Жанр: Драма
Укус ангела
...арочитой галантностью Петруша отодвинул для жены стул, - для своей единственной
и любимой жены, которая по-прежнему упоительно пахла яванским иланг-илангом, но ему уже
не принадлежала. Впрочем, Легкоступов почти научился давить в себе эти мысли.
Он хотел выведать у дворецкого, для кого поставлен пятый прибор, но, не успев сделать
этого прежде, покуда был в столовой один, предпочёл теперь утаить своё похмельное
беспамятство.
Пардус степенно взошёл на софу и улёгся на тафтяной обивке.
- Ты напрасно иронизируешь над почтенными могами, - сказал Легкоступов,
устраиваясь напротив Тани. - Как правило, подобные шпильки есть результат непонимания
сути дела. А так как признать это неловко... Словом, в твоём случае ирония заменяет
любопытство.
- Так утоли его, - подстерегла Петрушу Таня - выходило, словно бы он сам
напросился.
Подали заправленный сметаной латук, который предпочитал к завтраку ещё египетский
Сет, куриные крокеты и яйца с раковыми шейками. Легкоступов поразмыслил и тряхнул
головой - там что-то брякнуло, свидетельствуя о непорядке. Сделав на этом основании верный
вывод, Пётр попросил себе сухого вина. На вчерашнем званом ужине прислуживали лакеи из
"Метрополя", теперь же, как обычно - дворецкий и его жена, исполнявшая при доме
обязанности горничной. Повар у Некитаева прекрасно знал, какое место собою красит, поэтому
выходил из кухни только кланяться.
- Что ж, изволь, - согласился Петруша. - Искусство всякого колдуна в основе своей -
это искусство общения с магическими предметами или общения с кем-то и чем-то через
магический предмет, что одно и то же. Архетип их взаимоотношений - сказка о волшебной
лампе Аладдина. Помнишь? Джинн сидит в лампе. Джинн - не раб человека. Он - раб лампы.
Но он служит тому, кто владеет лампой. Вернее - тому, кто знает, как надо её поскрести.
- Потереть, - сказал Нестор сквозь непрожёванный крокет.
- Что? Ну да, потереть. - Легкоступов вожделенно отпил из бокала. - В сущности,
любая вещь есть магический предмет, потому что каждая вещь имеет своего джинна. Главное
- уметь его вызвать. Можно, конечно, делить их по степеням могущества... но это уже
нюансы.
- Весьма наглядно, - похвалила Таня.
- Проблема вещи и её джинна - это всё та же проблема физики и метафизики. Вот
простой пример. У человека есть четыре глаза: два - физических, устроенных так-то и так-то,
из такого-то вещества, и два - метафизических, которые видят. - Произнеся это, Легкоступов
ощутил действие вина и захотел простить всех, на кого был зол, но тут же передумал. -
Собственно, и самого человека - два. Один - тот, что на девяносто процентов составлен из
воды плюс аминокислоты, кальций и прочее железо. А другой - тот, что страдает, мыслит и
любит. - Пётр вздохнул, не думая о том, что это будет как-то оценено. - Запомни, золотко,
чувствует, живёт в человеке метафизика, и не её беда, что она запутана в сплошную
мускульную, костную и кровосочную физику. Она бесконечно вопиёт. Она - раб тела. Она -
огонь, заложенный в вещи. - Легкоступов подцепил вилкой яйцо с раковой шейкой, поднял
бокал и улыбнулся, предвкушая. Фея Ван Цзыдэн внимательно слушала. - То же и с алхимией
- ведь приготовление золота или отыскание жизненного эликсира были внешними, публично
заявленными задачами. Но когда алхимик говорил о золоте, он подразумевал именно огонь
золота, огонь вещи, а говоря об эликсире, имел в виду бессмертие этого огня - того, что в
вещи живёт и чувствует. Об этом я лично читал в дневниках Отто Пайкеля - алхимика и
саксонского генерала. - Петруша удовлетворённо прожевал пищу. - То, что живёт и
чувствует - это и есть тинктура, панацея. По Альберту Великому, металлы состоят из
мышьяка, серы и воды, по Вилланованусу и Луллу - из ртути и серы в разных пропорциях, а
по Геберу - опять же ещё из мышьяка...
