Жанр: Драма
Укус ангела
...ы плели про его слюну - словно бы она имеет свойство делать солёное
сладким, а сладкое острым, так что в кофе он кладёт соль, а пельмени, вместо уксуса и перца,
приправляет шоколадной крошкой и сиропом. Что делать, никакие плоды просвещения не в
силах отбить у людей вкус к диковинному - жажда необычайного, ожидание чуда есть
непременное правило жизненной игры, соблюдение которого, в свой черёд, тоже есть
непременное правило игры.
Наконец дубовая дверь распахнулась и два гвардейца одновременно - целое
представление - отсалютовали государю. Император поднятием руки поприветствовал
собравшихся; члены Совета отдали ему молчаливый поклон. Иван был в полевой гвардейской
форме, как всегда моложавый и подтянутый, только сейчас вокруг его глаз лежали густые тени.
Сев на своё кресло, слева от которого было место государственного канцлера Бадняка, а справа
- фельдмаршала Барбовича, он полуприкрыл веки, так что теперь никто не мог поймать его
взгляд и все разом ощутили себя в ловушке вопроса: кто же они - те, кого изучают, или те, кто
изучает? и кем сейчас быть предпочтительней? Неизменно сопровождавший государя
адъютант, мундир которого не по уставу был облеплен пухом (страсть Прохора к голубям
поощрялась императором), застыл позади его кресла. Пора было начинать.
Совет вёл министр войны, мастер подсуконных тактик и бумажных баталий, знавший
свою силу и слабость, а потому относившийся вполне лояльно к боевым генералам, воюющим
не чернилами, но кровью, что, в свою очередь, позволяло и генералам относиться к министру
снисходительно. Разумеется, он не стал начинать с дурных вестей. Первым делом министр
войны поздравил собравшихся с чудесной гибелью сводной британо-итальянской эскадры, в
одночасье нашедшей свой конец в Баб-эль-Мандебском проливе. Флот шёл из Мадзунги в
Красное море, чтобы покарать упрямый русский гарнизон Суэца, который, после череды
военных неудач имперских войск в Иордании и Египте, оказался изолирован, но тем не менее
уже на протяжении полутора месяцев держал героическую оборону, оставляя за собой контроль
над заминированным Суэцким каналом. Попутно противник рассчитывал устрашить
сочувствующий империи Аксум. В состав эскадры входили два авианосца, четыре крейсера,
столько же линкоров, семь эсминцев, а также десантные корабли, корабли сопровождения и три
подводные лодки. Гарнизону Суэца, отрезанному от всякой помощи, грозила неминуемая
гибель, но тут сама земля встала на его защиту - как только армада, войдя во "Врата скорби",
миновала жерло потухшего Перима, берега пролива сошлись и сводный флот был раздавлен,
как горсть семечек в маслобойном прессе. Члены Совета, изъявляя патриотические чувства,
встретили уже знакомое известие одобрительным гулом. Нестор, племянник государя, вот уж
год как им усыновлённый (синклит без воодушевления расценил это как назначение в
преемники), восстал из-за стола и преданно исторгнул из отсыревшего горла троекратное
"ура". Не поднимая век, император кивнул.
