Жанр: Драма
Бессмертие
...е полуночи представлялось бессмысленной жертвой.
- Пойду домой. Пройдусь пешком, - сказал я и подал ему руку.
Он отъехал. Я смотрел вслед "мерседесу", испытывая угрызения совести, что предал
друга. Затем я направился к дому, и мысли мои вскоре вернулись к девушке, у которой жажда
самоуничтожения распускалась черным цветком.
Я подумал: и однажды, когда кончился рабочий день, она не пошла домой, а подалась
прочь из города. Она ничего не замечала вокруг, не знала, лето сейчас, осень или зима, идет она
берегом моря или вдоль фабрики; она же давно не жила в мире; единственным ее миром была
ее душа.
15
Она ничего не замечала вокруг, не знала, лето сейчас, осень или зима, идет она берегом
моря или вдоль фабрики, и если она шла, то шла лишь потому, что душа, полная тревоги,
жаждет движения, не в силах оставаться на месте, ибо вне движения начинает невыносимо
болеть. Это так же, как при сильной зубной боли: что-то вынуждает вас ходить из угла в угол
по комнате; в этом нет никакого разумного довода, потому что движение не может уменьшить
боль, но невесть почему больной зуб умоляет вас двигаться.
Итак, девушка шла и очутилась на большой автостраде, по которой со свистом
проносились машины, шла она по обочине, от одной каменной тумбы до другой, и, не обращая
ни на что внимания, смотрела лишь в свою душу, в которой видела все те же несколько образов
унижения. Она не могла оторвать от них глаз; лишь по временам, когда мимо с ревом
проносился мотоцикл и у нее от этого рева чуть не лопались барабанные перепонки, она
осознавала, что внешний мир существует; но этот мир для нее не имел никакого значения, это
было пустое пространство, пригодное лишь к тому, чтобы идти и перемещать с места на место
свою больную душу в надежде, что она будет меньше болеть.
Она уже давно собиралась покончить с собой под колесами машины. Но машины,
мчавшиеся на огромной скорости по дороге, вселяли в нее страх, они были в тысячу раз сильнее
ее; она и представить себе не могла, откуда у нее возьмется смелость броситься под колеса.
Если только броситься на них, навстречу им, но на это не было сил, как не было их и тогда,
когда ей хотелось кричать на заведующего, в чем-то несправедливо ее упрекавшего.
Она вышла из города, когда чуть смеркалось, а теперь была ночь. У нее болели ноги, она
знала, что далеко не уйти. В этот момент усталости она увидела на большом указателе
направления освещенное слово "Дижон".
Она сразу забыла о своей усталости. Это слово как бы что-то напомнило ей. Она силилась
поймать ускользающее воспоминание: то ли кто-то был из Дижона, то ли кто-то рассказывал ей
о чем-то веселом, что происходило там. Она вдруг вообразила себе, что в этом городе приятно
жить и что люди там совсем не такие, как те, которых она знала до сих пор. Это было так, будто
внезапно посреди пустыни раздалась танцевальная музыка. Будто внезапно на кладбище забил
родник серебристой воды.
Да, она поедет в Дижон! Она стала "голосовать", но машины, ослепляя фарами,
проносились мимо. Всякий раз повторялась одна и та же ситуация, из которой не было выхода:
она обращается к кому-то, заговаривает с ним, просит о чем-то, зовет, но никто не слышит ее.
Так с полчаса она тщетно вытягивала руку: машины не останавливались. Освещенный
город, веселый город Дижон, танцевальный оркестр посреди пустыни, снова проваливался в
темноту. Мир снова отворачивался от нее, и она возвращалась в свою душу, вокруг которой,
куда ни кинь глазом, была пустота.
Потом она дошла до места, где от автострады сворачивала дорога поуже. Она
остановилась: нет, от машин на автостраде проку не будет: они и не раздавят ее, и не отвезут в
Дижон. Она сошла с автострады и по извилистой дороге стала спускаться вниз.
