Жанр: Драма
Ты мне только пиши
...вую очередь безнаказанность. Сознание собственной исключительности... Гарантия
безопасности. Это не только первая брачная ночь с женщиной, предназначенной другому, это и
ненаказуемое хамство с подчиненными, лживость чиновников и истеричность тяжелобольных...
Все это в одинаковой степени гнусно.
- Спасибо, - упавшим голосом сказал Волков.
- Кушай на здоровье, - так же скучно ответил Гервасий Васильевич. - Кушай и
постарайся никогда не пользоваться этим правом. Кем бы ты ни был: тяжелобольным
подчиненным или очень здоровым начальником...
- Подозрительность, наверное, приходит с возрастом... Да, Гервасий Васильевич? -
попробовал Волков перевести разговор в ироничное состязание.
Но Гервасий Васильевич не принял предложенной ему схемы и сказал:
- Я не знаю, что приходит с возрастом. Для этого я еше недостаточно приподнялся над
собой и своим возрастом... Зато я почти точно знаю, что с возрастом уходит.
Волков закрыл глаза, повернул голову набок и прижался щекой к подушке. Гервасий
Васильевич взял Волкова за правую кисть и прислушался к его пульсу.
- Простите меня, Гервасий Васильевич, - сказал Волков, не открывая глаз.
- Ладно, давай о другом, - сказал Гервасий Васильевич.
Ночью Волков попытался представить себя без руки. Он перебирал десятки дел, для
выполнения которых отсутствие левой руки не станет большим препятствием. Но это были
дела и профессии, до сих пор неведомые Волкову. Все нужно будет начинать с азов, с самой
низшей ступени. А для этого может просто не хватить сил. Тем более что стоило ему мысленно
проследить цепь элементарно механических движений для того или другого случая, как он
печально убеждался в том, что природа, создавая человека, не позволила себе ничего лишнего...
Волков вспомнил Володю Гречинского. Володю Гречинского, великолепного циркового
эквилибриста. Артиста экстра-класса. В войну Володя был "сорокапятчиком". Там некогда
было устанавливать прицел своей тоненькой противотанковой пушки. Он бил по танкам
прямой наводкой. В бою ему оторвало левую руку. Это был его последний бой.
Спустя тринадцать лет, в Варшаве, Володя Гречинский стал лауреатом всемирного
конкурса артистов цирка. Никто из зрителей и жюри не знал, что у него нет руки. Он
сконструировал себе движущийся протез, и никому не могло прийти в голову, что у этого
русского вместо левой руки культя восемь сантиметров длиной. Он только цветы не мог
принять от председателя жюри. Правая рука была занята дипломом и коробочкой с медалью. А
цветы принять было уже нечем.
Говорят, потом этот председатель жюри плакал...
Теперь Володя - заслуженный артист республики. Теперь-то все хорошо. Вот только по
ночам у него правая рука отнимается - устала. Но об этом тоже почти никто не знает. А
Волков знает. Гречинский многое рассказывал Волкову. Может быть, только ему и
рассказывал. Их всегда тянуло друг к другу.
Как только они попадали в один цирк, в одну программу, они вместе размещались в одной
гардеробной, и вскоре гардеробная начинала походить на маленькую слесарную мастерскую,
куда совершенно случайно попали спиннинги, блеклые костюмы, грим, обрывки афиш и
рекламные пепельницы фирмы "Кока-Кола".
Гречинский сам конструировал цирковую аппаратуру, и Волков любил вечерами, после
представления, сидеть и смотреть, как, привалившись худеньким левым плечом с нежной
культей к тискам, Володя держал в красивой и мощной правой руке напильник, с
поразительным упорством вытачивая какую-нибудь замысловатую деталь или невиданную
блесну. Иногда Володя садился за лист миллиметровки, брал карандаш и набрасывал эскизы
аппарата, чертежи узлов. Потом откладывал карандаш и начинал щелкать логарифмической
линейкой. Он рассчитывал запасы прочности, максимальные натяжения, минимальные
отклонения, динамические рывки, прогибы и скручивания - все, без чего нельзя построить
даже самый простой цирковой аппарат. К нему бегали за каждой мелочью: поговорить о новом
трюке, зачалить трос, починить транзистор. Просто поболтать.
