди.
Милка не сдержалась и откровенно хихикнула.
Аргириди протянул Волкову руку и стал что-то весело говорить по-гречески. Потом вдруг
прервал себя и спросил Волкова по-французски:
- Парле ву Франсе, Дмитрос?
- Тре маль... - махнул рукой Волков.
- Э бьен! - кивнул Аргириди и продолжал по-гречески.
Не отпуская руки Волкова, Аргириди посмотрел на переводчика, а вокруг уже нарастал
хохот, вызванный, наверное, словами Аргириди.
Переводчик прыснул и сказал:
- Господин Аргириди говорит, что он был очень рад познакомиться с господином
Волковым и если господин Волков гарантирует ему каждый раз доллар за подноску ручного
багажа, то господин Аргириди согласен сопровождать господина Волкова во всех его
гастролях...
- Что же нам с этим Волковым делать, а, Гервасий Васильевич?
- Лечить.
- Ампутация?
- Он акробат... - сказал Гервасий Васильевич. - Жалко. И потом вряд ли это
что-нибудь даст. Уж больно безрадостная общая картина.
- Вы отрицаете первый диагноз?
- А как там? Ну-ка прочтите...
- Пожалуйста. "Разрыв суставной сумки с вывихом левого локтевого сустава и
внутрисуставный перелом костей предплечья".
- Ну локоть ему еще там, в цирке, на место поставили... Нет. Я ничего не отрицаю. Я бы
дополнил. Шприц был не стерилен, при введении новокаина игла попала в гематому и внесла
инфекцию в кровеносный сосуд. Естественно, что инфекция быстро распространилась в
организме и привела к генерализации процесса и сепсису...
- А красные продольные полосы?
- А это до отвращения четкая картина лимфангита и лимфаденита...
- Рожа?
- Ну, если хотите, рожа...
- Там внизу сидит парнишка, который работал с этим Волковым в цирке. Он плачет.
- Что вы хотите, чтобы я пошел и вытер ему слезы?
- Он просит, чтобы его пустили к Волкову...
- Исключено.
- Он говорит, что цирк еще вчера закончил работу и завтра все уезжают.
- Скатертью дорога.
- А что с Волковым?
- Записывайте...
- Я запомню...
- Записывайте, черт вас подери! Иммобилизация конечности - раз. Введение больших
доз антибиотиков широкого спектра действия - два. Внутривенные вливания антисептических
растворов - три. Дробные переливания крови - четыре. И сердечные тонизирующие средства
- пять. Если завтра-послезавтра не прорисуется осложнение...
- Какое?
- Очень вероятен гнойный перикардит... Где он сидит, этот парень? В приемном покое?
- Да.
- Я скоро приду.
- А если прорисуется?
- Тогда придется делать пункции перикарда...
- С антибиотиками?
- Да. Этот парнишка действительно плачет?
- Мы в наших условиях еще никогда не делали пункции перикарда.
- Я покажу. А пока позвоните Сарвару Искандеровичу Хамраеву и передайте, что я
очень прошу его заглянуть ко мне в отделение. Я скоро приду...
- Хорошо, Гервасий Васильевич.
После войны Гервасий Васильевич жил в Москве. Он был подполковником и заведовал
хирургическим отделением авиационного госпиталя.
Из окон операционной была видна низенькая пожарная каланча, и один вид ее действовал
на Гервасия Васильевича успокаивающе. Последние годы жизни в Москве Гервасию
Васильевичу все чаще и чаще приходилось "принимать" каланчу. Характер у него портился,
настроение было почти всегда паршивое, и люди, знавшие его издавна, поговаривали, что
подполковник буквально на глазах меняется - чем старше, тем нетерпимее, раздражительнее...
А ведь и хирургом был отличным, и человеком прекрасным. Стареет, что ли?
А с Гервасием Васильевичем происходило то же самое, что и со многими в то время: он
просто-напросто был выбит из привычной колеи. Из привычной военной колеи, когда все было
зыбким, неустойчивым, только сегодняшним, когда человек не знал и не ведал, наступит ли
завтра и доживет ли он до следующего населенного пункта. Именно это постоянное ожидание
сиюминутных перемен и было той самой колеей, в которую война бросила миллионы людей, и
оставшиеся в живых еще долгое время считали такое существование наиболее понятным и
привычным.
Это случилось со многими, этого не избежал и Гервасий Васильевич.