Министр войны дал слово братьям Шереметевым. Зная их особинку - способность к
блестящей работе только в паре, - для них пришлось в своё время поделить штатную
должность главы имперской разведки, каждому при этом, помимо целого оклада, вручив всю
полноту прав и всё бремя ответственности, после чего ведомство, оставаясь при одном лице,
сделалось двуглавым. На заседаниях Совета они даже говорили хором, будто были двумя
звуковыми колонками одной стереосистемы. Братья Шереметевы поведали о ходе операции
"Термит", каверзный план которой, замысленный некогда сподручником государя Петром
Легкоступовым, в режиме наистрожайшей секретности неумолимо воплощался в жизнь. Дело в
том, что ещё восемь лет назад покойный ныне Легкоступов обнаружил в Историческом архиве
Сената среди бумаг Якова Брюса записки некоего Отто Пайкеля, уроженца Лифляндии,
алхимика и саксонского генерала, участвовавшего в Северной войне на стороне Августа. В 1705
году Пайкель попал в плен и как шведский подданный, изменивший королю, был вывезен в
Стокгольм, судим и приговорён к смертной казни. Находясь в тюрьме, он предложил риксроду
в обмен на свою свободу открыть тайну изготовления золота. В присутствии членов риксрода
он осуществил трансмутацию свинца - металл, извлечённый из тигля Отто Пайкеля, на
Стокгольмском монетном дворе был признан золотом, в связи с чем Карлу ХII была послана
срочная депеша. Однако шведский монарх, весьма щепетильный в вопросах чести, погнушался
предложенной сделкой и повелел казнить изменника. Как записи Отто Пайкеля попали к
Брюсу, осталось невыясненным. Впрочем, за время Северной войны русские войска побывали и
в Лифляндии, и в Литве, и в Польше, и даже высаживались на Аландские острова. Два года
назад к тайнописи Пайкеля наконец-то был подобран последний ключ и в секретной
лаборатории министерства финансов проведены первые успешные опыты трансмутации
металлов. С тех пор в третьих странах алхимическое золото регулярно менялось на доллары,
которые, в свою очередь, шли на приобретение в Североамериканских Штатах через
подставных лиц земель, уцелевших после ракетных ударов предприятий, информационных
агентств, газет и телеканалов, что, помимо прочего, в качестве побочного эффекта неизбежно
влекло за собой увеличение пущенной в оборот денежной массы и пагубное расстройство
американских финансов. В результате исподволь начатой через контролируемые СМИ
антивоенной пропаганды, а также непрестанного раздражения болевых точек - расовых,
территориальных и межнациональных, - положение дел заокеанского неприятеля угрожающе
пошатнулось. В чадной атмосфере внутренней сумятицы и хаоса, на фоне разгула уголовщины,
пацифистских выступлений, сепаратистских выпадов Техаса и Новой Мексики, этнических
дрязг, инфляции и регулярных срывов оборонных заказов по случаю внезапных
перепрофилирований и конверсий заводов, эффективно действовали секты хлыстов, духоборов,
скопцов и молокан, окончательно сбивая набекрень мозги и без того ошалевших американцев.
На повестке дня стояли две задачи - вооружение цветных и формирование корпуса
инструкторов из афророссиян. Союзный Китай на этом этапе обещал действенную поддержку
со стороны пятой колонны в чайна-таунах. Кроме того, подключённое к операции "Термит"
Охтинское могущество весь кремний в Силиконовой долине обратило в углеродную пыль с
периодом обратного сгущения полторы тысячи лет. Всё шло к тому, что в ближайшее время
империи больше не придётся рассматривать Североамериканские Штаты в качестве серьёзного
противника.
Членов Совета хор братьев Шереметевых изрядно воодушевил. Впрочем, на этом список
удачных свершений заканчивался - далее следовали разочарования. В изложении министра
войны скорбный перечень собранных вместе несчастий выглядел так. Ситуация в Египте была
безысходной. Чуть лучше, но в перспективе столь же безнадёжно дела обстояли на Ближнем
Востоке, в Персии и Систане. Помимо этого, провалилась высадка десанта в Калабрии, где две
сербские бригады Воинов Ярости с огромными потерями несколько дней удерживали плацдарм
недалеко от Кротоне, однако, после предательства "коза ностры", которая, взяв алхимическое
золото, вероломно нарушила обещание о содействии, они были вынуждены вновь погрузиться
на корабли и с потерей двух третей списочного состава не солоно хлебавши отбыть в
Далмацию. Штутгарт второй месяц переходил из рук в руки - то его брали кубанцы, то вновь
отбивали низкорослые нибелунги, а что касается решающего штурма взятого в блокаду
Гамбурга, то к настоящему времени следовало признать, что наступление имперских войск
напрочь провалилось. И это не взирая на то, что после оккупации Норвегии, Швеции и Дании
империя приобрела безраздельное господство над Балтикой. Впору было задуматься о потере
на театре войны глобальной стратегической инициативы, которую противник вот-вот готов был
перехватить, а кое-где, как, скажем, в Египте, уже взял в обе руки. Однако и это было не всё.
