Жанр: Драма
Бессмертие
...людям на Западе не угрожают концлагеря, и
они могут говорить и писать все, что вздумается, так что чем больше борьба за права человека
обретала популярность, тем больше она утрачивала всякое конкретное содержание, пока в
конце концов не стала некоей тотальной позой всех по отношению ко всему, некоей энергией,
обращающей все человеческие хотения в право. Мир стал правом человека, и все стало правом:
желание любви - правом на любовь, желание отдыха - правом на отдых, желание дружбы -
правом на дружбу, желание ездить на запрещенной скорости - правом ездить на запрещенной
скорости, желание издать книгу - правом на издание книги, желание кричать ночью на
площади - правом кричать на площади. Безработные имеют право захватывать магазин с
дорогими товарами, дамы в манто имеют право купить икры, Брижит имеет право парковаться
на тротуаре, и все, безработные, дамы в манто и Брижит, принадлежат к одной и той же армии
борцов за права человека.
Поль сидел в кресле напротив дочери и с любовью смотрел на ее голову, которая в
быстром темпе вертелась из стороны в сторону. Он знал, что нравится дочери, и это было для
него важнее, чем нравиться жене. Дело в том, что восторженные глаза дочери давали ему то,
что Аньес дать ему не могла: доказательство, что он не чужд молодости, что он все еще
принадлежит к молодым. Не прошло и двух часов с той минуты, как Аньес, растроганная его
кашлем, погладила его по волосам. Насколько дороже ему был вид вертящейся из стороны в
сторону головки дочери, чем это унизительное поглаживание! Присутствие дочери действовало
на него как аккумулятор энергии, умножающий его силы.
БЫТЬ АБСОЛЮТНО СОВРЕМЕННЫМ
Ах, мой милый Поль, который в желании провоцировать и изводить Медведя ставил крест
на истории, на Бетховене и Пикассо... В моих мыслях он сливается с Яромилом, героем моего
романа, который я закончил ровно двадцать лет назад и который в одной из последующих глав
оставлю для профессора Авенариуса в бистро на бульваре Монпарнас.
Мы в Праге, в 1948 году, восемнадцатилетний Яромил безумно влюблен в современную
поэзию, в Бретона, Элюара, Десноса, Витезслава Незвала и по их примеру исповедует девиз,
выдвинутый Рембо в книге "Пора в аду": "Надо быть абсолютно современным". Однако то, что
в Праге 1948 года внезапно заявило о себе как об абсолютно современном, была
социалистическая революция, мгновенно и грубо отвергшая современное искусство, в которое
безумно был влюблен Яромил. И тогда мой герой в кругу нескольких друзей (так же, как и он,
безумно влюбленных в современную поэзию) с сарказмом отрекся от всего того, что любил
(любил по-настоящему и всей душой), поскольку не хотел предать великий приказ "быть
абсолютно современным". В свое отрицание он вложил всю ярость и пылкость девственника,
который мечтает брутальным актом вступить в свою зрелость, и его друзья, наблюдая со
сжавшимся сердцем, как ожесточенно отвергает он самое дорогое, ради чего жил и хотел жить
дальше, отвергает кубизм и сюрреализм, Пикассо и Сальвадора Дали, Бретона и Рембо,
отвергает их во имя Ленина и Красной Армии (которые в то время являли собой вершину
мыслимой современности), испытывали сперва удивление, потом отвращение и наконец едва
ли не ужас. Вид этого девственника, готового приспособиться к тому, что провозглашало себя
современным, и приспособиться вовсе не из трусости (в угоду личному благополучию или
карьере), а мужественно, как тот, кто с болью жертвует всем, что любит, да, его вид поистине
таил в себе ужас (который был предвестником ужаса террора, затем наступившего, ужаса
преследований и арестов). Возможно, кое у кого из тех, кто тогда наблюдал за ним, возникла
мысль: "Яро-мил - союзник своих могильщиков".