Там тогда каждая операция была его личной победой. И сотни маленьких побед над
чужими смертями создавали ореол бессмертия вокруг самого Гервасия Васильевича. И ему
казалось тогда, что он будет жить вечно и будет вечно всем нужен.
Первый послевоенный год он еще находился в каком-то инерционном запале. Может
быть, потому, что в госпиталях еще долечивались раненые, а может быть, потому, что время от
времени почта приносила ему из разных далеких мест конверты и треугольники, и там лежали
одному ему адресованные слова вроде: "...век буду помнить...", "...не побрезгуйте
приглашением" или "... Бога за вас молить".
Сквозные пулевые ранения, рваные осколочные раны и тяжелые контузии сменялись
пневмониями, язвами желудков, фурункулезом и аппендицитами. Словно с человечества спало
четырехлетнее нервное напряжение, державшее в узде людской организм, и наружу поперли
мирные хвори, которые в войну были редки и удивительны.
И Гервасий Васильевич потерял себя.
В первый год он еще помнил, что вот у этого синего конверта из Горького было тяжелое
ранение правого легкого, а у этого треугольника из Красноярской области - осколочное
ранение бедра с разрывом бедренной артерии... Потом и это стал забывать.
Письма приходили, напоминали, благодарили, приглашали в гости, но Гервасий
Васильевич отвечал на них все реже и реже и уже не давал в письмах десятки советов, как быть
здоровым, а ограничивался лишь открытками с короткими словами благодарности.
Иногда на улицах к нему подходили незнакомые люди, обращались по званию, называли
себя и свое ранение и были убеждены, что Гервасий Васильевич их, конечно, помнит.
Гервасий Васильевич вежливо улыбался, говорил: "Как же, как же!.." - уже ни о чем не
расспрашивал, о себе ничего не рассказывал и, распрощавшись, даже и не пытался
восстановить в памяти этого человека.
А еще через год в госпиталь стали приходить молодые врачи. И Гервасий Васильевич с
грустью убеждался, что он им совсем не нужен, вроде бы они что-то такое знают, что
недоступно его пониманию. Это его нервировало, раздражало и восстанавливало против всех.
Бывали даже моменты, когда Гервасию Васильевичу хотелось рвануть на себе халат, стукнуть
кулаком по столу и закричать этим соплякам, что он при свете трех коптилок в деревенской
бане из черепа осколки извлекал! Что он без наркоза, под огнем ампутации делал и культи -
любо-дорого посмотреть! Что он по семнадцати раз в сутки оперировал! Что ему самому
осколок фугасной бомбы всю спину распорол, когда он брюшную полость зашивал у
раненого!..
Но он молчал и ожесточался. Против себя, против уютной квартирки в Лаврушинском,
против жены, сына, против всего на свете.
В сорок седьмом ему было уже сорок семь. Сына забрали в армию и отправили в
Алма-Ату - в пограничное училище.
Гервасий Васильевич очень любил сына. Очень. Любил в нем все свои недостатки, свою
манеру говорить, смотреть. Любил в нем свою походку... Кто знает, может быть, если бы не
сын, Гервасий Васильевич и к жене бы не вернулся. Остался бы он с Екатериной Павловной и
был бы, наверное, счастлив с ней всю жизнь. Была у него на фронте Екатерина Павловна -
прекрасной души женщина.
Уже потом, когда Гервасий Васильевич вернулся домой, когда поуспокоился, частенько
думал о том, что в жизни мужчины хоть ненадолго обязательно должна была быть такая
женщина. Это всегда будет возвышать мужчину в собственных глазах, беречь от цинизма...
В пятьдесят первом умерла жена Гервасия Васильевича. Простудилась, поболела совсем
недолго и умерла.
Из Средней Азии прилетел сын. Такой худенький, строгий лейтенант. Взрослый,
небритый, а в глазах детская мука и растерянность.
Похоронили на Ваганьковском, поплакали.
Сын после похорон четыре дня в Москве прожил, а потом они вместе с Гервасием
Васильевичем сели в метро и поехали на Казанский вокзал. Приехали рано, состав еще к
посадке не подали.
Гервасий Васильевич в штатском был, и сын держал его под руку. Так Гервасий
Васильевич ничего и не узнал про сына. Все какие-то обычные вопросы задавал: как служится в
горах, что за подразделение, кто командир?.. И сын отвечал коротко и скучно и после каждого
ответа втягивал в себя воздух, словно хотел сказать что-то еще, но раздумывал и отводил глаза
в сторону.
