Жанр: Драма
Бессмертие
...льный след. Вы едете в метро
на свидание с женщиной своей судьбы, но за минуту до того, как вам выйти, незнакомая
девушка, которую вы раньше и не приметили (вы же ехали к женщине своей судьбы и ни на что
вокруг не обращали внимания), в приступе внезапной дурноты теряет сознание и начинает
падать. Вы стоите рядом и потому подхватываете ее и одно-два мгновения держите в объятиях,
пока она не открывает глаза. Затем вы усаживаете ее на освобожденное для нее место, но поезд
уже начинает тормозить, и вы едва ли не с нетерпением отстраняетесь от нее, чтобы успеть
выйти и бежать к женщине своей судьбы. И с этой секунды девушка, которую вы только что
держали в объятиях, совершенно забыта. Таков типичный эпизод. Жизнь выстлана эпизодами,
как матрас конским волосом, но поэт (по Аристотелю) вовсе не обойщик, и он должен всю
набивку тщательно устранить из действия, хотя настоящая жизнь как раз и состоит из такой
набивки.
Встреча с Беттиной для Гёте была малозначащим эпизодом; не только потому, что
занимала количественно ничтожное место в его жизни, но и потому, что Гёте настороженно
следил за тем, чтобы этот эпизод никогда не сыграл в ней причинной роли, и старательно
держал его вне своей биографии. Но именно здесь мы как раз и обнаруживаем относительность
понятия эпизода, относительность, до которой Аристотель не додумался: никто не может
поручиться, что какая-нибудь совершенно эпизодическая случайность не заключает в себе
потенциальной силы, которая приведет к тому, что однажды, неожиданно, эта случайность все
же станет причиной целого ряда других событий. Если я и говорю "однажды", то это может
быть и после смерти, примером чему был как раз триумф Беттины, ставшей одной из историй
жизни Гёте уже после его смерти.
Итак, мы можем дополнить Аристотелево определение эпизода и сказать: нет такого
эпизода, который априорно обречен остаться только эпизодом, ибо каждое событие, даже самое
неприметное, заключает в себе скрытую возможность стать, рано или поздно, причиной других
событий и превратиться, таким образом, в историю, в приключение. Эпизоды словно мины.
Большинство из них никогда не взорвутся, но именно тот, самый неприметный, в один
прекрасный день может превратиться в роковую для вас историю. На улице навстречу вам идет
девушка и издали смотрит на вас взглядом, который кажется вам слегка безумным. Подходя к
вам, она замедляет шаг и говорит: "Это вы? Я так давно ищу вас!" - и бросается вам на шею.
Это та девушка, что упала в бесчувствии в ваши объятия, когда вы ехали в метро на свидание с
женщиной своей судьбы, с которой тем временем вы поженились и произвели на свет ребенка.
Но девушка, неожиданно встретившая вас на улице, давно надумала влюбиться в своего
спасителя и сочла вашу случайную встречу знаком фортуны. Она будет по пять раз в день
звонить вам, писать письма, навещать вашу жену и так долго объяснять ей, что любит вас и
имеет на вас право, пока женщина вашей судьбы не потеряет терпения, не отдастся в ярости
мусорщику, а затем вместе с ребенком убежит от вас из дому. Вы же, дабы ускользнуть от
влюбленной девицы, которая меж тем завалила вашу квартиру содержанием своих шифоньеров,
отправитесь за океан, где умрете в отчаянии и нищете. Если бы наши жизни были бесконечны,
подобно жизни античных богов, понятие "эпизод" утратило бы смысл, ибо в бесконечности
каждое, даже самое ничтожное, событие получило бы свое продолжение и развернулось бы в
историю.
Лютнистка, с которой танцевал Рубенс в двадцать семь лет, была для него эпизодом,
архиэпизодом, абсолютным эпизодом до той самой минуты, пока пятнадцатью годами позже он
не встретил ее случайно в парке Виллы Боргезе. Тогда вдруг забытый эпизод превратился в
маленькую историю, но и эта история по отношению к жизни Рубенса осталась историей
совершенно эпизодической, без малейшего шанса превратиться в часть того, что мы могли бы
назвать его биографией.