- Это не так, - сказал Нестор и в углах его губ вскипела белая пена. - Они состоят из
металлической решётки.
Пётр без чувства посмотрел на недоросля.
- Какой только ереси нынче не учат - право слово, срамно слушать. Разумеется, сера и
ртуть алхимиков не соответствуют тому, что понимается теперь под этими словами, а имеют
скорее отвлечённый смысл. Ртуть представлялась воплощением металлических свойств, а сера
олицетворяла изменчивость металла под действием температуры. Для превращения металлов
алхимикам необходимы были медикаменты-тинктуры троякого рода - первые два рода лишь
приближали неблагородные металлы к благородным и только медикамент третьего порядка,
magisterium, чудодейственный философский камень, мог вполне разрешить задачу. Одна часть
этого волшебного средства способна была обратить в золото в миллион раз большее количество
металла! Тинктура третьего рода была чистой душой золота, лишённой пут всякой физики!
Понимаешь, о чём я?
- Обо мне, - кивнула Таня. - И немного о золоте.
Легкоступов фыркнул.
- Алхимия по сути исследовала мистическую металлургию, изучала джиннов металлов
- то есть те процессы, которым, по нынешним понятиям, природа позволяет проистекать лишь
в живых организмах. Метаморфоз металлов представлялся сродни метаморфозу насекомых. -
Пётр снова сокрушённо вздохнул. - Глубочайшая наука о жизни скрывалась под их теориями
и символами... Но столь грандиозные идеи неизменно ломают узкие черепа. Не все алхимики
были гениями - жадность привлекла сюда искателей золота, чуждых всякому мистицизму.
Они понимали всё буквально - из этой-то кухни вульгарных шарлатанов и вышла нынешняя
химия.
- А какое отношение это имеет к сборищам колдунов и могов, которые вы тут
устраиваете?
- Прямое. Физика, как известно - тело порядка. Но если освободить огонь вещей, если
выпустить на волю джинна и истребить его лампу, мир захлестнёт хаос. Он сметёт границы
человеческих представлений, сокрушит знание о возможном и разнесёт в пух декорации
изолгавшейся земли. А потом - дело за малым. Останется заключить освободившийся огонь в
новую - с молоточка - форму, слепить для джинна новый горшок - вот и получится
преображённый мир, мир былой сакральной иерархии.
- И что, все станут счастливы?
Петруша издал неопределённый звук - не то прочистил горло, не то крякнул от
удовольствия.
- Нет, не станут. - Ещё один глоток вина. - Русский учёный Георгий Гурджиев описал
закон конечности знания. Того самого, который не гранит науки, а приблизительно нижняя
шехина - стёкший во тьму божественный свет. Знание это исчислимо, оно дано земле в
ограниченном объёме - стало быть, его будет много, но у избранных, либо мало, но у всех.
Если, конечно, всем приспичит его собирать. Какое тут счастье?
- Тогда зачем лепить новый мир? - непритворно удивилась Таня.
- "Ветер дует затем, чтоб приводить корабли к пристани дальней и чтоб песком засыпать
караваны", - продекламировал Легкоступов.
Тут в дверях столовой появились Некитаев и князь Кошкин.
- Стихи читаете? - улыбнулся Феликс.
По странной прихоти Иван давно задобрил Кошкина почтительным и в меру шутливым
письмом, отправленным ещё из Царьграда. И князь простил. Иногда казалось, будто Некитаев и
вправду немного сожалел о том, что однажды резковато обошёлся с Феликсом. Да и с Кауркой,
пожалуй, тоже. Хотя Петруша ни за что бы в это не поверил, ибо твёрдо знал - в тёмных
глубинах души генерала больше не мучил грех, там он себе уже всё разрешил.
Иван с Кошкиным выглядели свежо - как выяснилось, они уже успели сыграть партию в
городки. Откуда возник на вчерашнем ужине Феликс, Легкоступов понять не мог. То есть, он
догадывался, что того пригласил Некитаев, но не в силах был сообразить - за каким бесом?