А Гервасию Васильевичу ужасно хотелось прижаться лицом к шинели этого худенького и
очень чужого лейтенанта, и попросить у него разрешения уехать вместе с ним, и обещать не
мешать ему и не задавать идиотских вопросов. Просто быть рядом и, если потребуется,
вылечить этого лейтенанта и сберечь.
И когда до отхода поезда оставалось минут десять, сын посмотрел Гервасию Васильевичу
в глаза и с виноватой улыбкой сказал:
- Пап, ты знаешь, мне не хотелось бы писать тебе об этом в письме, но... Я понимаю,
нужно было, наверное, раньше...
"Он женился..." - подумал Гервасий Васильевич и вдруг почувствовал, что никуда с
этого перрона не уйдет, что поезд сейчас тронется, а он просто ляжет сейчас здесь и умрет от
тоски и жалости к самому себе...
- Я женюсь, пап... - сказал сын. - То есть вообще-то я уже женился, но... Мы еще не
расписались.
Гервасий Васильевич молчал.
- Она в педагогическом учится, - сказал сын и взял Гервасия Васильевича за руки.
Гервасий Васильевич понял, что для сына это была последняя спасительная фраза.
- Ну так прекрасно же!.. - Гервасий Васильевич даже сумел улыбнуться. - Чего же ты
волнуешься?
Сын наклонился к руке Гервасия Васильевича, прижался к ней щекой и раскрепощенно
сказал:
- У нас будет ребенок...
Он нахмурил брови, поднял глаза в законченное сферическое вокзальное перекрытие,
подсчитал, шевеля губами, и добавил:
- Через шесть месяцев.
- Я приеду к тебе, - быстро сказал Гервасий Васильевич. - Я обязательно к вам
приеду. Ты мне только пиши! Только пиши!..
... Они погибли все трое. Сын, жена сына и их ребенок. Сель - грязекаменный поток -
вырвался из-под сверкающих ледников и с диким грохотом понесся вниз, унося с собой
громадные горные валуны, стирающие с лица земли все на своем пути. Это было весенней
ночью, когда на вершинах начали таять снега, и от крохотного военного городка осталась
только трехметровая, уродливо застывшая кора грязи, вспученная огромными многотонными
камнями.
Спаслись только те, кто был этой ночью в наряде.
Гервасий Васильевич демобилизовался, получил пенсию, запоздалое звание полковника,
сдал райсовету квартиру в Лаврушинском и уехал в маленький среднеазиатский городок,
недалеко от которого погибли его сын, его невестка, которую он никогда не видел, и его внук,
которого он никогда не держал на руках...
И жизнь Гервасия Васильевича в этом городе была похожа на сонное, теплое умирание.
Так Гервасий Васильевич жил больше года. Снимал комнату с верандой, готовил себе
завтраки, где-то обедал, что-то припасал на ужин, а по вечерам пытался вникнуть в веселую и
бессвязную болтовню хозяина дома - старого Кенжетая Абдукаримова.
Раза два его вызывали в военкомат, расспрашивали о житье-бытье, предлагали квартиру,
или, как там говорили, "однокомнатную секцию" в новом доме, и однажды даже попросили
прочесть лекцию призывникам.
Гервасий Васильевич от всего отказывался, вяло благодарил и возвращался домой, на
свою веранду. Там он садился на старое скрипучее кресло, обитое бывшим бархатом, и подолгу
смотрел на снежные вершины гор, такие красивые, что и представить нельзя было, что из-под
них может принестись отвратительный, грязный, грохочущий поток и похоронить под собой
людей, дома и абрикосовые деревья.
К вечеру на веранде становилось совсем темно, снег на горах синел, и Гервасий
Васильевич, с трудом сбросив с себя бездумное оцепенение, шел через чистенький теплый
дворик в кухню - кипятить чай. Там его перехватывал Кенжетай и со страстью долго
молчавшего человека начинал говорить, говорить, говорить... Иногда Кенжетай увлекался,
отбрасывал неудобный для себя русский язык и продолжал рассказывать что-то уже на своем
родном языке, совершенно забыв, что Гервасий Васильевич его не понимает. Кенжетай
вскрикивал, хохотал, хлопал себя по ляжкам сухими коричневыми руками и заглядывал в глаза
Гервасию Васильевичу.
Потом в кухне появлялась жена Кенжетая, что-то коротко говорила мужу, и Кенжетай,
уже по-русски пожелав Гервасию Васильевичу доброй ночи, уходил спать.