Но бывали вечера, когда никто не приходил в их гардеробную, когда Володе не хотелось
ничего сверлить или вытачивать. И тогда Волков отправлялся в цирковой буфет, приносил
бутылку вина, стаканы, и они засиживались в цирке далеко за полночь.
Волков обычно устраивался на реквизитном ящике, а Володя на стуле. Он снимал со
стены трубу, облизывал медный мундштук и, скосив глаза на Волкова, играл ему арии из
оперетты "Роз-Мари". Негромкий чистый звук трубы плыл по уснувшему цирку, и Волков
каждый раз пытался представить, как ведут себя звери, слушая Володину трубу. Наверное,
лошади нервно переступают тонкими передними ногами, а дремлющие тигры осторожно
открывают глаза...
О фронте Гречинский никогда не говорил. Даже когда в цирке среди "старичков" вдруг
заходил разговор о войне и кто-нибудь вспоминал, что в сорок четвертом он был там-то, на
таком-то направлении, в такой-то армии, Володя молчал.
Только однажды Волков услышал от Володи о том, что он воевал под Ржевом. Это было
так: Волков случайно встретил Гречинского в Москве. Володя был в отпуске, Волков проездом.
Они обрадовались друг другу закатились в "Национал ь", поужинали, и Гречинский уговорил
Волкова поехать к нему ночевать. Когда они вышли из ресторана, было уже половина второго.
Они добрели пешком до Пушкинской площади и целый час простояли в очереди на такси. В
последний момент, когда Гречинский и Волков уже садились в машину, к началу очереди
подошел какой-то пьяный на протезе. Он вломился на переднее сиденье и потребовал, чтобы
его везли к "Соколу". Гречинский жил у "Сокола", и поэтому с пьяным никто не стал спорить.
Машина тронулась. Пьяный сразу же повернулся к Волкову и Гречинскому и стал
осыпать их отборной руганью. Он кричал, что потерял ногу вот за таких стиляг и пижонов, что
он, если захочет, выбросит их из такси и ему за это ничего не будет, потому что он кровь
проливал в то время, когда они где-то отсиживались. Он кричал, что на все имеет право - он
воевал вот этими руками. Москву спасал...
- Заткнись, - сказал ему Волков.
И тогда пьяный стал уже совсем отвратительно грязно ругать Волкова и Гречинского.
Молоденький шофер такси пугливо посматривал на инвалида.
- Остановите машину, - не выдержал Волков.
- Дима, выкини его к чертовой матери, - спокойно сказал Гречинский.
Шофер притормозил.
- Вы что, с ума сошли?! - закричал пьяный. - Я же на протезе! Куда я пойду? Не
трогайте меня!..
Волкова трясло от омерзения и злости. Он вышел из машины и рывком открыл переднюю
дверцу.
- Вылезай, - хрипло сказал Волков.
- Да что вы, ребята!.. Ну нажрался я... Нажрался! Что, думаешь, с радости? - И пьяный
заплакал.
Волков захлопнул дверцу, сел рядом с Гречинским и сказал пьяному:
- Еще одно слово - и вылетишь. Понял?
Пьяный промолчал.
- Поехали, - сказал Волков.
Как только машина тронулась, пьяный нагло расхохотался.
- Что, съели?! Кто меня тронет, тот два часа не проживет!.. Я ногу потерял, я за Россию
кровь пролил, а ты, ты что видел?! - И он повернулся к Гречинскому.
Володя рванулся к пьяному, сгреб его за воротник и бешено крикнул ему в лицо:
- Заткнись, сволочь! Ты один всю Россию спас?! Кроме тебя, никого там не было?!
Двадцати миллионов мертвых не было? Гад!!!
Гречинский выпустил пьяного, откинулся на сиденье и пробормотал:
- Ах сука какая!.. Ах сука...
- Попался бы ты мне подо Ржевом, - плаксиво сказал пьяный.
- Подо Ржевом я бы с тобой вообще не разговаривал, - сказал Гречинский. - Да и ты
бы там помалкивал...