"Зачем ему сдался Феликс? - думал Пётр и удивлялся ревнивому тону мысли. - На голубятне
посвистом турманов гонять? Так для этого Прохор есть". Некитаев сел за стол и, осмотрев
закуски, почтил взглядом гостей, - глаза его струили такой испепеляющий холод, будто сквозь
них смотрел ледяной ад Иблиса. Легкоступов со злорадством понял, что в городки Иван
проиграл и теперь Феликсу несдобровать. А заодно достанется и прочим.
- Что не весел, нос повесил? - для порядка сбалагурил Петруша, не сразу смекнув, что
нарывается.
- Сегодня ночью мне приснился смысл жизни, а утром я не смог вспомнить, в чём он
состоит. - Слова Ивана текли медленно, словно мёд по стеклу. - Кстати, забыл вчера тебе
сказать. Здешний губернатор решил меня развлечь и устроил экскурсию по запасникам
Кунсткамеры. Знаешь, что я там увидел, кроме идола Бафомет, которому поклонялись
тамплиеры? - Некитаев выдержал опустошающую паузу. - Между мумией тамбовского
крестьянина с бараньими рогами и зафармалиненной головой Джи-ламы помещён твой отец.
Петра прошиб холодный пот.
- Экспонат номер четыре тысячи шестнадцать, "человек-дерево", - уточнил
Некитаев. - Впервые увидел его без рубашки со "стоечкой". К тому же у него отпилена нога, а
на культе видны годовые кольца - ровно семьдесят шесть.
Легкоступов побагровел. Новость была ужасна, но ещё ужаснее показалось то, что
оглашена она при постороннем Кошкине. Это был тычок ниже пояса.
Генерал встал и подошёл к окну. Снаружи желтела тихая осень, такая прозрачная, что два
человека, один из которых оставался в лете, а другой почему-то оказался в зиме, могли сквозь
неё, как сквозь стекло, махнуть друг другу руками.
- Не бери в голову, - сказал Некитаев и махнул кому-то рукой из осени. - Как вступлю
в должность, я тебе его добуду. Закопаешь по-человечески.
- О чём это вы? - позабыл о тарелке Феликс.
- О чём? - Генерал обернулся к столу. - Когда-то Луций в римском сенате предлагал
использовать при казни распятием верёвки вместо гвоздей, ибо, привязывая преступника,
наказываешь преступника, а приколачивая его, наказываешь и крест. - Иван улыбнулся -
такой улыбкой, точно она просто пристёгивалась к лицу и не предполагала внутренней смены
чувства. - Так вот, господа, я пользуюсь гвоздями.
Дворецкий принёс кофе и почту - кипу поздравительных телеграмм со всего глобуса.
Следом в столовую вошёл Прохор и замер у дверей, ожидая. Должно быть, это ему Некитаев
махал в окно.
- Бери машину и отправляйся за Бадняком, - велел денщику Иван. - Скажи, чтобы
тюбик прихватил и всё, что следует. Он знает.
При имени "Бадняк" по столовой из угла в угол метнулась бледная тень. Пардус
вскинулся на софе, присел, оскалился и пару раз стремительно мазнул по тени лапой. К
собственному ужасу - безрезультатно. Нестор, выплеснув кофе на скатерть, кинулся
успокаивать встревоженного зверя и уж ему-то досталось что надо - всегда ласковый с
китайчонком пардус мигом распорол ему когтем щёку и сорвал ухо. Сапожок истошно
заверещал.
Прохор кивнул и вышел.
Когда-то крона этого дуба была густа и в ней хватало места для целой птичьей деревни.
Потом дуб свалили, проморили и отделали им кабинет Некитаева, где Иван, Петруша и Кошкин
ждали теперь возвращения Прохора. Обстановка тут была простая и строгая: окованный
бронзой письменный стол, книжные шкафы с гравированными стёклами, крупный диван,
обтянутый коричневой кожей, зеркало в тяжёлой раме, бюро, овальный кофейный столик,
четыре резных стула и странного вида кресло с подголовником, несколько аляповатое и по
отношению к остальной мебели - явно из другой компании. Таким же чужим в окружении
этих предметов, рядом с бронзовыми шандалами и нефритовым пресс-папье, смотрелся бы на
письменном столе компьютер.