Как жить в мире, с которым ты не согласна? Как жить с людьми, если ни их страдания, ни
их радости не считаешь своими? Если знаешь, что ты чужая среди них?
Аньес едет по тихой дороге и отвечает себе: любовь или монастырь. Любовь или
монастырь: два способа, как отринуть Божий компьютер, как увернуться от него.
Любовь: уже давно Аньес представляет себе такое испытание: вас спрашивают, хотели бы
вы после смерти возродиться для новой жизни? Если вы любите по-настоящему, то согласитесь
на это лишь при условии, что снова встретитесь со своим любимым. Жизнь для вас - ценность
обусловленная, оправданная лишь тем, что дает вам возможность жить вашей любовью. Тот,
кого вы любите, для вас больше, нежели Божье творение, больше, нежели жизнь. Это, конечно,
кощунственная издевка над компьютером Творца, который считает себя вершиной всего
сущего и смыслом бытия.
Но большинство людей не познали любви, а из тех, кто полагает, что познал ее, немногие
прошли бы успешно испытание, придуманное Аньес; они бросились бы за обещанием новой
жизни, даже не ставя себе никакого условия; жизнь они предпочли бы любви и по доброй воле
упали бы снова в паучьи тенета Творца.
Если же человеку не дано жить с любимым и подчинить все на свете любви, остается
второй способ, как избежать Творца: уйти в монастырь. Аньес вспоминает фразу из "Пармской
обители" Стендаля: "И se retira a la chartreuse de Parme". Он удалился в Пармскую обитель. До
этого нигде в романе никакой обители не возникало, и все же эта единственная фраза на
последней странице так значима, что по ней Стендаль озаглавил свой роман; ибо основной
целью всех приключений Фабрицио дель Донго была обитель; место, отстраненное от мира и от
людей.
В монастырь уходили когда-то люди, которые жили в разладе с миром и не разделяли с
ним ни его страданий, ни радостей. Но наш век не признает за людьми права жить в разладе с
миром, и потому монастыри, куда мог бы уйти Фабрицио, уже не встречаются. Уже нет места,
отстраненного от мира и от людей. От такого места остались лишь воспоминания, идеал
монастыря, мечта о монастыре. Обитель. Он удалился в Пармскую обитель. Призрак
монастыря. В поисках этого призрака вот уже семь лет ездит Аньес в Швейцарию. Этой
обители отстраненных от мира дорог.
Аньес вспомнила особые минуты, которые пережила сегодня после обеда, когда пошла
побродить по округе. Она подошла к реке и легла в траву. Лежала там долго, испытывая
ощущение, что поток вступает в нее и уносит из нее всю боль и грязь: ее "я". Особая,
неповторимая минута: она забывала свое "я", она утрачивала свое "я", она освобождалась от
своего "я"; и в этом было счастье.
В воспоминания об этой минуте вторгается мысль, неясная, ускользающая и все-таки
столь важная, возможно, самая важная из всех, какие Аньес стремится поймать для себя
словами:
Самое невыносимое в жизни - это не быть, а быть своим "я". Творец со своим
компьютером выпустил в мир миллиарды "я" и их жизни. Но кроме этой уймы жизней можно
представить себе какое-то более изначальное бытие, которое было здесь до того, как Творец
начал творить, бытие, на которое он не имел и не имеет влияния. Когда она сегодня лежала в
траве и в нее проникало монотонное пение реки, уносившей из нее ее "я", грязь ее "я", она
сливалась с этим изначальным бытием, явленным в голосе уплывающего времени и в голубизне
окоема; теперь она знает, что нет ничего прекраснее.
Дорога, по которой она едет, тиха, и над ней светят далекие, бесконечно далекие звезды.
Аньес думает:
Жить - в этом нет никакого счастья. Жить: нести свое больное "я" по миру.
Но быть, быть - это счастье. Быть: обратиться в водоем, в каменный бассейн, в который,
словно теплый дождь, ниспадает Вселенная.