Биография: цепь событий, которые мы считаем важными для нашей жизни. Однако что
важно и что нет? Поскольку нам самим это не дано знать (и нам даже на ум не придет задавать
себе этот до глупости простой вопрос), мы считаем важным то, что принимают за важное
другие, допустим, работодатель, чью анкету мы заполняем: дата рождения, занятия родителей,
образование, прежние работы и места жительства (партийность, добавили бы на моей бывшей
родине), свадьбы, разводы, рождение детей, серьезные болезни, успехи, неудачи. Ужасно, но
это так: мы научились видеть собственную жизнь глазами официальных или полицейских
анкет. Это уже небольшой бунт, если мы включим в свою биографию другую женщину, а не
свою законную жену; такое исключение можно допустить лишь при условии, если эта женщина
сыграла в нашей жизни особенно драматическую роль, чего Рубенс абсолютно не мог бы
сказать о лютнистке. Впрочем, всем своим видом и поведением лютнистка отвечала образу
женщины-эпизода: она была элегантна, но не бросалась в глаза, красива, но не ослепляла,
расположена к плотской любви, но робка; она никогда не отягощала Рубенса исповедями о
своей личной жизни, как и не драматизировала свое тактичное молчание и не обращала его в
возбуждающее таинство. Это была истинная принцесса эпизода.
Встреча лютнистки с двумя мужчинами в парижском отеле была захватывающей.
Занимались ли они любовью втроем? Не забудем, что лютнистка стала для Рубенса "любимой
женщиной за пределами любви"; старый императив замедлять развитие событий, чтобы
сексуальный заряд любви слишком быстро не исчерпал себя, снова ожил. Перед тем как
повести ее обнаженную в постель, он дал знак своему приятелю тихо удалиться из комнаты.
Их разговор при соитии снова, стало быть, происходил в будущем грамматическом
времени в форме обещания, которому, однако, никогда не суждено было исполниться: приятель
М вскоре исчез из его поля зрения, и захватывающая встреча двух мужчин и одной женщины
осталась эпизодом без продолжения. В дальнейшем Рубенс виделся с лютнисткой два-три раза
в год, когда ему выпадал случай съездить в Париж. Затем случилось так, что возможности
такой не представилось, и она вновь почти исчезла из его памяти.
15
Проходили годы; однажды он сидел со своим знакомым в кафе швейцарского города под
Альпами, в котором жил. За столиком напротив он заметил девушку, наблюдавшую за ним. Она
была красива, с удлиненными чувственными губами (я охотно сравнил бы их с лягушачьими,
если можно было бы сказать о лягушках, что они красивы), и ему почудилось, что это именно
та женщина, по которой он всегда тосковал. Даже на расстоянии трех-четырех метров тело ее
казалось ему приятным на ощупь, и в те мгновения он предпочитал его всем другим женским
телам. Она смотрела на него так упорно, что он, завороженный ее взглядом, не воспринимал,
что говорит ему собеседник, и с болью думал лишь о том, что через две-три минуты, как только
он уйдет из кафе, он потеряет эту женщину навсегда.
Но он не потерял ее, ибо в тот момент, когда он, расплатившись за две чашки кофе,
поднялся, поднялась и она и так же, как и мужчины, направилась к противоположному зданию,
где в скором времени должен был состояться аукцион картин. Когда они переходили улицу, она
оказалась на таком близком расстоянии от Рубенса, что нельзя было не заговорить с ней. Она
держала себя так, словно ждала этого, не обращая никакого внимания на его знакомого, в
молчаливом смущении шагавшего рядом с ними в зал аукциона. Когда торги окончились, они
оказались вместе в том же самом кафе. Располагая всего лишь получасовым перерывом, они
спешили сказать друг другу все, что можно было сказать. Однако спустя минуту выяснилось,
что говорить особенно не о чем, и эти полчаса длились дольше, чем они предполагали. Девушка
была австралийской студенткой, с четвертушкой негритянской крови (по ней это было не
видно, но тем охотнее она о том говорила), изучала у цюрихского профессора семиологию
живописи и некоторое время в Австралии зарабатывала тем, что танцевала полуобнаженной в
ночном заведении. Все эти сведения были занятными, но в то же время настолько чуждыми
Рубенсу (почему она танцевала полуобнаженной в Австралии? почему изучала семиологию в
Швейцарии? и что такое эта семиология?), что они не только не возбуждали в нем
любопытства, а лишь заранее утомляли его, точно препятствие, которое придется преодолевать.
Поэтому он обрадовался, когда эти полчаса минули; в этот момент снова ожило его
первоначальное воодушевление (ибо она не переставала ему нравиться), и он условился
встретиться с нею завтра.