Поль и Яромил, конечно, совсем не похожи. Единственное, что роднит их, это страстная
убежденность, что "надо быть абсолютно современным". "Абсолютно современный" -
понятие, не имеющее никакого установленного или поддающегося четкому определению
содержания. Рембо в 1872 году под этими словами едва ли представлял себе миллионы
ленинских и сталинских бюстов, а еще менее - рекламные фильмы, цветные фотографии в
журналах или исступленное лицо рок-певца. Но все это несущественно, ибо быть абсолютно
современным означает: не принимая в расчет содержания современности, служить ему, как
служат абсолюту, то есть без колебаний.
Так же как и Яромил, Поль знал, что завтра современность иная, чем сегодня, и что во имя
вечного императива современности необходимо уметь предать ее изменчивое содержание,
равно как во имя девиза Рембо предать его стихи. В Париже 1968 года в терминологии еще
более радикальной, чем та, какой пользовался Яромил в 1948 году в Праге, студенты отрицали
мир такой, какой он есть, мир легковесности, комфорта, коммерции, рекламы, мир тупой
массовой культуры, вдалбливающей в людские головы свои мелодрамы, мир условностей, мир
отцов. Поль провел тогда несколько ночей на баррикадах, и голос у него был столь же
решительным, как и у Яромила двадцать лет назад, ничто не могло смягчить его, и он,
опершись на руку, которую протянул ему студенческий бунт, шагал прочь из мира отцов, дабы
в свои тридцать или тридцать пять лет наконец повзрослеть.
Но время шло, дочь его росла и чувствовала себя весьма уютно в мире таком, каков он
есть, в мире телевизора, рока, рекламы, масскультуры с ее мелодрамами, в мире певцов, авто,
моды, роскошных продуктовых магазинов и элегантных промышленников, которые
становились телевизионными звездами. Если Поль когда-то готов был упрямо отстаивать свои
взгляды против судей, полицейских, префектов и министров, он не способен был отстаивать их
перед дочерью, которая садилась к нему на колени и совсем не спешила покинуть мир отца и
стать взрослой. Напротив, хотела по возможности дольше оставаться дома со своим
толерантным папочкой, который (чуть ли не с умилением) позволял ей каждую субботу
оставаться на ночь с дружком в ее комнате, что была возле спальни родителей.
Что значит быть абсолютно современным, когда человек уже не молод и его дочь
совершенно другая, чем он был в молодости? Поль легко нашел ответ: быть абсолютно
современным в данном случае означает абсолютно идентифицироваться с дочерью.
Я представляю себе Поля: он с Аньес и Брижит дома за ужином. Брижит вполуоборот
сидит на своем стуле, жует и смотрит на экран телевизора. Все трое молчат, поскольку звук
телевизора пущен на полную громкость. У Поля ни на минуту не выходит из головы
злополучная фраза Медведя, назвавшего его союзником своих могильщиков. Затем из
задумчивости его выводит смех дочери: на экране реклама - голый, примерно годовалый
ребенок встает с ночного горшка и тянет за собой туалетную бумагу, которая отматывается от
рулона и белоснежно расстилается за фигуркой идущего малыша, как чудесный шлейф
невесты. Тут Поль вспоминает, что на днях с удивлением узнал, что Брижит не читала ни
одного стихотворения Рембо. Если учесть, как он сам в ее возрасте любил Рембо, то с полным
правом он может считать ее своим могильщиком.
В этом есть для него что-то печальное: знать, что его дочь от души забавляется
телевизионной нелепицей и что никогда не читала его любимого поэта. Но Поль тут же задает
себе вопросы: почему, собственно, он так любил Рембо? как он пришел к этой любви? было ли
у ее истоков очарование его стихов? Нет. Рембо тогда для него сливался в одну
революционную амальгаму с Троцким, с Бретоном, с сюрреалистами, с Мао, с Кастро. Первое,
что он знал из Рембо, был его лозунг, всеми пережеванный: changer la vie, изменить жизнь.