Девушка шла еще долго, у нее болели ноги, она пошатывалась и наконец села на асфальт
точно посередине правой половины дороги. Голову она втянула в плечи, носом уткнулась в
колени, и согнутая спина обжигала ее сознанием, что она подставлена металлу, жести, удару. В
ее стесненной, несчастной, хилой груди горело горькое пламя больного "я", не давая ей думать
ни о чем другом, кроме как о себе самой. Она мечтала об ударе, который бы раздавил ее и
затушил это пламя.
Услышав шум приближавшейся машины, она скорчилась еще больше, грохот сделался
невыносим, но вместо ожидаемого удара ее настигла лишь сильная воздушная волна справа и
чуть развернула ее сидячее тело. Слышен был скрип тормозов, затем страшный грохот
столкновения; с закрытыми глазами и прижатым к коленям лицом она ничего не видела и лишь
изумилась тому, что она жива и сидит, как сидела до этого.
И снова она услыхала шум приближавшегося мотора; на сей раз воздушная волна сбила ее
наземь, удар столкновения раздался где-то на очень близком расстоянии, и вслед за ним
послышался крик, неописуемый, страшный крик, который подбросил ее с земли. Теперь она
стояла посреди пустого шоссе; метрах в двухстах от нее взвивалось пламя, а из другого места,
ближе к ней, из кювета без устали рвался к темному небу все тот же неописуемый, страшный
крик.
Крик был таким упорным, таким страшным, что окружающий мир, мир, который она
потеряла, стал реальным, цветным, ослепительным, шумным. Она стояла посреди дороги,
раскинув руки, и вдруг показалась себе большой, мощной, сильной; мир, этот утраченный мир,
который отказывался слышать ее, с криком возвращался к ней, и это было так прекрасно и так
страшно, что ей и самой захотелось кричать, но она не смогла: голос был задушен в горле и
воскресить его не удавалось.
Она оказалась в слепящем свете третьей машины. Она хотела отскочить, но не знала, в
какую сторону; она услышала скрип тормозов, машина проехала мимо, и раздался удар. Тогда
крик, который был у нее в горле, наконец вырвался. Из кювета, все время из одного и того же
места, неустанно доносился рев боли, и теперь она ему вторила.
Потом она повернулась и побежала прочь. Она бежала, громко крича, завороженная тем,
что ее слабый голос способен издавать такой крик. Там, где дорога сходилась с автострадой, на
столбе был телефон. Девушка подняла трубку: "Алло! Алло!" На другом конце наконец
раздался голос. "Случилось несчастье!" Голос просил ее указать место, но она не знала, где она,
и потому, повесив трубку, побежала назад в город, который покинула после обеда.
Еще несколькими часами раньше он внушал мне, что шины должны быть проколоты в
строго установленном порядке: сперва передняя правая, потом передняя левая, затем задняя
правая, затем все четыре колеса. Но это была лишь теория, которой он хотел ошеломить
аудиторию экологов или своего чересчур доверчивого друга. В действительности же Авенариус
действовал без какой-либо системы. Он бежал по улице и, когда вздумается, заносил нож и
всаживал его в ближайшую шину.
В ресторане он объяснял мне, что после каждого удара нож следует спрятать назад под
пиджак, повесить его на ремень и лишь затем, освободив руки, бежать дальше. С одной
стороны, так легче бежать, а с другой - из соображений безопасности: с какой стати
подвергать себя риску быть застигнутым с ножом в руке? Акция прокола должна быть
стремительной и краткой, все должно произойти в одну-две секунды, не долее.
Однако, к несчастью, чем большим догматиком был Авенариус в теории, тем небрежнее
действовал он на практике, без всякой методы и с опасной склонностью делать только то, что
ему по душе. Вот и сейчас в пустой улочке он проколол у одной машины две шины (вместо
четырех), выпрямился и, сжимая нож в руке, вопреки всем правилам безопасности продолжал
свой бег. Следующий автомобиль, к которому он направлялся, стоял на углу. На расстоянии
четырех-пяти шагов он занес руку (опять же вопреки правилам: слишком рано!), и в эту же
минуту у правого уха услышал крик. На него смотрела женщина, окаменевшая от ужаса.