- Есть ещё три дела, внушающие нам серьёзные опасения, - взял слово Педро из
Таваско, исполнявший в Имперском Совете должность государственного прозорливца. - На
Саратов обрушились полчища летучих мышей, пьющих кровь у младенцев, в Екатеринодаре и
на Полтавщине поднявшиеся хлеба желтеют и сохнут на корню, а сестра милосердия в Триесте
родила рогатое дитя. Надеюсь, господа, вы и сами способны постичь угрозу, таящуюся за этими
скверными знамениями.
- Что известно о будущем? - спросил генерал Егунов-Дубровский - австрийский
наместник и покоритель Ломбардии, чьё лицо, казалось, подобно фамилии было поделено
пополам, так как всегда выражало сразу два противоположных чувства, что выдавало
увлечение генерала некогда популярной практикой поиска умеренности путём познания
излишеств.
- Наше управление привлекло лучших спецов по прозрению грядущего. В иные времена
мы могли бы прочесть любые знаки с обратной стороны и увидеть завтрашний день столь же
ясно, как видим вчерашний. Но сейчас идёт седьмой год войны и седьмой год Воцарения, а вся
мудрость видящих, как известно, бессильна перед простыми числами. Мы были вынуждены
прибегнуть к менее надёжным способам: ауспиции, гиероскопии и скапулимантии. Однако
предсказания темны и разноречивы - благоразумнее считать будущее вовсе неизвестным.
И без этого никудышного прогноза всем было ясно, что наступают сомнительные
времена, но речь Педро из Таваско усугубила скорбь. Слово взял Егунов-Дубровский:
- Наша власть над вещами так велика, что кажется, будто не только история, но и сама
природа покорна нашей воле. Однако не стоит обольщаться на сей счёт. Люди издавна
стремились управлять материей и повелевать судьбой, нередко они добивались на этом
поприще необычайного. Зачастую природа выглядела полностью покорной человеку, но всякий
раз покорность эта оказывалась обманчивой. Ещё совсем недавно люди, в надежде обрести
мистическую силу, осмеливались расписываться собственной кровью, не имея ни малейшего
понятия о том, какую власть над собой дают обладателю сариольских заклятий. А теперь
общеизвестно, что даже труп можно поднять из могилы и привести к некогда начертанным
живой человеческой кровью письменам. Призываю вас, господа, быть мудрыми и не питать
иллюзий относительно собственного могущества - возможно, власть наша столь же
химерична и, словно часовая мина, таит опасность в самой себе, как и нелепая практика давать
расписки кровью. Ни для кого не секрет, сколь велика сила растущего хлеба, она признаётся
одной из главнейших в мире, а теперь хлеб в Екатеринодаре сохнет на корню, и мы не в
состоянии помешать этому. Нетопыри, сосущие младенцев, весьма напоминают казнь
египетскую, а что означает рождение рогатого дитяти именно сейчас, когда знаки будущего
закрыты для нас, жутко даже представить. Против нас действуют грозные силы и пока не
поздно, мне думается, следует признать неудачу африканской кампании. - Покоритель
Ломбардии оглядел присутствующих и решился усугубить дерзость: - А вместе с ней - и
неудачу нашего южного похода. Мы ещё успеем увести войска из Египта в Аксум, где можно
будет переформировать и пополнить части, а в Персии и Систане отступить на север и укрыться
за горными перевалами. Конечно, тем самым мы значительно ухудшим положение нашего
корпуса в Иордании и наверняка потеряем Суэц, но в сложившейся ситуации ничего не
остаётся как идти на жертвы. Лучше отдать палец, чем потерять руку. Хотя, безусловно, потеря
пальца тоже болезненна. Будем мудры и осторожны, господа, возможно, не только судьба
армий - судьба нового мира зависит от наших решений.