В тот день все шло шиворот-навыворот: проснулся он с головной болью, почтальон
принес ему два неприятных письма, а при телефонном разговоре с одной конторой
нетерпеливый женский голос отказал ему в просьбе. Когда студентка появилась на пороге, его
дурное предчувствие оправдалось; с какой стати она оделась совершенно иначе, чем вчера? На
ногах у нее были огромные кроссовки, над кроссовками торчали толстые носки, над носками -
серые полотняные брюки, удивительно укорачивавшие ее фигуру, над брюками - куртка;
только над курткой он наконец с удовольствием остановил взгляд на ее лягушачьих губах,
которые по-прежнему были красивы, но только если отвлечься от всего, что виднелось под
ними.
Однако то, что одежда не шла ей, не было уж так существенно (это ничуть не мешало
оставаться ей красивой женщиной), куда больше его беспокоило собственное недоумение:
почему девушка, отправляясь на свидание с мужчиной, с которым хочет заниматься любовью,
не старается одеться так, чтобы понравиться ему? не стремится ли она дать ему понять, что
одежда - нечто внешнее, не имеющее никакого значения? или считает свою куртку
элегантной, а огромные кроссовки соблазнительными? или просто ни во что не ставит
мужчину, к которому идет на свидание?
Как бы заранее прося извинения, если их встреча не выполнит всех своих обещаний, он
сообщил ей, что сегодня у него скверный день: в нарочито шутливом тоне он перечислил ей все
неприятности, которые с утра обрушились на него. И она улыбнулась ему своими красивыми
вытянутыми губами: "Любовь - лекарство от всех дурных предзнаменований". Его
заинтересовало слово "любовь", от которого он отвык. Непонятно, что она подразумевает под
ним. Телесный акт любви или чувство любви? В то время как он думал над этим, она быстро в
уголке комнаты разделась и шмыгнула в постель, оставив на стуле свои полотняные брюки, а
под ним - огромные кроссовки с засунутыми в них толстыми носками, кроссовки, которые
здесь, в квартире Рубенса, на короткий миг прервали свое долгое странствие по австралийским
университетам и европейским городам.
Это была невероятно спокойная и молчаливая любовь. Я сказал бы, что Рубенс сразу
вернулся в период атлетической немоты, но слово "атлетический" здесь было не вполне
уместно, поскольку он уже давно утратил былое молодеческое честолюбие -
продемонстрировать свою физическую и сексуальную силу; занятие, которому они
предавались, казалось, носило скорее символический, нежели атлетический характер. Однако
же Рубенс не имел ни малейшего понятия, что должны были символизировать совершаемые
ими движения. Негу? любовь? здоровье? радость жизни? распутство? дружбу? веру в Бога?
просьбу о долголетии? (Девица изучала семиологию живописи. Так не лучше ли ей сообщить
ему кое-что о семиологии телесной любви?) Он совершал механические движения и впервые в
жизни ощущал, что не знает, зачем совершает их.
Когда они посреди любовных занятий сделали паузу (Рубенсу пришло на ум, что ее
профессор семиологии несомненно тоже делает десятиминутную паузу посреди двухчасового
семинара), девица произнесла (все таким же спокойным, уравновешенным голосом) фразу, в
которой снова возникло непостижимое слово "любовь"; Рубенсу представилась такая картина:
из глубины Вселенной опускаются на Землю прекрасные женские создания. Их тела походят на
тела земных женщин, однако они абсолютно совершенны, ибо планета, с которой они приходят,
не знает болезней, и тела там без всяких изъянов. Однако земные мужчины, которые с ними
встречаются, ничего не знают об их внеземном прошлом и потому совсем не понимают их; они
никогда не смогут узнать, какой отзвук находят у этих женщин их слова и их действия; они
никогда не узнают, какие чувства скрываются за их красивыми лицами. С женщинами, до такой
степени загадочными, невозможно было бы предаваться любви, думал Рубенс. Потом поправил
себя: очевидно, наша сексуальность настолько автоматизирована, что в конце концов она
сделала бы возможной телесную любовь и с внеземными женщинами, но эта любовь была бы за
гранью какого-либо вожделения, любовный акт, превращенный в чисто физическое
упражнение, лишенное чувства и порочности.
Перемена близилась к концу, вторая половина любовного семинара должна была вот-вот
начаться, и ему хотелось что-то сказать, какую-нибудь несуразность, которая вывела бы ее из
равновесия, но он знал, что не решится на это. Он ощущал себя иностранцем, которому
приходится перебраниваться на языке, каким он недостаточно владеет; он не может выкрикнуть
никакого ругательства, потому что противник невинно спросил бы его: "Что вы хотели сказать,
месье? Я не понял вас!" И потому Рубенс, так и не обронив никакой несуразности, еще раз
овладел ею в безмолвной невозмутимости.