Уже потом, дома, под утро, Володя посмотрел на Волкова красными от бессонницы
глазами и сказал:
- Димка, а я ведь руку-то потерял подо Ржевом...
В этот день после вечернего обхода Гервасий Васильевич ненадолго сходил домой. Он
вернулся, держа в руках большую тарелку с виноградом, а под мышкой старый потрепанный
томик.
Он поставил перед Волковым виноград и сказал:
- Тебе Кенжетай кланяется. Помнишь, я тебе про него рассказывал? Он говорит, что
видел тебя в цирке и ему очень понравилось, как ты танцевал на канате...
- Это был не я, - улыбнулся Волков. - Это Артемьев...
- Я знаю, - сказал Гервасий Васильевич. - Мне просто не хотелось его огорчать. Мне
кажется, что он запомнил только танцы на канате, а так как я ему про тебя поведал, то он хочет,
чтобы это был обязательно ты... Ничего не имеешь против?
- Пожалуйста, - ответил Волков.
Он попытался осторожно повернуться на бок и вдруг почувствовал, как в больной руке
что-то булькнуло. Словно в пустой наполовину бутылке плеснулась жидкость. Он легонько
шевельнул левой рукой и вместе с острой болью опять услышал бульканье.
- Лопай виноград, - сказал Гервасий Васильевич. - Это глюкоза, а в твоем состоянии
она сурово необходима.
- Мне уже сегодня делали ее внутривенно...
- Очень хорошо. От глюкозы еще никто не умер.
Волков опять шевельнул рукой, прислушался к бульканью под локтем и спросил:
- Я не открою новую страницу медицины, если все-таки умру от глюкозы?
Гервасий Васильевич поморщился. Он стоял у окна и перелистывал томик.
- Не болтай, ради Бога. Лучше послушай, брат Дима, грандиозные строки:
Вагоны шли привычной линией,
Подрагивали и скрипели,
Молчали желтые и синие,
В зеленых плакали и пели.
Гервасий Васильевич глубоко вздохнул, снял очки и положил книгу на подоконник.
- Вот как, Дима... "Молчали желтые и синие, в зеленых плакали и пели..." Черт знает
какая силища!
Волков облизнул пересохшие губы и продолжил:
Вставали сонные за стеклами
И обводили ровным взглядом
Платформу, сад с кустами блеклыми,
Ее, жандарма с нею рядом...
Гервасий Васильевич посмотрел на Волкова, взял книгу и снова стал листать страницы,
приговаривая:
- "Молчали желтые и синие, в зеленых плакали и пели..." Женись, Дима... Обязательно
женись. И заведи кучу детей...
- Поздно мне, - сказал Волков.
- Ерунда, - отмахнулся Гервасий Васильевич. - Нарожаешь детей, привезешь их сюда,
я тебе их тут пасти буду...
- Поздно мне, - повторил Волков.
- Глупости! - возмутился Гервасий Васильевич. - Жить никогда не поздно. Знать, что
ты кому-то необходим, никогда не поздно... Одиночество - это эгоизм. Чистейшей воды
эгоизм... Ты, Волков, эгоист...
- А вы?
- И я. Я тоже эгоист. Мне даже об этом на днях сказали. Некто мой друг Хамраев.
Правда, он воспользовался дневниками Жюля Ренара, но от этого я не почувствовал себя
лучше...
- Кто такой Жюль Ренар?
- Удивительного мужества человек. Современник Ростана, Гонкуров, Золя... Писатель.
Ты не читал "Рыжика"?
- Нет. - Волков снова шевельнул левой рукой и снова услышал, как в локте плеснулась
жидкость.
Гервасий Васильевич увидел движение Волкова и спросил:
- Ты зачем шевелишь левой рукой? Не нужно этого делать...
- Гервасий Васильевич, - сказал Волков, - вы знаете, у меня в руке что-то булькает.
- Ну да?
- Точно. Что-то булькает и переливается. Такое впечатление, будто у меня к локтю
грелка привязана.
Гервасий Васильевич отложил книгу и подошел к Волкову.
- Давай посмотрим, что там у тебя булькает и переливается. - Он долго и осторожно
осматривал левую руку Волкова и наконец сказал: - Вот что, брат Дима, давай-ка мы с тобой
завтра прооперируемся... Возьмем и прооперируемся.