Оставшись в кабинете втроём (перемазанного кровью Нестора Таня увезла в больницу),
они вымученно шутили по поводу переполоха, устроенного тенью - чьим-то струсившим
духом, - пока, с жёлтым кожаным саквояжем в руке, на пороге не возник Бадняк.
Это был старый василеостровский мог, с головой, вдавленной в плечи, точно ядро в
глину, и невероятным, изборождённым вертикальными морщинами лбом. По некоторым
жестам, взглядам и сухим молниями, постреливавшими изредка между стариком и Некитаевым,
Легкоступов давно заключил, что у них есть как минимум одна общая тайна. Из всех здешних
могов Бадняк, пожалуй, был самым искусным, отчего позволял себе игрушки с коллегами,
мороча их виртуозными мистификациями. Лишь брухо из Таваско, бронзовый Педро, умел
ускользать от его розыгрышей - как только Бадняк затевал потеху, Педро стремглав засыпал,
накрывшись шляпой и положив под голову кактус. За это старик обещал когда-нибудь отобрать
у брухо ключ от внутренней двери, чтобы Педро больше не мог выйти из сновидения по
собственному желанию. Бадняк, загодя готовясь к последнему Белому Танцу, лучше всех
отплясывал Большую Кату, беспечно раскачивая основание мира, а кроме того, на зависть
собратьям, владел старинной книгой "Закатные грамоты", благодаря чему жизнь должна была
бы уже порядком ему опостылеть, как ежедневная перепёлка к завтраку, но отчего-то не
постылела. Это была особая книга, не из тех сочинений, что бессильны преодолеть
собственную болтовню, этой книге было что скрывать. Постичь её тайны мог только тот, кто
владел особой техникой чтения и умел правильно применить её в нужном месте. Некоторые
строки следовало читать, отсчитывая музыкальный размер две четвёртых, при этом только те
слоги, которые попадали на сильную долю, имели смысл и подлежали сложению. Иные строки
читались под размер три восьмых, а в других нужные слоги следовало извлекать из-за такта. Но
это было не всё. Иногда Бадняк прибегал к помощи специального порошка, секрет
приготовления которого держался в строжайшей тайне, - посыпанная этим порошком
страница встряхивалась и с неё, как убитые дустом блошки, осыпались лишние буквы.
Существовали и другие техники: применялся микенский, с добавкой того же ритмического
счёта, принцип "воловьего следа"; использовались благовонные каждения, под воздействием
которых буквы то меняли цвета, то муравьями перебегали с места на место, образуя новый
порядок; иногда шло в дело чайного тона стекло, наподобие лупы заключённое в бронзовую
оправу и открывавшее глазу невидимое (поговаривали, что стоит навести это стекло на землю,
как оно обнаруживает спрятанные в ней клады, а обращённое на человека оно мигом
высвечивает его угнетённое подсознание), и так далее. Весь комплекс известен был, пожалуй,
только Бадняку. При этом на одном и том же периоде текста, пользуясь разными способами
извлечения смысла или составляя из них всяческие вариации, можно было найти заклинания
или руководства к действию на совершенно различные случаи. Подобные послойные вскрытия
текста производились как правило по указанию самой книги: старик нашёптывал в кожаный
корешок задачу, а в ответ из-под кипарисовой крышки слышались скрежет и пощёлкивание,
будто в спичечном коробке возился большой жук, после чего Бадняк открывал инкунабулу в
нужном месте и, применяя уместные техники, получал что хотел. Но знание языка кипарисовых
крышек не было в этом деле единственно решающим - древняя книга имела вздорный нрав и
невежда, слепо следуя прихоти её указаний, попадал в ловушку, которая грозила ему
уродливым перерождением, а то и жуткой смертью. Неизвестно, что было предпочтительней.
Так книга, время от времени экзаменуя владельца, защищала себя от могов-выскочек,
ведунов-слётков.