Несомненно, она вынырнула из-за угла именно в тот момент, когда все внимание Авенариуса
было нацелено на обретенную мишень у тротуара. Теперь они стояли друг против друга, а
поскольку он тоже оцепенел от испуга, рука его оставалась недвижно поднятой вверх.
Женщина, не в силах оторвать глаз от занесенного ножа, снова заорала. Только сейчас
Авенариус опомнился и повесил нож на ремень под пиджак. Чтобы успокоить женщину, он
улыбнулся и спросил:
- Сколько времени?
И тут, словно этот вопрос привел женщину в еще больший ужас, чем нож, она издала
третий страшный крик.
Меж тем от шоссе подходили ночные пешеходы, и Авенариус допустил роковую ошибку.
Вытащи он снова нож и начни им яростно размахивать, женщина бы опамятовалась от
оцепенения и бросилась бы наутек, увлекая за собой всех случайных прохожих. Но он решил
вести себя так, будто ничего не случилось, и повторил спокойным голосом:
- Не могли бы вы мне сказать, который сейчас час?
Увидев, что к ней приближаются люди, а Авенариус не собирается причинять ей никакого
вреда, она вдруг издала четвертый дикий крик, а потом принялась жаловаться всем, кто только
мог слышать ее:
- Он замахнулся на меня ножом! Он хотел меня изнасиловать!
Жестом, выражавшим полнейшую невиновность, Авенариус развел руками:
- Я хотел только одного, - сказал он, - узнать, который час.
От маленькой группки, собравшейся вокруг, отделился человечек в форме полицейского.
Поинтересовался, что происходит. Женщина повторила, что Авенариус хотел ее изнасиловать.
Маленький полицейский робко приблизился к Авенариусу, который во всей своей
величественной высоте вытянул руку вперед и сказал могучим голосом:
- Я профессор Авенариус!
Эти слова и достойная манера, в какой они были высказаны, произвели на полицейского
сильное впечатление; казалось, он предложит окружающим разойтись, а Авенариусу даст
спокойно удалиться.
Однако женщина, как только улетучился страх, стала агрессивной:
- Да будь вы хоть профессором Капилляриусом, - кричала она, - вы угрожали мне
ножом!
Из дверей ближайшего дома вышел мужчина. Он шел странным шагом, точно
сомнамбула, и остановился в тот момент, когда Авенариус объяснял твердым голосом:
- Я не сделал ничего, только спросил у этой дамы, который час.
Женщина, словно чувствуя, что Авенариус своим достоинством завоевывает симпатию
окружающих, крикнула полицейскому:
- У него нож под пиджаком! Он спрятал его под пиджак! Огромный нож! Обыщите его.
Полицейский пожал плечами и сказал Авенариусу почти что извиняющимся тоном:
- Не были бы вы так любезны расстегнуть пиджак?
Авенариус не двигался. Но потом сообразил, что не может ослушаться. Расстегнув не
спеша пиджак, он распахнул его так, что все могли увидеть замысловатую систему ремней,
обхватывающих его грудь, и ужасающий кухонный нож, подвешенный на них.
Люди вокруг ахнули от изумления, а сомнамбулический мужчина меж тем приблизился к
Авенариусу и сказал ему:
- Я адвокат. Если вам понадобится моя помощь, вот моя визитка. Хочу сказать вам лишь
одно. Вы совершенно не обязаны отвечать на вопросы. С самого начала следствия вы можете
потребовать присутствия адвоката.
Авенариус принял визитку и сунул ее в карман. Полицейский схватил его за руку и
повернулся к людям:
- Разойдись! Разойдись!