Волкова охватила страшная слабость. В первую секунду он даже не мог понять, что с ним
произошло. А потом вздохнул судорожно, проглотил комок и понял: испугался.
- Уже завтра?.. - тихо спросил он.
Ему хотелось закричать, что он не может завтра оперироваться, что он еще не придумал
для себя - однорукого - ничего, он ищет, ищет мучительно, ежедневно и еженощно, но ему
не двадцать, ему уже тридцать шесть, и в таком возрасте начинать жить заново очень трудно...
Ну неужели нельзя подождать с операцией? Он придумает... Вот только придумает, как жить с
одной рукой, так, пожалуйста, оперируйте, отнимайте руку, если без этого нельзя обойтись!
К тому, что он останется без руки, он уже приучил себя. Ему бы теперь только придумать,
как жить дальше...
Но Волков ничего не сказал Гервасию Васильевичу, а только тихо спросил:
- Уже завтра?..
- Ты чего это вдруг разволновался? Ты небось подумал, что я тебе завтра руку отрежу?
Да? А я и не собираюсь этого делать. Я тебе завтра этот гнойный мешок вскрою, дрянь всю
выпущу, чтобы она у тебя там не булькала и не переливалась, и буду продолжать тебя лечить.
Тебя и твою руку... А ты уже черт знает что подумал!
Волков затаил дыхание, уставился в потолок. Из уголка его правого глаза выкатилась
маленькая светлая слезинка и неровной дорожкой поползла к уху. Волков повернул голову
направо, потерся щекой о подушку и уже случайно шевельнул левой рукой.
- Вот, пожалуйста... - виновато проговорил он. - Опять булькает...
Утром, когда Волков еще спал, Гервасий Васильевич пригласил в ординаторскую двух
врачей своего отделения и весь последний курс городской школы медсестер. Одиннадцать
семнадцатилетних девочек проходили хирургическую практику в больнице у Гервасия
Васильевича и, непонятно почему, боялись его до дрожи в коленях.
Гервасий Васильевич подождал, пока все рассядутся, отдал свой стул маленькой
испуганной Рашидовой, а сам присел на краешек стола.
- Вас, Нина Ивановна, и вас, Сафар Алиевич, я пригласил для того, чтобы просить
ассистировать мне сегодня при вскрытии флегмоны у Волкова, - обратился Гервасий
Васильевич к врачам.
- У него еще и флегмона?
- Ну и букет!
- Букет роскошный, - сказал Гервасий Васильевич. - Что и говорить...
Он обвел взглядом студенток и продолжил:
- А вас я обязываю присутствовать при операции. Это вам будет крайне полезно... В свое
время, если вы помните, мы много говорили об анатомо-физиологических особенностях
гнойных процессов. Еще несколько дней назад я просил вас самым внимательнейшим образом
ознакомиться с историей болезни больного Волкова Дмитрия Сергеевича... Все ознакомились?
Девочки задвигались и зашелестели:
- Я ознакомилась.
- Я тоже.
- И я...
- Прекрасно, - прервал их Гервасий Васильевич. - Тогда я позволю себе повторить
кое-что из того, что мы проходили с вами еще зимой. Я не собираюсь задавать вам какие-либо
вопросы и проверять ваши знания. Я еще раз повторю вам, что уже говорил однажды. Но в
данном случае я ограничусь только одним заболеванием - флегмоной... Исмаилова!
Колпакова!.. Перестаньте шептаться... Тяжелое состояние больного Волкова вызвано в первую
очередь неумелыми действиями медицинской сестры, ее растерянностью и торопливостью. И
если вы действительно изучили историю болезни Волкова, то должны были бы об этом
помнить... Именно поэтому я сегодня и собрал вас. Извольте слушать...
Гервасий Васильевич посмотрел на часы, достал папиросы и, закуривая, сказал:
- Сафар Алиевич, будьте любезны, распорядитесь, чтобы все приготовили к операции.
Больного не будить, а если он проснется сам - завтрак не подавать.