Генерал Егунов-Дубровский определённо пребывал нынче в состоянии умеренности. Но
фельдмаршал Барбович, бравший Вену и Мюнхен и безусловно обладавший тремя
необходимыми для полководца качествами - правый его глаз видел вдаль, левый вширь, а
язык знал слова, способные вогнать в краску даже гвардейцев, - был с ним не согласен:
- Нас только что призвали к мудрости и осторожности, явно забыв о том, что это две
разные добродетели и они далеко не всегда совпадают. Разумеется, мудро будет высморкаться,
если напал сопливчик. И само собой, делать это следует осторожно, чтобы невзначай не
высморкать мозги. Но обрекать на гибель солдат, овеявших себя славой и готовых сражаться за
своего императора до последнего издыхания - где здесь таится мудрость и не сродни ли это
выпущенным через ноздрю мозгам? Не спорю, удача, как будто, готова изменить нам, однако
не стоит упускать из виду, что знамения не только угрожают, но также указывают путь к
исправлению дел. Нам всего и нужно, что пых перевести. В конце концов победы и поражения
изначально куются в сердцах людей, а сознание собственного бессилия относится, слава Богу, к
тому сорту слабостей, которые мы в состоянии превозмочь. Нам следует сохранять силу духа в
любых обстоятельствах, и в любых обстоятельствах нам следует действовать как победителям и
считать себя таковыми, насколько бы невероятно это ни казалось. Только при таких условиях
судьба будет и впредь покорна нам, как отведавшая вожжей девка.
Над столом вспорхнул лёгкий ропот - подобное витийство уместно было бы перед
стоящими во фрунт полками, но здесь, на заседании Имперского Совета, следовало выносить
взвешенные решения, а не упражняться в элоквенции. Однако Барбович, ничуть не
смутившись, продолжил:
- Позорно проигрывает битву тот, кто бросает оружие на поле боя. Но наше оружие - в
наших руках. Больше того, мы его ещё даже не обнажили. С какой стати мы зрим в землю,
топчем край могилы и скорбим о своей доле? Надеюсь, не я один в сём достойном собрании
наслышан о Псах Гекаты. Не пришло ли наконец то неотвратное время, когда следовало бы
употребить их в дело? Пусть государственный канцлер просветит нас в этом таинственном
предмете.
Вертикальные морщины на лбу Бадняка пришли в движение. Он посмотрел на членов
Совета, бесстрашных полководцев и виртуозов скрытой войны, как сытый кот на воробьиную
стайку.
- Василеостровское могущество обладает силой, чтобы открыть хрустальные врата.
- А закрыть? - снисходительно поинтересовался Егунов-Дубровский.
- И закрыть. Я смогу отворить их ровно на семь секунд.
- И Псы Гекаты войдут к нам? - спросил Барбович.
- Да, они войдут.
- Ещё как войдут, - подтвердил Педро из Таваско и уточнил, имитируя простоту
солдатской речи: - Как шило в жопу.
- Но Псы Гекаты - существа не нашего мира, - хором сказали братья Шереметевы, -
как воспримут они непривычный для них гнёт времени и пространства?
- Нам не всё известно о природе Псов Гекаты. - Казалось, Бадняк с трудом
подыскивает слова, которые бы наилучшим образом отражали истину - закон под страхом
смерти запрещал на заседаниях Имперского Совета говорить ложь. - Но то, что нам известно,
заставляет предположить в них необычайную, неистовую злобу. Я могу обратить их ярость
против наших врагов.
- И как они на них свою злобу сорвут? - спросил фельдмаршал Барбович.
- Псы Гекаты пожрут их живые души, после чего их тела пять месяцев будут биться в
агонии, желая смерти, но не находя её.
Члены Совета переглянулись. Слова государственного канцлера произвели на всех
приятное впечатление - даже у императора дрогнули веки, хотя глаза его по-прежнему
оставались полузакрытыми. Казалось, не использовать столь грозное оружие в сложившейся
ситуации будет преступным недомыслием.
- А что станут делать Псы Гекаты дальше? - уместно полюбопытствовали братья
Шереметевы.
- Каково бы ни было их исступление, мы предлагаем Псам Гекаты чудовищную жертву
- миллионы и миллионы душ. Можно надеяться, что после этой, прошу прощения за
каламбур, гекатомбы их злонравие утихнет, и они станут подвластны нашим заклятиям. Тогда
мы сможем удалить их или обезвредить.
- Но полной гарантии нет? - уточнил министр войны.
- Нет.
- Хрустальные врата будут открыты семь секунд, - сказал министр войны. - Кто ещё
может войти в них?
- В них может войти кто угодно.
- А именно?
- Это неизвестно. Но Псы Гекаты войдут.
- Рискованное предприятие, - заметил Егунов-Дубровский. - Давно ли люди знают об
этих, с позволения сказать, полканах?
- Люди знали о них всегда, только называли другими именами.