(Будто для такой банальной формулы нужен был поэтический гений...) Да, это правда, что
потом он читал его стихи, некоторые даже знал наизусть и любил их. Но он никогда не прочел
всех его стихов и любил только те, о которых говорили его знакомые и говорили о них лишь
потому, что им в свою очередь их рекомендовали их знакомые. Рембо, следовательно, не был
его эстетической любовью, а возможно, у него никогда и не было никакой эстетической любви.
Он объявлял себя его приверженцем, как становятся под знамена, как примыкают к
политической партии или болеют за футбольную команду. Что на деле принесли Полю стихи
Рембо? Лишь чувство гордости, что он принадлежит к тем, кто любит стихи Рембо.
Мысленно он все время возвращался к недавнему спору с Медведем: да, он перегнул
палку, позволил себе увлечься парадоксом, провоцировал Медведя и всех остальных, но в
конечном счете разве все, что он говорил, не было правдой? То, что Медведь с таким
уважением называет "культурой", не есть ли всего лишь наша самореклама, нечто пусть
несомненно прекрасное и ценное, но значащее для нас гораздо меньше, чем мы способны
признать?
Несколько дней тому назад он развивал перед Брижит взгляды, которые шокировали
Медведя, стремясь при этом употреблять те же слова. Любопытно было, как она прореагирует.
Но она не только не возмутилась провокационными формулами, но готова была идти гораздо
дальше. Для Поля это было чрезвычайно важно. Он ведь тянулся к дочери чем дальше, тем
больше, и в последние годы интересовался ее мнением касательно всех своих проблем. Прежде
он делал это в воспитательных целях, дабы заставить ее думать о серьезных вещах, но вскоре
роли незаметно переменились: он уже походил не на учителя, поощряющего вопросами
робкого ученика, а на растерянного человека, который ждет совета прорицательницы.
От прорицательницы не требуется особой мудрости. (У Поля нет преувеличенного мнения
насчет таланта или образованности своей дочери.) Надо только, чтобы она была связана
невидимыми нитями с неким вместилищем мудрости, что находится вне ее. Он слушал, как
Брижит развивает свои взгляды, и приписывал их не ее личной оригинальности, а большой
коллективной мудрости молодости, что говорит ее устами, и потому принимал их со все
большим доверием.
Аньес встала из-за стола, собрала посуду и понесла ее на кухню, Брижит полностью
повернулась вместе со стулом к экрану, и Поль остался за столом в одиночестве. Он представил
себе игру, в какую играли в обществе его родители. Вокруг десяти стульев ходят десять человек
и по условному знаку все должны сесть. На каждом стуле - надпись. На том, что выпал ему,
было написано: остроумный союзник своих могильщиков. И он знает, что игра продолжаться
уже не будет и что на этом стуле он останется сидеть навсегда.
Что делать? Ничего. Впрочем, почему человеку и не быть союзником своих
могильщиков? Или прикажете ему драться с ними на кулачках? Чтобы потом могильщики еще
и наплевали на его гроб?
Он снова услышал смех Брижит, и тут пришло ему на ум новое определение, самое
парадоксальное, самое радикальное. Оно понравилось ему настолько, что он почти забыл о
своем горе. Это определение звучало так: быть абсолютно современным - значит быть
союзником своих могильщиков.
БЫТЬ ЖЕРТВОЙ СВОЕЙ СЛАВЫ
Сказать Бернару "женись на мне!" было ошибкой в любом случае, а уж после того, как он
получил диплом стопроцентного осла, - ошибкой столь же огромной, как Монблан. Прежде
всего надо осознать то, что на первый взгляд выглядит совершенно неправдоподобно, но без
чего нельзя понять Бернара: кроме кори в детстве, он не перенес ни одной болезни, кроме
смерти отцовской охотничьей собаки, до сих пор не ранила его ни одна кончина, и, кроме
нескольких плохих отметок на экзаменах, он не познал ни одной неудачи; он жил в
естественном убеждении, что судьбой ему уготовано счастье и что у всех он вызывает лишь
одни добрые чувства. Присвоение звания осла было первым большим ударом, который ему
нанесли.