Авенариус не сопротивлялся. Он понял, что арестован. После того как все увидели
огромный кухонный нож, подвешенный на его животе, уже никто не проявлял к нему ни
малейшего признака симпатии. Он повернулся к мужчине, который назвал себя адвокатом и
вручил ему свою визитку. Однако тот уже стал удаляться; не оглядываясь, он направился к
одной из припаркованных машин и, подойдя, сунул в замок ключ. Авенариус еще увидел, как
мужчина отошел от автомобиля и склонился к колесу.
В этот момент полицейский, сильно сжав Авенариусу руку, потащил его в сторону.
Мужчина у автомобиля вздохнул: - О Боже! - и весь затрясся в рыданиях.
Всхлипывая, он взбежал наверх в квартиру и помчался к телефону. Набрал "такси". В
трубке зазвучал необыкновенно сладкий голос: "Такси, Париж. Пожалуйста, наберитесь
терпения и ждите у телефона...", затем в трубке раздалась музыка, веселое пение женских
голосов, барабанный бой; спустя долгое время музыка прекратилась, и снова сладкий голос
попросил его подождать у телефона. Ему хотелось заорать, что он не в силах терпеливо ждать,
потому что у него умирает жена, но он понимал, что нет никакого смысла кричать, поскольку
голос, который с ним разговаривает, записан на кассету и его протесты не будут услышаны.
Потом снова раздалась музыка, поющие женские голоса, покрикивания, барабанный бой, а
спустя долгое время он наконец услыхал живой женский голос, о чем сразу же догадался по
тому, что голос этот был уже не сладким, а весьма неприятным и нетерпеливым. Когда он
сказал, что ему нужно такси, чтобы отвезти его за несколько сот километров от Парижа, голос
мгновенно оборвал его отказом, а когда он попытался объяснить, что такси позарез ему
необходимо, в его ухо уже снова ударила веселая музыка, барабанный бой, поющие женские
голоса, а спустя долгое время сладкий голос с кассеты снова попросил его терпеливо подождать
у телефона.
Он положил трубку и набрал номер своего ассистента. Но вместо ассистента на другом
конце провода раздался его голос, записанный на автоответчик: шутливый, кокетливый голос,
искаженный улыбкой: "Прекрасно, что наконец-то вы вспомнили обо мне. Вы даже не
представляете, как я огорчен, что не могу поговорить с вами, однако оставьте мне ваш номер
телефона, по возможности я с радостью позвоню вам..."
- Кретин, - сказал Поль и повесил трубку.
Почему Брижит нет дома? Почему так долго нет ее дома, говорил он себе в сотый раз,
отправляясь в ее комнату посмотреть, не пришла ли она, хотя было совершенно исключено,
чтобы он не расслышал ее шагов.
К кому еще можно обратиться? К Лоре? Она, конечно, с радостью даст машину, но станет
настаивать на том, чтобы поехать с ним; а именно этого он и не хотел: Аньес разошлась с
сестрой, и Поль не хотел идти наперекор ее воле.
И тут он вспомнил о Бернаре. Причины, по которым он перестал с ним общаться,
показались ему вдруг до смешного мелкими. Он набрал его номер. Бернар был дома.
Поль попросил дать ему машину; Аньес попала в автокатастрофу; звонили из больницы.
- Я тотчас приеду, - сказал Бернар, и Поля обдала волна большой любви к старому
другу. Его потянуло обнять его и поплакать у него на груди.
Теперь он радовался, что Брижит нет дома. Только бы она не приехала, и он мог бы
поехать к Аньес один. Вдруг все исчезло, свояченица, дочь, весь мир, остались только он и
Аньес; ему не хотелось, чтобы с ними был кто-то третий. Он был уверен, что Аньес умирает.
Если бы ее состояние не было столь отчаянным, ему не звонили бы из провинциальной
больницы среди ночи. Он думал теперь лишь о том, чтобы застать ее в живых. Чтобы еще
поцеловать ее. Он был просто одержим желанием поцеловать ее. Он жаждал этого поцелуя,
заключительного, последнего, каким он поймал бы, как сачком, ее лицо, которое быстро
исчезнет, оставив ему по себе лишь воспоминания.