Потом он проводил ее на улицу (он не знал, довольна она или разочарована, но выглядела
она скорее довольной) и был настроен уже никогда больше с нею не видеться; он понимал, что
это уязвит ее, ибо столь внезапную потерю интереса у него (она все же не могла не чувствовать,
как еще вчера он был ею околдован!) она будет воспринимать как поражение, тем более
горькое, чем оно необъяснимее. Он хорошо представлял себе, что по его вине ее кроссовки
отправятся теперь в странствие чуть более меланхоличным шагом, чем до сих пор. Он
простился с ней, а когда она исчезла за углом улицы, его охватила сильная, мучительная тоска
по женщинам, которых он знал. Это было резко и неожиданно, словно болезнь, возникающая
сразу, без предупреждения.
Постепенно он начал понимать, в чем дело. На его циферблате стрелка достигла новой
цифры. Он слышал, как бьют часы, видел, как на больших курантах открывается окошко и с
помощью таинственного средневекового механизма в них появляется кукла девушки в
огромных кроссовках. Ее появление означало, что его тоска сделала полный поворот: он уже не
будет больше желать новых женщин; он будет желать лишь тех женщин, которых когда-то
знал; отныне его желание будет одержимо прошлым.
По улицам ходили красивые женщины, и он удивлялся тому, что не обращает на них
внимания. Я даже полагаю, что многие заглядывались на него, но он не замечал этого. Когда-то
он жаждал только новых женщин. Он жаждал их до такой степени, что с иными из них бывал
близок лишь однажды, не больше. И словно расплачиваясь за эту свою одержимость новизной,
за это невнимание ко всему, что было долгим и постоянным, за эту безрассудную
нетерпеливость, что гнала его все вперед, теперь он хотел обернуться, отыскать женщин своего
прошлого, повторить их любовную связь, продолжить ее, извлечь из нее все, что осталось
неизвлеченным. Он понял, что отныне великие страсти позади, и если ему хочется новых
страстей, то искать их придется в прошлом.
Совсем молодым он был стыдлив и всегда старался отдаваться любви в темноте. Но в
темноте он широко открывал глаза, дабы хоть что-то увидеть в слабом мерцании света,
пробивавшемся сквозь опущенные жалюзи.
Затем он не только привык к свету, но и нуждался в нем. И если обнаруживал, что у
партнерши закрыты глаза, то заставлял ее открыть их.
А однажды он с удивлением обнаружил, что отдается любви при свете, но с закрытыми
глазами. Он отдавался любви и воспоминаниям.
В темноте - с открытыми глазами. На свету - с открытыми глазами. На свету - с
закрытыми глазами. Циферблат жизни.
Он взял лист бумаги и попробовал выписать в столбик имена женщин, которых
когда-либо знал. И сразу же наткнулся на первую неудачу. Лишь в редких случаях он мог
вспомнить их имя и фамилию, чаще всего не помнил ни того, ни другого. Женщины стали
(незаметно, неуловимо) женщинами без имен. Возможно, переписывайся он с ними, их имя
задержалось бы у него в памяти, ему пришлось бы часто писать его на конверте, но "за
пределами любви" любовной переписки не бывает. Пожалуй, если бы он привык называть их
по имени, он бы запомнил его, но с момента злоключения своей брачной ночи он вознамерился
называть в дальнейшем всех женщин лишь банальными нежными прозвищами, которые любая
из них без всякого подозрения может всегда принять на свой счет.
Он исписал полстраницы (эксперимент не требовал полного списка), заменяя часто
забытое имя иной характеристикой ("веснушчатая" или "учительница", в таком духе), а затем
попытался вспомнить у каждой из них ее curriculum vitae. И тут еще большая неудача! Об их
жизни он не знал ровно ничего! Тогда он упростил свою задачу, ограничившись лишь одним
вопросом: кто были их родители? За исключением одного случая (он знал отца прежде, чем
познакомился с дочерью), он не имел о них ни малейшего представления. А ведь в жизни
каждой из них родители несомненно занимали огромное место! Наверняка они ему много
рассказывали о них! Какое же значение, выходит, он придавал жизни своих подруг, если не
считал нужным запомнить даже эти самые элементарные сведения?