Бадняк поставил саквояж на кофейный столик и посмотрел на хозяина. Прохор ожидал у
дверей.
- Сейчас, господа, я хочу просить уважаемого мога, - Некитаев отвесил Бадняку
короткий поклон, - провести в нашем присутствии один опыт, который обещает быть не
только занятным, но и практически полезным.
Бадняк продолжал смотреть на Ивана и вертикальные морщины на его лбу то
разглаживались, то сгущались, словно лоб мога был кожистой гусеницей и куда-то полз,
оставаясь при этом на месте.
- Прекрасная идея! - Кошкин был рад, что недавняя странная неловкость вот-вот
снимется грядущим иллюзионом.
- Кто будет мне сподручником? - спросил мог у генерала, и между ними проскочила
незримая молния.
- Не откажи, Феликс, - улыбнулся князю Некитаев.
- Изволь. Хотя во всех этих чародействах, признаться, я - профан.
- Не беда, - успокоил князя Бадняк. - Дела-то - чуть.
Генерал предложил Феликсу пересесть в аляповатое кресло с подголовником, а сам встал
у него за спиной. Пока Бадняк извлекал из саквояжа свой магический реквизит, Некитаев решил
посвятить Петрушу и подопытного Кошкина в суть затеи. Оказалось, он намеревался сотворить
собственного доверенного посредника для разговора с Сущим. Иначе, прости Господи,
молитвы и ответы на них обрастают в пути таким эхом, что если один говорит "кожа", то
другой слышит "мех" - будто в горах, с разных концов ущелья, перекрикиваются два
человека, во рту у которых по рябчику. Это никуда не годилось - Ивану было о чём
посоветоваться. Лучшего посредника, чем Адам Кадмон - первочеловек, ещё не лишённый
ребра ради Евы и хранящий в себе оба пола, - представить невозможно. Безгрешный по
самому основанию, он будет возвращён из дольней ссылки и перед ликом Сущего явится
посланником своего нового творца. Разумеется, идея была с бородой, чего Иван вовсе не
скрывал. По образу Адама, первого Голема, лепили уже глиняных болванов, оживляя их
написанным на лбу теургическим заклятием или вложенной в рот пентаграммой, заменителем
души. Но куклы с немым знанием, покорные произволу создателя, стирающего или пишущего
на челе болвана "алеф" в слове "эмет" (без "алефа" останется "мет" - "смерть", и Голем
замрёт), равно как и выращенные в колбе Гомункулусы, не оправдали надежд. Однако он,
Некитаев, выбрал новый путь. Вместо того, чтобы из праха воссоздавать целое, не тронутое
вычитанием, он задумал идти дорогой сложения и в уже готовое тело вложить вторую,
противополую душу.
Чёрт знает что! Легкоступов был огорчён - Иван пёр к Богу напролом, как трава, и к
тому же держал свои секреты.
- А готовое тело - это, должно быть, я? - сообразил Феликс.
- Верно, - подтвердил генерал. - Когда Каурка невзначай выпала из самолёта...
- Каурка выпала из самолёта? - обернулся в кресле Кошкин.
- Да, князь. Досадный случай. - Иван скорбно кивнул и продолжил: - Так вот,
господа, когда Каурка выпала из самолёта, прямо в небе её подхватили ангелы. Но так
случилось, что первыми поспели не христианские херувимы, а магометанские малаика.
Похоже, в джанне какому-нибудь Селим-бею не достало гурии, и малаика, за ненадобностью
выпустив из Каурки крещёную душу, отнесли добычу к берегам Кавсера. Теперь, я полагаю,
отменная Кауркина анатомия блаженствует в садах джанну, и, как у прочих гурий, на груди
Каурки сияет имя Аллаха рядом с именем её праведного супруга.
- Постой... - Феликс оторопело сморгнул. - О чём ты, в самом деле? Что за фантазии?
А как же её письма из Царьграда? Она уверяет, что живёт в гареме какого-то турецкого
кухмистера...
- Эти письма диктовал я, - признался Легкоступов. - На Мастерской есть один
гадальный салон... Гадалка копирует любой почерк, но вот беда - к сорока годам не
обзавелась собственным.