Врач вышел из ординаторской. Гервасий Васильевич прислушался к его удаляющимся
шагам, потер пальцами глаза под очками и сказал:
- Итак, флегмоной называется острое разлитое гнойное воспаление подкожной,
межмышечной, забрюшинной и другой клетчатки... В настоящем случае мы с вами имеем
межмышечную, или так называемую субфасциальную, флегмону. Возбудителями флегмоны
обычно являются стафилококки и стрептококки, но она может быть вызвана и другими
микробами, которые проникают в клетчатку через случайные повреждения кожи, слизистых
оболочек или гематогенным путем. Флегмона является самостоятельным заболеванием, но
может быть осложнением и других гнойных процессов: карбункула, абсцесса, сепсиса... У
больного Волкова флегмона рождена сепсисом...
Гервасий Васильевич вдруг почувствовал в своем голосе жесткие нотки и на мгновение
ощутил неприязнь к этим одиннадцати девочкам. На секунду все они слились в одну, ту из
цирка, которая не прокипятила шприц и не вызвала "скорую помощь".
- Воспалительный экссудат распространяется по клетчатке, переходя из одного
фасциального футляра в другой через отверстия для сосудисто-нервных пучков. Раздвигая
ткани, сдавливая и разрушая сосуды, гной приводит к некрозу тканей...
Гервасий Васильевич вспомнил рассказ Стасика и попытался представить себе все, что
произошло в цирке. Он почти увидел Третьякова, вправляющего Волкову сустав, и медсестру
- вернее, ее руки, почему-то грязные, заскорузлые, толстые фаланги пальцев и плоские ногти с
трещинами... И хотя он понимал, что это все не так, ему хотелось закричать от отчаяния и
злости.
Но он только передохнул, поискал глазами пепельницу, нашел ее за собой, пододвинул
ближе и стряхнул пепел.
- Какова же клиническая картина флегмоны? - спросил Гервасий Васильевич и глубоко
затянулся.
Образовавшаяся пауза показалась студенткам ожиданием ответа, и маленькая Рашидова
робко подняла руку.
- Опусти руку, - сказал Гервасий Васильевич. - Клиника флегмоны характеризуется
быстрым проявлением и распространением болезненной припухлости, разлитым покраснением
кожи, высокой и стойкой температурой - сорок и выше, сильными болями и нарушением
функции пораженной части тела...
"Боже мой! - подумал Гервасий Васильевич. - Всего этого могло не быть! Всего этого
могло не быть!"
- Припухлость представляет собой инфильтрат... Затем, как у больного Волкова, он
размягчается и появляется симптом флюктуации. Клиническое течение флегмоны редко бывает
благоприятным. Чаще встречается злокачественная форма, когда процесс быстро прогрессирует
и сопровождается тяжелой интоксикацией... У нашего больного все это еще осложнено
внутрисуставным переломом костей предплечья...
Гервасий Васильевич увидел, что Колпакова разглядывает свое отражение в оконном
стекле, и подумал: "Они должны стать наконец взрослыми... Откуда в них такой стойкий
инфантилизм?! Такое упорное, отвратительное школярство!.. Неужели необходим
какой-нибудь катастрофический сдвиг, какая-нибудь трагическая непоправимость, которая
делает детей взрослыми, а взрослых - бойцами?.."
Колпакова будто услышала Гервасия Васильевича и с преувеличенным вниманием
уставилась на него своими красивыми глуповатыми глазами.
- Консервативное лечение возможно только в начальной стадии флегмоны... При
прогрессирующей флегмоне отсрочка оперативного вмешательства недопустима. Под общим
обезболиванием производят вскрытие флегмоны одним, а чаще несколькими параллельными
разрезами с рассечением кожи и подкожной клетчатки...
"Я сделаю ему только один разрез... - подумал Гервасий Васильевич. - Только один.
Если все будет в порядке, то несколько рубцов при заживлении могут стянуть ему предплечье,
и он не скоро начнет работать в этом своем дурацком цирке..."
- В ранних фазах стрептококковых флегмон гноя может и не быть. В этих случаях при
вскрытии отмечается серозное или серозно-геморрагическое пропитывание тканей. У больного
Волкова предплечье представляет собой просто огромный гнойный мешок...