Пришлось допустить (хотя не без доли неловкости), что женщины значили для него не
более как эротический опыт. Ну что ж, по крайней мере этот опыт он попытается воскресить в
памяти! Наудачу он задержал свое внимание на женщине (без имени), обозначенную им как
"докторша". Что же происходило тогда, когда он впервые сошелся с ней? Вспомнилась ему
тогдашняя его квартира. Они вошли, и она тут же стала искать телефон; затем в присутствии
Рубенса извинялась перед кем-то неизвестным, что занята непредвиденным делом и не может
прийти. Они оба посмеялись над этим и отдались любви. Удивительно: этот смех он слышит
поныне, а от страсти обладания не сохранил никаких воспоминаний. Где это происходило? На
ковре? в кровати? на диване? Какой она была при этом? Сколько раз они потом встретились?
Три раза или тридцать? И как случилось, что он перестал с ней общаться? Помнит ли он хотя
бы какой-нибудь обрывок из их разговоров, которые наверняка же заполнили пространство по
меньшей мере в двадцать, а возможно, и в сотню часов? Он смутно вспоминал, что она часто
рассказывала ему о своем женихе (содержание этих сведений он, конечно, забыл).
Удивительная вещь: в его памяти не осталось ничего, кроме того, что у нее был жених.
Любовный акт для него значил меньше, чем эта лестная и глупая подробность, что ради него
она наставляла рога кому-то другому.
Он с завистью думал о Казанове. Не о его эротических подвигах, на которые в конце
концов способны многие мужчины, а о его несравненной памяти. Примерно сто тридцать
женщин, вырванных из забвения, с их именами, с их лицами, с их жестами, с их
высказываниями! Казанова: утопия памяти. До чего жалок итог Рубенса в сравнении с ним!
Когдато в начале своей зрелости, отказавшись от живописи, он утешал себя тем, что познание
жизни для него значит больше, чем борьба за прочное положение. Жизнь его коллег,
гонявшихся за успехом, представлялась ему столь же агрессивной, сколь монотонной и пустой.
Он верил, что эротические похождения откроют ему путь в самую сердцевину жизни полной и
настоящей, богатой и таинственной, пленительной и конкретной, словом, той, какую он мечтал
объять. И вдруг он понял, что ошибался: вопреки всем любовным похождениям его знание
людей точно такое же, каким оно было у него в пятнадцать лет. Все это время он лелеял в себе
уверенность, что за спиной у него богатая жизнь; но слова "богатая жизнь" были лишь
абстрактным утверждением; когда он попытался раскрыть, что же конкретного содержит это
богатство, он нашел лишь пустыню, по которой гуляет ветер.
Стрелка на курантах указала ему, что отныне он будет одержим одним прошлым. Но
может ли быть одержим прошлым тот, кто видит в нем лишь пустыню, по которой ветер гонит
несколько обрывков воспоминаний? Значит ли это, что он будет одержим лишь несколькими
обрывками воспоминаний? Впрочем, не станем преувеличивать: хотя о молодой докторше он и
не помнил ничего толком, иные женщины возникали перед его глазами с неубывающей
выразительностью.
Когда я говорю, что они возникали перед ним, то как же представить себе это
возникновение? Рубенс осознал одну любопытную вещь: память не снимает фильм, память
фотографирует. То, что он сохранил от каждой из женщин, в лучшем случае представляло ряд
мысленных фотографий. Он видел перед собой не связанные движения этих женщин, даже их
короткие жесты представали не в своей плавной протяженности, а в оцепенелости доли
секунды. Эротическая память сохранила для него небольшой альбом порнографических
фотографий, но никак не порнографический фильм. Да и говорить об альбоме фотографий было
бы преувеличением, поскольку у него осталось их всего каких-нибудь семь-восемь; эти
фотографии были прекрасны, зачаровывали его, но их число было все же печально
ограниченным: семь-восемь долей секунды, вот к чему свелась в его воспоминаниях вся его
эротическая жизнь, которой он хотел когда-то посвятить все свои силы, все дарование.
Я воображаю себе Рубенса сидящим за столом и подпирающим голову ладонью: он
напоминает "Мыслителя" Родена. О чем же он думает? Смирившись с тем, что его жизнь
свелась к сексуальным переживаниям, а те в свою очередь - к семи неподвижным образам, он
хотел бы по крайней мере надеяться, что в каком-то уголке памяти сохранилась еще восьмая,
девятая, десятая фотография. Поэтому он сидит, подперев голову ладонью, и вновь вспоминает
отдельных женщин, пытаясь к каждой из них подобрать забытую фотографию.