Не обошлось тут и без странного стечения обстоятельств. Примерно в это же время
имагологи развернули рекламную кампанию в пользу его радиостанции, и на больших
плакатах, развешанных по всей Франции, красовалось цветное фото редакционной команды:
они стояли в белых рубашках с закатанными рукавами на фоне голубого небосклона, и у всех
был разинут рот: они смеялись. Поначалу он ходил по Парижу в гордом возбуждении. Но
спустя одну-две недели ничем не омраченной славы к нему пришел тот самый пузатый великан
и, улыбаясь, протянул ему картонный тубус с дипломом. Случись это в ту пору, когда его
большая фотография еще не стала всеобщим достоянием, он, пожалуй, перенес бы это
несколько легче. Но слава фотографии придала позору диплома некий резонанс: она умножила
его.
Если в "Монд" появляется сообщение, что какой-то Бернар Бертран произведен в чин
стопроцентного осла, - это одно, и совсем другое - когда Дело касается человека, чье фото
висит на всех углах. Ко всему, что с нами происходит, слава добавляет стократное эхо. А ведь
неловко ходить по свету, таща за собой это эхо. Бернар, тут же осознав свою внезапную
уязвимость, подумал, что слава - это как раз то, к чему он никогда не стремился. Конечно,
успех манил его, но успех и слава - вещи разные. Слава означает, что вас знает множество
неведомых вам людей, которые чего-то требуют от вас, хотят знать о вас все подробности и
относятся к вам так, будто вы их собственность. Актеры, певцы, политики, вероятно,
испытывают некое наслаждение, когда они могут таким образом отдать себя во власть другим.
Но о подобном наслаждении Бернар не мечтал. Недавно, когда он интервьюировал актера, чей
сын был замешан в каком-то досадном скандале, он не без удовольствия подметил, как слава
стала ахиллесовой пятой актера, его слабостью, гривой, за которую Бернар мог схватить его,
трясти и не отпускать. Бернар всегда мечтал быть тем, кто задает вопросы, а не тем, кто должен
отвечать. Слава же выпадает тому, кто отвечает, а не тому, кто спрашивает. Лицо отвечающего
освещено софитами, тогда как того, кто спрашивает, снимают со спины. Освещен Никсон, а
никак не Вудворд. Бернар мечтает не о славе освещаемого, а о силе того, кто в полутьме. Он
мечтает о силе охотника, который застрелит тигра, но никоим образом не о славе тигра,
вызывающего восхищение у тех, кто употребит его как коврик у кровати.
Однако слава выпадает на долю не только знаменитых. Всяк проживает свою маленькую,
короткую славу и хотя бы на какое-то время испытывает то же, что Грета Гарбо, Никсон или
тигр, с которого содрали шкуру. Бернаров разинутый рот смеялся с парижских стен, и у него
было ощущение, что его поставили к позорному столбу: все видят его, изучают, судят. В тот
момент, когда Лора сказала ему: "Бернар, женись на мне!" - он представил ее у позорного
столба рядом с собой. И вдруг (прежде никогда такого не случалось) увидел ее старой,
довольно неприятно экзальтированной и слегка смешной.
Все это было тем нелепее, что она никогда не была ему столь нужна, как сейчас. Из всех
возможных любовных связей самой желанной для него всегда оставалась любовь женщины
старше его, но при условии, что эта любовь будет еще более потаенной, а женщина - еще
более мудрой и более деликатной. Если бы Лора вместо глупого матримониального призыва
решила воздвигнуть из их любви прекрасный, роскошный замок в стороне от общественной
жизни, ей не пришлось бы опасаться потерять Бернара. Но на каждом шагу она видела его
большую фотографию и, связав этот факт с переменой в его поведении, с его молчаливой
рассеянностью, уверенно сделала вывод, что успех привлек к нему другую женщину, о которой
он непрестанно думает. И она, не желая сдаться без боя, перешла в наступление.