"Булькает и переливается..." - вспомнил Гервасий Васильевич виноватый голос Волкова.
- При вскрытии рану рыхло тампонируют марлей с пятипроцентным гипертоническим
раствором и мазью Вишневского. В случае с больным Волковым тампонирования будет
недостаточно. Ему придется вводить глубокие дренажи...
"Господи! Хоть бы это ему помогло!.. Если бы этим все кончилось..." - промелькнуло в
голове Гервасия Васильевича.
- При тяжелой прогрессирующей форме флегмоны, при безуспешности оперативного и
общего лечения в связи с угрозой жизни больных необходима ампутация конечности...
Гервасий Васильевич посмотрел на часы и встал со стула. Девочки зашевелились.
Колпакова подняла руку.
- Что вам, Колпакова? - строго спросил Гервасий Васильевич. Ему показалось, что та,
из цирка, должна быть похожа на Колпакову.
- Гервасий Васильевич! - бойко сказала Колпакова. - А у этого больного тяжелая
форма или легкая?
- У этого больного тяжелая форма, - недобро ответил Гервасий Васильевич. - Очень
тяжелая... А теперь я еще раз объясню всем вам, почему я повторил часть лекции по гнойным
процессам. Всего того, о чем я рассказывал, и всего того, что вы сейчас увидите на операции,
могло не быть, повторяю, если бы медицинская сестра при цирке, где работал больной, была
грамотным специалистом!..
В дверях показался врач.
- Гервасий Васильевич, - спросил он, - наркоз общий?
- Нет, - ответил Гервасий Васильевич. - Это опасно. Слишком тяжелая и длительная
интоксикация... Да и сердечко у него скисло.
Нина Ивановна подошла к Гервасию Васильевичу и тихо спросила:
- Вы не боитесь болевого шока?
- Я всего боюсь, - так же тихо ответил Гервасий Васильевич. - Всего, дорогая вы моя
Нина Ивановна... Но я еще на больного рассчитываю. На Дмитрия Сергеевича.
Волков лежал на операционном столе. Вокруг стояли люди в белых масках. И Гервасий
Васильевич был в маске. Волков впервые видел Гервасия Васильевича в маске и белом
клеенчатом фартуке.
Оттого что Волков никого не узнал, кроме Гервасия Васильевича, ему стало не по себе. А
тут еще вдруг затихла боль в руке, и Волков чуть было не попросил отменить операцию. Может
быть, так пройдет...
А потом он испугался того, что все сейчас увидят, как он перетрусил, и ему захотелось
что-нибудь спокойно сказать или сострить и услышать смех в ответ на свою остроту.
- Ты что так смотришь на меня? - спросил Гервасий Васильевич. - Под маской не
узнал, что ли?
- Узнал, - ответил Волков. - Я вас и под паранджой узнаю...
Никто не рассмеялся, и даже Гервасий Васильевич не хмыкнул, а просто сказал:
- Спасибо.
И тут же Волков узнал старшую сестру, бывшего батальонного санинструктора.
Старшая сестра осторожно убрала с его лба волосы и, не снимая теплых ладоней с головы
Волкова, встала сзади, у самого края операционного стола.
- Вот тебе, Дима, и собеседница - Алевтина Федоровна, - сказал Гервасий
Васильевич. - Можешь за ней пока поухаживать.
"Алевтина Федоровна, - подумал Волков. - Алевтина Федоровна... Милка тоже
Федоровна. Людмила Федоровна. Людмила Федоровна Болдырева. Людмила Федоровна
Волкова. Как же, держи карман шире!.."
- Алевтина Федоровна, вы не возражаете? - спросил Гервасий Васильевич.
Старшая сестра смущенно засмеялась:
- Пусть ухаживают...
Она сняла одну руку с головы Волкова, взяла большой марлевый тампон и мягко вытерла
его вспотевшее от напряжения лицо.
- Нина Ивановна, - сказал Гервасий Васильевич, - поднимите левую руку Дмитрия
Сергеевича... Так. Йод. Спирт. Хорошо. Мы, Дима, вот как сделаем: ты пока не ухаживай за
Алевтиной Федоровной, ладно? А пусть лучше Алевтина Федоровна ухаживает за тобой... Но
уж поправишься - изволь быть кавалером! И здесь тоже, Сафар Алиевич. Все, все смазывайте!