А Гервасий Васильевич возвращался в свое кресло и еще долго сидел в темноте и слушал,
как по крыше веранды постукивают маленькие падающие яблоки.
Иногда вечерами Гервасий Васильевич уходил из дому. Но и то ненадолго. Пройдется по
темным улицам в вязкой духоте, послушает, как течет вода в арыках, да и забредет на край
города, благо край его рядом с центром. Посидит на камнях около узенькой злой речушки с
ледяной водой, подышит свежестью и, не утерев с лица брызг, направится потихоньку домой.
После таких прогулок Гервасий Васильевич обычно уже не садился в кресло, а проходил в
комнату, раздевался и укладывался в кровать. Выкурив папиросу, он засыпал легким сном, и
только один раз ему приснился сын - бледный, обросший щетиной, и Гервасий Васильевич во
сне плакал и просил у него за что-то прощения...
Однажды Гервасий Васильевич возвращался с речки домой и увидел сидящего у ворот
Кенжетая. Кенжетай молча взял Гервасия Васильевича за руку и усадил рядом с собой.
- У тебя гость, - сказал Кенжетай.
- Кто? - спросил Гервасий Васильевич.
- Хороший человек, - ответил Кенжетай и что-то негромко запел, считая, что ответил
исчерпывающе.
Гервасий Васильевич прошел на свою веранду. Навстречу ему из-за стола поднялся
широколицый элегантный мужчина с припухлыми веками, лет тридцати.
- Здравствуйте, Гервасий Васильевич. Меня зовут Сарвар. Сарвар Хамраев.
- Добрый вечер. - Гервасий Васильевич пожал руку парня. - Садитесь, пожалуйста.
Садитесь, Сарвар.
"Это его сослуживец... - подумал Гервасий Васильевич. - Он один из тех, кто уцелел.
Где же он был в то время?"
Как-то к нему уже приходили приятели его сына - молодые смущенные лейтенанты. Они
называли его "товарищ полковник", робели, держались скованно, словно были виноваты в том,
что остались живы. Разговор шел томительно, тягостно, и только один раз лейтенанты
оживились - когда рассказывали про свадьбу сына. А потом долго и облегченно прощались и
просили немедленно сообщить им в подразделение, если Гервасию Васильевичу что-нибудь
понадобится...
- Гервасий Васильевич! - рассмеялся Хамраев. - Вы уж простите меня за вторжение,
но я просто пришел поздравить вас с днем рождения!
- С каким днем, рождения? - удивился Гервасий Васильевич и тут же спохватился: -
Ах да, верно. Сегодня же седьмое сентября. А я и забыл вовсе. Ну спасибо, спасибо... А вы-то
откуда узнали? Прямо мистика какая-то...
- Сейчас я вам все объясню, - сказал Хамраев. - Никакой мистики. Все предельно
просто. Судя по тому, что вы не помните день своего рождения, гостей вы не приглашали. Я
единственный гость-самозванец, и, если позволите, я буду и устроителем торжеств.
Хамраев вытащил из-под стола туго набитый портфель и стал выгружать из него какие-то
свертки.
- Вы же все равно не готовы к приему гостей, - говорил Хамраев. - А чтобы вы не
чувствовали себя неловко, я вам потом сообщу день своего рождения, и вы сможете притащить
такой же портфель. Вот мы и будем квиты. Подержите, пожалуйста... Тут есть такая
кастрюлечка, а в ней такой потрясающий лагман, который умеет готовить только моя мать! Вы
когда-нибудь ели лагман?..
И Гервасий Васильевич озадаченно помогал Хамраеву доставать эту кастрюлечку с
лагманом и даже был рад, что в его доме вдруг появился этот незнакомый забавный парень
Хамраев.
- Слушайте! - сказал Хамраев. - Нет, подождите... Давайте сделаем так: вы будете
сидеть и слушать, а я буду накрывать на стол и рассказывать. Где у вас какая-нибудь посуда?
Нет, нет, не вставайте! Сидите. Я уже сам вижу...
Хамраев быстро и ловко выложил все в несколько тарелок и продолжал:
- Сегодня в адрес горздравотдела на ваше имя пришла поздравительная телеграмма. Вот
вам и вся мистика. Держите.
Хамраев вынул телеграмму из внутреннего кармана пиджака и протянул ее Гервасию
Васильевичу.
- Честно говоря, мы ее распечатали, - сказал Хамраев. - Знаете, телеграммы бывают
разные...
- Пустяки, - сказал Гервасий Васильевич.