- Что значит - фантазии? - Недоверие князя огорчило генерала. - Я сам видел этих
ангелов. Я всегда их вижу - нужно только найти верный ракурс. Кто его найдёт, от того уже
ничто не скроется, и глаза его узрят наконец, как прошлое отслаивается от настоящего, точно
старые обои.
- Да, но после таких историй прошлое становится не менее туманным, чем будущее.
- Будущее - вещь нежная и скоротечная. Оглянуться не успеешь, как оно провоняет, -
заверил князя генерал. - Однако, прошу выслушать меня до конца.
И Некитаев рассказал, как душа Каурки, привлечённая сиянием ран в кожуре пространств,
которые нанесли спецы по делам тонких миров, с полудюжиной других неприкаянных душ
объявилась в доме на Елагином. Тени слетелись чем-нибудь поживиться, словно грачи на
пашню, но Кауркина душа сквозь пелену нездешнего забвения узнала генерала и воспылала
местью. Обычно эти призраки безвредны, да и Некитаев был защищён талисманом и
заговорами, но тем не менее яростная тень могла вносить разлад в труды чернокнижников,
примером которого служил обросший колючками лопарь Лемпо. К тому же, вздумай она
воплотиться в чьём-то обездушенном теле, она, пожалуй, могла бы стать действительно
опасной. Поэтому Кауркин дух решили изловить. Бадняк заманил призрака в свинцовый тюбик,
из каких давят краску на разную живопись, и теперь ему своею волей было оттуда не
выбраться.
- Бадняк вложит в тебя Кауркину душу и ты станешь совершенным, - обрадовал князя
Иван. - Как Адам Кадмон, ты вместишь в себя обе сущности и овладеешь изначальной
полнотой. Но, разумеется, услуга за услугу. Надеюсь, роль посредника в моих делах с горним
миром тебя не обременит. Не так ли?
- Но я не хочу! - встрепенулся Кошкин, поняв, что генерал не шутит.
Однако было уже поздно. Некитаев спустил на спинке кресла какую-то пружинку, и
кресло поймало Феликса в предательский капкан. Князь и сам не сразу понял, что произошло:
несколько быстрых щелчков, и его грудь, руки и ноги оказались туго схвачены металлическими
путами, а горло стянул выскочивший из подголовника обруч - что-то вроде испанской
гарроты. Миг назад он был свободен, а теперь сидел в оковах, как синица в кулаке. На
некоторое время Феликс потерял дар речи.
Между тем Бадняк уже извлёк из саквояжа уйму разнообразных вещиц, включая
керамический тигелёк со спиртовкой, и теперь хлопотал над язычком голубого пламени.
- Ступай, Прохор, без тебя управились, - велел денщику Некитаев. - Да скажи там,
чтобы стол под липы вынесли - как кончим дело, чай в саду пить будем.
Прохор, который звался денщиком лишь по привычке, а на деле был уже в должности
ординарца и носил лейтенантские погоны, браво козырнул и вышел.
И тут Кошкин взорвался:
- Извольте прекратить! Я не желаю!..
- Соберись и успокойся, - посоветовал Иван. - Ты не хочешь сравняться с тем, кто дал
имена всем Божьим творениям? Извини, я не верю. - Он повернулся к могу: - Ну что ж,
приступим.
Бадняк не сдвинулся с места.
- Что-то не так?
- Скажи, - голосом чёрствым, как корка, спросил старый мог, - ведь ты всё равно не
позволишь ему остаться тем, кто он есть?
- Разумеется, - кивнул генерал.
- Почему?
- Пустяк, безделка - просто утром, когда мы с князем играли в городки, его рубашка
пахла иланг-илангом.
Легкоступов вздрогнул, а между Иваном и могом вновь проскочила молния. "Чушь, -
подумал Пётр. - Так это не награда, это - казнь. Он просто хочет извести всех её
любовников. Чушь". В груди у него сделалось жарко - когда-то Петруше самому очень этого
хотелось, однако теперь он постарался выгрести из сердца все воспоминания, как мёртвых пчёл
из гиблого улья.