До подмышечной впадины... Вот так. Прекрасно... Выше, Нина Ивановна. Ты, Дима, чего
больше всего боишься?
Волков проглотил слюну и глухо ответил:
- Не проснуться после наркоза...
- Вот и хорошо! - обрадовался Гервасий Васильевич. - Вот мы и не будем тебя
усыплять...
Волков криво улыбнулся и спросил:
- Так и будете без наркоза резать?
- Э, нет, Димочка... Без наркоза только в переулках режут. Мы тебе сделаем местное
обезболивание. Так называемую местную анестезию...
Ах как это было больно, больно, больно!..
Ах эта сволочь - местная анестезия!!! С ней только поначалу хорошо, а потом она
никакая не анестезия!.. Будто ее и вовсе не было...
Волков не крикнул ни разу, не застонал. Только воздух втягивал сквозь стиснутые зубы и
выдыхал с хрипом. Да еще упирался затылком в ладони старшей сестры, и какая-то мутная сила
отрывала его спину от жесткого матрасика, выгибала дугой и снова распластывала на
операционном столе...
И не слышал ничего, кроме шепота старшей сестры: "Потерпи, потерпи, миленький".
Пот разъедал глаза, затекал в рот, тело стало скользким, влажным, словно в парилке - на
самой верхотуре...
"Потерпи, потерпи, миленький..."
Только однажды, перед самым концом, не сдержался Волков.
На мгновение его тряхнула такая оглушительная боль, что ему показалось, будто он
расплавился и огненной жидкостью расплескался на кафельном полу операционной.
- А-а-аххх! - захлебнулся Волков.
И тут же, у лица своего, увидел очки Гервасия Васильевича.
- Больно?
Волков судорожно, коротко вздохнул несколько раз, помолчал немного, собрал все
оставшиеся силы и ответил:
- О... Очень...
- Больше так не будет, - где-то сказал Гервасий Васильевич.
"Потерпи, потерпи, родненький..."
И Волков терпел и мечтал только об одном: хоть бы на мгновение потерять сознание.
Но сознание не покидало его, и теперь он лежал и ждал, когда его будут зашивать. Он
знал, что все операции заканчиваются тем, что рану зашивают, и ждал этого как конца всех
мучений.
А его все не зашивали и не зашивали...
Спустя какое-то время Волков стал различать стоявших вокруг людей, и неясные глухие
звуки начали превращаться в голос Гервасия Васильевича, который говорил:
- Ну вот и прекрасно. Вот как хорошо... Вот и все... Поглубже, поглубже турундочку...
Отлично. Еще одну... И еще. Вот и чудесно... И пульс у тебя прекрасный... Ах ты, Дима, Дима,
Дима! Ну полежи, отдохни. Все, все... Перевязывайте, Сафар Алиевич. Легкую, рыхлую
повязку. И отток будет лучше...
Гервасий Васильевич медленно стянул с лица маску, и она повисла у него на шее, все еще
сохраняя форму его подбородка.
Волков лежал обессиленный и опустошенный, но какая-то неясная тревога мелкой
дрожью билась в его сердце и не давала покоя. Он не понимал, чем вызвана эта тревога. Ему
казалось, что он о чем-то забыл и, если не вспомнит сейчас же, произойдет ужасное,
непоправимое...
- Ну вот, - сказал Гервасий Васильевич. - Поедем-ка мы, брат Дима, с тобой в палату.
Хватит с нас операционной...
И тогда Волков вспомнил и закричал срывающимся голосом:
- Забыли!.. Забыли... Зашить забыли!
Все остановились, словно с размаху наткнулись на невидимую стену.
- Зашить... Зашить забыли... - хриплым шепотом повторил Волков.
Гервасий Васильевич наклонился над ним, погладил его по мокрому лицу и сказал:
- Гнойные раны не зашивают. Поедем в палату...
Перевязки, перевязки... Каждый день перевязки. Каждый день большой шприц
внут
...Закладка в соц.сетях