Телеграмма была из Перми. "Дорогой мой поздравляю вас с днем рождения. Желаю вам
счастья мужества долгих лет Екатерина".
Гервасий Васильевич сидел потрясенный я растерянный. Это была первая весточка от
Екатерины Павловны с тысяча девятьсот сорок пятого года, с того момента, когда Гервасий
Васильевич закончил войну и вернулся к своей семье. И сознание того, что все эти годы
Екатерина Павловна помнила о нем, а судя по телеграмме, неведомо как следила за его
существованием и уж, наверное, была в курсе всех событий в жизни Гервасия Васильевича,
обрадовало, смутило и опечалило его.
- Почему вы загрустили? - спросил Хамраев. - Неся вам эту телеграмму, я был
убежден, что несу вам радость.
Он уже успел снять пиджак, закатать рукава рубашки и повязать живот кухонным
полотенцем, словно фартуком.
- Вы принесли мне гораздо больше, - сказал Гервасий Васильевич.
Хамраев смущенно рассмеялся.
- Нет, все-таки Восток - могучая штука! Я только что сказал до пошлости пышную
фразу: "Неся вам эту телеграмму" - и так далее... Черт побери! Ведь, казалось бы, полная
ассимиляция! А все-таки нет-нет да и прорвет что-то султанно-минаретное.
Хамраеву было не тридцать лет, как показалось Гервасию Васильевичу, а все тридцать
семь. Уже несколько лет он возглавлял городской отдел здравоохранения, был умен, ловок и
интеллигентен. О Гервасии Васильевиче он знал все с первой минуты его приезда в город. И
каждый раз, когда в ответ на жалобы Хамраева о недостатке квалифицированных хирургов в
клинике городской комитет партии предлагал ему пригласить на работу Гервасия Васильевича,
Хамраев неопределенно покачивал головой или так же неопределенно соглашался. Но ни в том,
ни в другом случае даже не пытался познакомиться с Гервасием Васильевичем.
- У человека погибла семья, - говорили Хамраеву. - Человек бросил все, приехал, так
сказать, на могилу собственного сына, чтобы, как говорится, закончить свой жизненный путь в
уединении и скорби. Что в таких случаях должны делать партийные и общественные
организации? Они должны вернуть такого человека к общественно полезной деятельности. Тем
более что этот человек - врач, первоклассный хирург. Представитель, как говорится,
гуманнейшей профессии. А в городской клинике, как докладывает сам товарищ Хамраев, нет
хирургов, которым можно было бы доверить сложные операции. Чуть что, больного на самолет
- и в столицу республики. Пора с этим делом кончать. Было уже два смертельных исхода, и
хватит. Вызовите, товарищ Хамраев, этого человека, поговорите с ним, напомните ему о его
долге перед партией, перед народом, в конце концов, если нужно, предложите ему
персональный оклад (горком поможет) - и с Богом!
Нет, так Хамраев не мог прийти к Гервасию Васильевичу. Его умение действовать
наверняка восставало против всех предлагаемых вариантов, а исконно азиатская
недоверчивость и осторожность, которую он унаследовал от предков-кочевников, заставляли
его искать собственное решение или ждать до тех пор, пока судьба сама не пошлет ему повод
для знакомства с Гервасием Васильевичем.
Когда принесли телеграмму на имя Гервасия Васильевича, Хамраеву показалось, что
долгожданный повод сам пришел к нему в руки. Но за телеграммой должна была начаться
тонкая и мудрая игра в заботу, которая в итоге принесла бы свои организационные плоды не
столько для Гервасия Васильевича, сколько для Хамраева - заведующего городским отделом
здравоохранения. Он уже давно научился себя прощать и не подставлять душу терзаниям
совести - не для себя же, для дела, для людей.
... К столу пригласили Кенжетая с женой. Кенжетай пришел один, поставил на стол
глубокую тарелку с громадными сливами, сказал что-то вроде "старая женщина должна знать
свое место", выпил полстакана коньяку и деликатно удалился.
Гервасий Васильевич и Хамраев ели лагман, говорили почему-то о кинематографе.
Хвалили, поругивали, а потом Хамраев подробно рассказал Гервасию Васильевичу содержание
картины "У стен Малапаги", которую смотрел, еще будучи студентом, и вспомнил, что после
просмотра дня три-четыре ходил больной. Вот какая это была картина...
А Гервасию Васильевичу все время хотелось еще раз прочитать телеграмму от Екатерины
Павловны, но
...Закладка в соц.сетях