Вам теперь понятно, почему Бернар пошел на попятную. Когда один наступает, другому
приходится отступать, таков закон. Отступление, как всем известно, самый трудный военный
маневр. Бернар осуществлял его с точностью математика: если до сих пор он привык проводить
у Лоры четыре ночи в неделю, теперь он свел их к двум; если он привык бывать с нею все
уик-энды, теперь он бывал с нею лишь каждое второе воскресенье и в будущем собирался
перейти к еще большим ограничениям. Он ощущал себя пилотом космической ракеты,
возвращающейся в стратосферу, когда надо срочно начать тормозить. И он стал тормозить,
осторожно и решительно, в то время как его очаровательная подруга-мать таяла на глазах.
Вместо нее вдруг появилась женщина, которая вечно с ним вздорила, теряла мудрость, зрелость
и проявляла назойливую активность.
Однажды Медведь сказал ему:
- Я познакомился с твоей невестой. Бернар покраснел от стыда. Медведь продолжал:
- Она говорила о каком-то вашем разладе. Симпатичная женщина. Будь к ней
повнимательнее.
Бернар был взбешен. Медведь что знает, все расскажет, дело известное, и Бернар не
сомневался, что на радио уже все осведомлены, кто его любовница. Встречаться с женщиной
старше себя до сих пор казалось ему прелестной и едва ли не смелой извращенностью, но
теперь он был убежден, что в его выборе коллеги не увидят ничего, кроме нового
подтверждения его ослиной дурости.
- Почему ты жалуешься на меня чужим людям?
- Каким чужим людям?
- Медведю.
- Я думала, это твой друг.
- Даже если он мой друг, почему ты посвящаешь его в наши интимные дела? Она сказала
с грустью:
- Я не скрываю того, что люблю тебя. Или я не имею права сказать об этом? Может, ты
стыдишься меня?
Бернар уже ничего не говорил. Да, он стыдился ее. Стыдился ее, хотя был с нею счастлив.
Но был с нею счастлив в те минуты, когда забывал, что стыдится ее.
БОРЬБА
Лора, чувствуя, что космическая ракета любви замедляет свой полет, была близка к
отчаянию.
- Объясни мне, что с тобой произошло?
- Со мной ничего не произошло.
- Ты изменился.
- Мне нужно побыть одному.
- Случилось что-нибудь?
- Кой-какие сложности.
- Если у тебя сложности, тем более нельзя быть одному. Если человека что-то беспокоит,
ему нужно, чтобы кто-то был рядом.
В пятницу он уехал в свой загородный дом и не пригласил ее. Она приехала к нему в
субботу незваная. Она знала, что делать этого не надо, но она уже давно привыкла делать то,
что не надо, и была даже горда этим, поскольку как раз этим-то мужчины и восхищались в ней,
а Бернар - более других. Иной раз посреди концерта или театрального спектакля, которые не
нравились ей, она в знак протеста поднималась и уходила так демонстративно и шумно, что
люди возмущенно оглядывались. Однажды, когда Бернар с дочерью своей консьержки послал
ей в магазин письмо, которое она томительно ждала, она взяла с полки меховую шапку,
стоившую не менее двух тысяч франков, и на радостях отдала ее этой шестнадцатилетней
девушке. В другой раз она поехала с ним на два выходных дня в снятую на побережье виллу и,
желая его за что-то проучить, день-деньской играла с двенадцатилетним сынишкой
соседа-рыбака, делая вид, что напрочь забыла о существовании любовника. Неудивительно, что
и тогда в ее поведении, даже чувствуя себя уязвленным, он прежде всего усмотрел
пленительную непосредственность ("Из-за этого мальчика я забыла обо всем на свете!") в
сочетании с чем-то обезоруживающе женским (разве не была она по-матерински растрогана
ребенком?) и сразу же перестал сердиться, когда весь следующий день она целиком посвятила
ему. Под его влюбленным и восторженным взглядом ее капризные эскапады давали буйные
всходы, можно сказать, расцветали, как розы; в своих непредсказуемых поступках и
опрометчивых словах она усматривала свою самобытность, очарование своего "я" и была
счастлива.