Бадняк подал генералу фарфоровую воронку с гуттаперчевой гулькой на носике, и тот,
двумя пальцами сдавив Феликсу под скулами щёки, заставил князя открыть рот.
- Чудовище! - гневно прошепелявил Кошкин. - Пушть матери, тебя вшкормившей,
вечно в аду одну грудь шошёт жаба, а другую жмея!
- Меня выкормила крестьянка-наймичка, - сказал Некитаев и впихнул гульку князю в
рот, как кляп.
Воскурив на кофейном столике какой-то фимиам, Бадняк в тишине, нарушаемой лишь
мычанием Феликса, взял узкий нож и рассёк Ивану руку. Из раны выступила тёмная кровь. Мог
слегка помассировал руку генерала, оживляя ток в жилах, позволил струйке крови стечь в
воронку, которая была вставлена Феликсу в глотку, после чего обжёг рану, судя по запаху,
чачей и перебинтовал. Затем Бадняк взял со столика свинцовый тюбик и, быстро свинтив
крышку, с каким-то тихим заклятием выжал его над воронкой. Из тюбика выскользнуло
облачко прозрачного марева, зыбкий невещественный барашек, пульсирующий в каком-то
остервенелом ритме и словно бы кричащий, но так, что крик этот слышался животом, а не
ушами. Почуяв кровь своего губителя, освобождённая душа Каурки бросилась Феликсу в
глотку и он утробно взвыл, будто в кишки его запустили лисёнка. Петруша только однажды
слышал такой вой: это было в Царьграде, во время гражданского самосуда над одним курдом,
продававшим девственниц-христианок в турецкие гаремы, - ему вырвали язык, отрезали нос и
веки, а глаза посыпали солью.
На зажжённой спиртовке стоял тигелёк с медовым расплавом смолы, приготовленной,
если верить могу, по рецепту Гермеса Трисмегиста - того самого, что запирал сокровища при
помощи магических зеркал, попросту переводя их в отражения, так что в зеркале они
существовали, а вернуть их в реальный мир было уже никак невозможно. Разве что опять
вызывать трижды великого. Как только глаза князя закатились, вывернувшись на свет
налитыми кровью белками, Бадняк сцедил смолу в воронку и запечатал в теле Кошкина
Кауркину душу, чтобы она, распознав обман, не смогла выскользнуть наружу. В горле бедняги
раздалось клокотание, будто в кастрюле пучило пузырями кашу, и он смолк. За ненадобностью
мог выдернул изо рта князя гуттаперчевую гульку. Феликс сидел в роковом капкане и под его
человеческой оболочкой шла радикальная реформа: он больше не был прежним Кошкиным, он
был куколкой - колыбелью Кошкина нового. Или... уже совсем не Кошкина.
Князя-куколку ломала жестокая судорога и смотреть на это было невыносимо. К тому же
воскурённый фимиам больше не спасал от смрада испражнений - судя по запаху, вполне ещё
человеческих.
- Я, собственно, хотел выяснить, имеет ли душа пол, - угрюмо признался Бадняк,
словно хирург, нарушивший клятву Гиппократа. - Об этом есть разные мнения.
- Скажи-ка, - Иван как будто не заметил смущение мога, - а по силам тебе изловить
тень Надежды Мира?
- Можно справиться с душами тех, кто при жизни поражал Божий свет неделаньем и
беспечными чувствами, а Надежда Мира восстала против великого умысла, разделившего небо
и землю, и не приняла творения. Даже во сне она была яростнее бодрствующих, и поэтому сон
её был столь прозрачен, что, не просыпаясь, она выглядывала из него в явь, как тритон из лужи.
- Тогда, господа, приглашаю на чашку чая, - улыбнулся генерал и взглянул на
Петрушу: - Что-то ты бледен, дружок, и тени под глазами...
- Ты не боишься? - спросил Легкоступов Ивана, когда они вышли на крыльцо, оставив
Бадняка на лобном месте собирать свой жёлтый саквояж.
- Чего?
- Допустим, Бог выдохнул мир. Но вот пришёл дьявол...
- Бог снёс мир, как наседка -
...Закладка в соц.сетях