В ожидании Бернара он принялся наводить порядок на письменном столе и тут же
поразился, как он может в такую минуту заниматься столь пустячным делом. Какое это имеет
значение, убрано на столе или нет? И почему он только что на улице вручил свою визитку
незнакомому человеку? Но он никак не мог остановиться: складывал книги на одну сторону
стола, комкал конверты от старых писем и бросал их в корзину. Он осознавал, что именно так
ведет себя человек, когда случается беда: как сомнамбула. Инерция каждодневноести стремится
удержать его в колее жизни.
Он посмотрел на часы. Из-за проколотых шин он потерял около получаса. Поторопись,
поторопись, говорил он про себя Бернару, только бы Брижит меня здесь уже не застала, только
бы мне одному поехать к Аньес и только бы доехать вовремя.
Но ему не повезло. Брижит вернулась домой за минуту до того, как приехал Бернар. Оба
бывших друга обнялись, Бернар отправился домой, а Поль с Брижит сели в ее автомобиль.
Машину он вел сам, выжимая предельную скорость.
Аньес видела фигуру девушки, торчавшую посреди дороги, фигуру, резко высвеченную
мощными прожекторами, с раскинутыми руками, как в балетном па, это было подобно
появлению танцовщицы, опускающей занавес в конце спектакля, ибо затем уже не было ничего,
и от всего предыдущего зрелища, тотчас забытого, остался лишь этот последний образ. Затем
была уже одна усталость, усталость такая безмерная, словно глубокий колодец, и потому
сестры и врачи полагали, что она впала в беспамятство, тогда как она воспринимала все вокруг
и с удивительной ясностью осознавала свое умирание. Она даже способна была чувствовать
легкое удивление оттого, что не испытывает никакой печали, никакого сожаления, никакого
ощущения ужаса, ничего такого, что до сих пор сочеталось у нее с понятием смерти.
Потом она увидела склонившуюся над ней медсестру и услышала, как та шепчет ей:
- Ваш муж уже в дороге. Приедет к вам. Ваш муж.
Аньес улыбнулась. Но почему она улыбнулась? Что-то вспомнилось ей из забытого
представления: да, она замужем. А потом возникло и имя: Поль! Да, Поль. Поль. Поль. То была
улыбка внезапного свидания с утраченным словом. Как если бы вам показали медвежонка,
которого вы не видели пятьдесят лет, и вы бы узнали его.
Поль, говорила она про себя и улыбалась. Эта улыбка так и осталась на ее губах, хотя она
уже опять забыла, что ее вызвало. Она устала, все ее утомляло. Особенно не было сил выносить
чужой взгляд. У нее были закрыты глаза, дабы никого и ничего не видеть. Все, что происходило
вокруг, обременяло ее, мешало ей, и она мечтала, чтобы не происходило ничего.
И тут снова вспомнила: Поль. Что говорила ей сестра? Что он приедет? Воспоминание о
забытом спектакле, чем была ее жизнь, внезапно стало яснее. Поль. Поль приедет! В эту минуту
она страстно, горячо пожелала, чтобы он уже не увидел ее. Она устала и не хотела, чтобы
кто-то смотрел на нее. Не хотела, чтобы Поль смотрел на нее. Не хотела, чтобы он видел ее
умирающей. Ей надо поспешить умереть.
И в последний раз повторилась основная ситуация ее жизни: она бежит и кто-то
преследует ее. Поль преследует ее. И теперь в руке у нее нет уже никакого предмета. Ни щетки,
ни гребня, ни ленты. Она обезоружена. Она нагая, разве что в больничной белой рубахе. Она
очутилась на последней финишной прямой, где ей уже ничто не поможет, где она может
положиться лишь на быстроту своего бега. Кто окажется быстрее? Поль или она? Ее смерть или
его приезд?