Когда же Бернар начал ускользать от нее, ее экстравагантное поведение хотя и не
изменилось, однако сразу же утратило свой радостный и естественный характер. В тот день,
когда она решила приехать к нему незваной, она знала, что не вызовет восторга, и вошла в его
дом с ощущением тревоги, приведшей к тому, что определенная дерзость ее поведения, в иные
времена невинная и даже привлекательная, на сей раз выглядела агрессивной и судорожной.
Сознавая это, она сердилась на него, что он лишил ее радости, какую еще совсем недавно
испытывала от самой себя, радости, оказавшейся, как выяснилось, слишком хрупкой, не
пустившей корней и целиком зависящей от него, от его любви и восхищения. Но тем сильнее
что-то побуждало ее продолжать вести себя экзальтированно, безрассудно и провоцировать
Бернара злиться на нее; она хотела вызвать взрыв, тайно и смутно надеясь, что после бури тучи
рассеются и все будет, как было.
- Вот и я. Надеюсь, ты рад мне, - смеясь, сказала она.
- Да, рад. Но я приехал сюда работать.
- Я не буду тебе мешать. Мне ничего от тебя не нужно. Я просто хочу быть с тобой.
Разве я когда-нибудь мешала тебе работать?
Он не отвечал.
- Мы ведь часто ездили за город, и ты там готовил передачу. Хоть когда-нибудь я
мешала тебе? Он не отвечал.
- Я мешала тебе?
Что поделаешь, пришлось ответить:
- Не мешала.
- Тогда почему я мешаю теперь?
- Не мешаешь.
- Не лги! Будь мужчиной и найди в себе хотя бы мужество сказать, что ты страшно
сердишься, что я приехала без приглашения. Я не выношу трусливых мужиков. По мне, так
лучше бы ты попросил меня тут же убраться. Ну скажи это!
Он смутился. Пожал плечами.
- Почему ты трусишь? Он опять пожал плечами.
- Не пожимай плечами!
Ему хотелось в третий раз пожать плечами, но он не сделал этого.
- Объясни мне, что с тобой произошло.
- Ничего со мной не произошло.
- Ты изменился.
- Лора! У меня сложности! - повысил он голос. Она тоже повысила голос:
- И у меня сложности!
Он понимал, что ведет себя глупо, точно ребенок, распекаемый мамочкой, и ненавидел ее
за это. Не знал, что и делать. Он умел быть с женщинами милым, забавным, возможно, даже
обольстительным, но не умел злиться на них, этому никто не научил его, напротив, все вбивали
ему в голову, что сердиться на них никогда не следует. Как вести себя мужчине с женщиной,
которая приезжает к нему без приглашения? Где университет, в котором изучалась бы эта
наука?
Он перестал отвечать ей и удалился в соседнюю комнату. Лег на диван и взял первую
попавшуюся под руку книжку. Это было карманное издание детектива. Он лежал на спине и
держал перед собой книжку открытой: делал вид, что читает. Спустя примерно минуту она
вошла к нему. Села в кресло напротив. Поглядела на цветную картинку на обложке книги и
сказала:
- Как ты можешь читать такое? Он с удивлением посмотрел на нее.
- Я имею в виду эту обложку. Он все еще не понимал ее.
- Как ты можешь показывать мне эту аляповатую обложку? Если ты твердо намерен
читать эту книжку в моем присутствии, то, будь любезен, доставь мне удовольствие и сорви
обложку.