При этом он обнаруживает еще одну любопытную деталь: некоторые его любовницы
были чрезвычайно смелы в своей эротической активности, к тому же внешне очень эффектны;
и тем не менее они оставили в его душе совсем мало возбуждающих фотографий, а то и вовсе
не оставили ни одной. Гораздо больше в воспоминаниях его привлекали женщины, чья
эротическая активность была приглушенной, а внешность - неброской: те, которыми он тогда,
скорее, не дорожил. Словно память (и забвение) осуществляла радикальную переоценку всех
ценностей; то, что было в его эротической жизни желанным, преднамеренным, вызывающим,
запланированным, утрачивало цену, и, напротив, приключения неожиданные, не
претендовавшие на какую-то исключительность, в воспоминаниях становились неоценимыми.
Он думал о женщинах, которых возвеличила его память: одна из них уже определенно
перешагнула возраст, когда еще хотелось бы ее встретить; другие жили в условиях, крайне
затруднявших встречу. Но среди них была лютнистка. Уже восемь лет, как он не видел ее.
Всплывали три мысленные фотографии. На первой из них она стояла на шаг от него, с рукой,
застывшей в движении, которым она, казалось, стирала свои черты. Другая фотография
запечатлела мгновение, когда, положив руку на ее грудь, он спросил ее, касался ли кто-нибудь
ее так же, и она тихим голосом, устремив перед собой взгляд, сказала ему "нет!". И наконец, он
видел ее (эта фотография была самой захватывающей из всех) стоящей между двумя
мужчинами перед зеркалом и прикрывающей ладонями обнаженные груди. Удивительно, что
на всех трех фотографиях на ее красивом и неподвижном лице был один и тот же взгляд:
устремленный вперед, минуя Рубенса.
Он сразу же отыскал ее телефонный номер, который когда-то знал наизусть. Она говорила
с ним, словно они расстались вчера. Он приехал к ней в Париж (на сей раз он не нуждался ни в
какой оказии, он приехал только ради нее) и встретился с нею в том же отеле, где много лет
назад она стояла между двумя мужчинами и прикрывала ладонями груди.
У лютнистки был все тот же силуэт, та же прелесть движений, ее черты не утратили ни
капли своего благородства. Однако что-то изменилось: при близком рассмотрении ее кожа уже
не была свежей. Это не могло ускользнуть от Рубенса; однако странная вещь: мгновения, когда
он это осознавал, были необыкновенно короткими, они длились не более двух-трех секунд; а
затем лютнистка снова возвращалась в свой образ, такой, каким его уже давно нарисовала
память Рубенса: она скрывалась за своим образом.
Образ: Рубенс давно знает, что это значит. Прячась за спину одноклассника, сидящего на
передней парте, он тайком рисовал карикатуру на учителя. Потом оторвал глаза от рисунка;
лицо учителя в непрерывном мимическом движении на рисунок не походило. И тем не менее,
когда учитель исчез из его поля зрения, он не мог представить его (ни тогда, ни теперь) иначе,
чем в виде своей карикатуры. Учитель навсегда скрылся за своим образом.
На выставке одного знаменитого фотографа он видел снимок человека, поднимающегося с
тротуара с окровавленным лицом. Незабываемая, загадочная фотография! Кто был этот
человек? Что случилось с ним? Вероятно, банальное уличное происшествие, думал Рубенс:
споткнулся, упал, а тут вдруг откуда ни возьмись фотограф. Ничего не предполагавший в ту
минуту человек поднялся, обмыл в ближайшем бистро лицо и пошел восвояси, к жене. А в этот
момент, упоенный своим рождением, его образ отделился от него и двинулся в
противоположную сторону, чтобы пережить собственные приключения, собственную судьбу.
Человек может скрыться за своим образом, может навсегда исчезнуть за своим образом,
может полностью отделиться от своего образа, но он никогда не бывает своим образом. Лишь
благодаря трем мысленным фотографиям Рубенс позвонил лютнистке после восьми лет
разлуки. Но кто такая лютнистка сама по себе, вне своего образа? Он знает об этом мало и не
хочет знать больше. Я представляю себе их встречу спустя восемь лет: они сидят друг против
друга в холле большого парижского отеля. О чем они говорят? Обо всем на свете, только
...Закладка в соц.сетях