Усталость стала еще глубже, и у Аньес было ощущение, что она быстро удаляется, словно
кто-то тянул назад ее постель. Открыв глаза, она увидела сестру в белом халате. Какое у нее
было лицо? Она не различала его. И в памяти всплыли слова: "Нет, там нет лиц".
Когда Поль с Брижит подошли к койке, он увидел тело, прикрытое целиком, вместе с
головой, простыней. Женщина в белом халате сказала им:
- Она умерла четверть часа назад.
Краткость промежутка, отделившего его от мгновения, когда она была еще жива, совсем
растравила его отчаяние. Он разминулся с нею на пятнадцать минут. Разминулся на пятнадцать
минут с содержанием своей жизни, вдруг оказавшейся прерванной, бессмысленно обрубленной.
Казалось ему, что все эти годы, которые они прожили вместе, она никогда не была
по-настоящему его, он не имел ее; и что для того, чтобы сейчас завершить и закончить историю
их любви, ему недостает последнего поцелуя; последнего поцелуя, чтобы еще живой удержать
ее своими губами, чтобы сохранить ее на своих губах.
Женщина в белом халате отогнула простыню. Он увидел родное лицо, бледное, красивое
и все же совершенно иное: ее губы, хотя все такие же мягкие, прочерчивали линию, какой он
никогда не знал. На ее лице было выражение, которого он не понимал. Он не в силах был
наклониться и поцеловать ее.
Брижит рядом расплакалась и, сотрясаясь в рыданиях, приникла головой к его груди.
Он снова посмотрел на Аньес: эта странная улыбка, которой он никогда не видел у нее,
эта незнакомая улыбка на лице с закрытыми веками не принадлежала ему, она принадлежала
кому-то, кого он не знал, и говорила о чем-то, чего он не понимал.
Женщина в белом халате резко схватила Поля за руку; он был на грани обморока.
Ребенок, появившись на свет, сразу же начинает сосать материнскую грудь. А как только
мать отнимет его от груди, начинает сосать палец.
Когда-то Рубенс спросил одну даму: "Почему вы позволяете вашему сыночку сосать
палец? Ему ведь уже десять лет!" Дама возмутилась: "А вы бы хотели запретить ему это? Так
продлевается связь с материнской грудью! Не хватает еще нанести ему травму!"
Таким образом, ребенок сосет палец до тех пор, пока в тринадцать лет гармонично не
заменит его сигаретой.
Когда впоследствии Рубенс, занимаясь любовью с этой матерью, отстаивавшей право
своего недоросля сосать палец, положил ей собственный палец на губы, она, слегка поводя
головой, начала лизать его. Закрыв глаза, она воображала себе, что ее любят двое мужчин.
Этот маленький эпизод стал для Рубенса значительной вехой, ибо он открыл способ
тестирования женщин: положив им на губы палец, наблюдал, как они реагируют на это. Те, что
лизали палец, были, вне всякого сомнения, склонны к коллективной любви. Те, что оставались
к пальцу безразличны, были безнадежно глухи к порочным соблазнам.
Одна из женщин, в которой он "проверкой пальцем" обнаружил оргиастические
наклонности, по-настоящему любила его. После любовной близости она взяла его палец и
неловко поцеловала, что означало: теперь я хочу, чтобы твой палец снова стал пальцем, и я
счастлива, что после всего, что я воображала себе, я здесь с тобой совершенно одна.
Превращения пальца. Или: как вращаются стрелки по циферблату жизни.
Стрелки на часовом циферблате вращаются по кругу. Зодиак, как изображает его
астролог, тоже имеет форму циферблата. Гороскоп - это часы. И верим мы или не верим
предсказаниям астрологии, гороскоп - это метафора жизни, заключающая в себе великую
мудрость.
Как изобразит ваш гороскоп астролог? Он сделает круг, образ небесной сферы, и разделит
его на двенадцать частей, представляющих отдельные знаки: Овен, Телец, Близнецы и так
далее. Затем в этот
...Закладка в соц.сетях