Бернар, ничего не говоря, сорвал обложку, подал ее Лоре и продолжал читать.
Ей хотелось кричать. Она подумала, что сейчас ей в самую пору подняться, уйти и уже
никогда больше не видеть его. Или слегка отодвинуть книжку, которую он держит в руке, и
плюнуть ему в лицо. Но у нее недоставало смелости ни на одно, ни на другое. Вместо этого она
бросилась к нему (книга выпала у него из рук на ковер) и стала исступленно его целовать, шаря
руками по всему его телу.
У Бернара не было ни малейшего желания заниматься любовью. Но если у него хватило
мужества отказаться от объяснений с Лорой, то от ее эротического призыва отказаться он не
сумел. Впрочем, в этом смысле он был подобен всем мужчинам на свете. Какой из них
отважится сказать женщине, любовно касающейся его межножья: "Убери свою руку"? И вот
тот, кто еще минуту назад с высокомерным презрением сорвал обложку и протянул ее
униженной любовнице, теперь послушно реагировал на ее прикосновения, целовал ее и при
этом стягивал брюки.
Да и она не очень-то стремилась к любовной близости. Это отчаяние от того, что она не
знала, что делать, и потребность что-то сделать бросили ее к нему. Ее страстные и
нетерпеливые прикосновения выказывали в ней слепую жажду действия, немую жажду слова.
Когда они сплелись в любовных объятиях, ей захотелось, чтобы они были безумнее, чем
когда-либо прежде, и неуемные, как занявшееся пламя. Но как этого достичь в безмолвном
совокуплении (ибо их любовная связь всегда бывала немой, за исключением нескольких
лирических слов, которые они, задыхаясь, произносили)? Вот именно, как? быстротой
движений? громкостью вздохов? частым изменением позы? Не зная ни о каком ином способе,
она и теперь пользовалась всеми тремя. А главное, то и дело меняла положение тела, сама, по
своей воле: то становилась на четвереньки, то садилась на него верхом, а потом вновь и вновь
измышляла все новые, крайне затруднительные положения, к каким раньше они никогда не
прибегали.
Бернар воспринял неожиданную виртуозность ее телодвижений как вызов, какой он не
мог не принять. В нем отозвалась старая тревога юнца, опасающегося, что недооценят его
эротическую зрелость. Эта тревога возвращала Лоре власть, которую она в последнее время
теряла и на которой когда-то основывались их отношения: власть женщины, что старше своего
партнера. Снова у него складывалось досадное впечатление, что Лора опытнее его, что она
знает то, чего не знает он, что она может сравнивать его с другими и оценивать. Поэтому он
исполнял все требуемые движения с чрезвычайным тщанием и по малейшему намеку на ее
желание изменить положение тела реагировал живо и дисциплинированно, как солдат на
строевых учениях. Неожиданная усложненность гимнастики их любви потребовала от него
такого рвения, что он даже не успел осознать, возбужден ли он и испытывает ли нечто, что
можно было бы назвать наслаждением.
Да и Лора не думала ни о наслаждении, ни о возбуждении. Про себя она повторяла: я не
отпущу тебя, ты не прогонишь меня от себя, я буду за тебя бороться. И ее орган любви,
двигавшийся вверх и вниз, уподоблялся военному механизму, который она приводила в
действие и которым управляла. Она внушала себе, что это ее последнее оружие, единственное,
что ей осталось, но всемогущее. В ритме своих движений она про себя повторяла, словно это
было остинато басовой партии в музыкальном сочинении: я буду бороться, буду бороться, буду
бороться, и она верила, что победит.
Достаточно открыть любой словарь. Бороться - значит противопоставить свою волю
воле другого с целью этого другого сломать, поставить на колени, возможно, убить. "Жизнь
есть борьба" - вот фраза, которая, вероятно, звучала, будучи впервые
...Закладка в соц.сетях