- Их когда-нибудь пытались использовать? - спросил Барбович. - Что-то я не слыхал.
- Неоднократно. Но рассказывать об этом было уже некому. Впрочем, теперь мы можем
действовать куда увереннее.
- А что получалось до нас? - упорствовал Барбович.
Государственный канцлер Бадняк красноречиво промолчал.
- Хорошо, - смирился фельдмаршал, - но что, помимо чертовской свирепости,
известно об этих тварях ещё? Что это за фрукты? Можно ли их хотя бы увидеть?
- Можно.
Такой ответ всех несказанно удивил.
- Как можно увидеть тварей не нашего мира? - усомнились братья Шереметевы.
- Ярость их столь сгущена, что Псы Гекаты доступны нашему зрению.
- Их можно увидеть прямо сейчас? - затаив дыхание, встрял во взрослый разговор
Свинобой.
Бадняк кивнул и взгляды членов Имперского Совета обратились на государя. Некитаев
открыл глаза, бесстрастно обозрел своих советников и утвердительно склонил голову. Однако
государственный канцлер не спешил выполнять повеление.
- Это зрелище требует мужества, - сообщил мог.
- Обидеть хочешь? - осклабился Барбович. - Мы что, шавок не видали? Нам хоть бы
пёс, лишь бы яйца нёс.
- Господа, вам повинуются народы, но то, что вы хотите увидеть, помрачит самые
отчаянные представления о возможном. Я обязан предупредить.
- Ты предупредил, - сказал фельдмаршал Барбович.
- А Псы Гекаты увидят нас? - спросил министр войны.
- Нет. - Бадняк поднялся из-за стола. - Тень Надежды Мира скроет нас от них. - И
тут же, подтверждая его слова, пламя свечей опало, поблекло и библиотека погрузилась в
мерцающую полутьму.
Мог призвал на помощь Педро из Таваско. Вместе они воскурили в надраенном
бронзовом фиале - Алупка погрузилась в ночь и свет ночи играл на его гранях - какой-то
густой, вязкий фимиам, потом, пританцовывая, сотворили размыкающие заклятия и начертали
в пространстве огнистые, тут же истаявшие знаки. В результате этих волхований огромное
каминное зеркало вскипело облачными клубами и бледно затуманилось. Туман со страшным
воем проносился в зазеркалье кудреватыми клочьями, будто его гнал неукротимый шквальный
вихрь. Холодом и гибельной тоской веяло из открывшейся бездны. Ветер всё свирепел, но
вскоре из-за прядей тумана проступило нечто несокрушимое и матово сияющее, преградившее
дальнейший путь чародейскому прорыву в кромешную подкладку мира. Это была граница
седьмого неба. Таким - млечным и непроницаемым - почти всегда и представал этот рубеж
перед взорами тех, кому доводилось уже пускаться в опасные прогулки на кромку творения.
Граница и в самом деле была незыблема, но только не для Бадняка - владельца тайн,
сокрытых под переплётом "Закатных грамот". Вихрь разогнал последние клочки мглы и
седьмое небо, отлитое из льда и пламени, открылось во всём своём испепеляющем
великолепии, во всём мёрзлом блеске. Тщетны были попытки проникнуть за его пределы:
взгляд сгорал на этой глади до тла, коченел насмерть - посланный за вестью, обратно он не
возвращался. Так длилось то или иное время, но вот седьмое небо на глазах начало меркнуть,
стекленеть, будто топился на огне стылый жир, - ещё один тугой, протяжный миг и сквозь
последний предел всё ясней и ясней стали проступать чудовищные образы чужого мира,
кошмары надсознания, жуткие обитатели нетварной тьмы. Псы Гекаты роились там, неистово
бросаясь на хрустальное седьмое небо, и за его надёжность - застывшим сердцем уповая лишь
на неё - навряд ли кто-нибудь теперь мог поручиться...
Стража у дубовых дверей с грохотом выронила оружие. Пардус, метнувшись в ужасе от
дьявольского зеркала, взвыл как гиена - жалостно и безысходно. Уклейка серебряной
стрелкой вымахнула из аквариума и, пузыря янтарные глаза, забила на ковре хвостом. Прохор
одним рывком - хрясь! - разорвал на груди мундир. Австрийский наместник так стиснул
зубы, что они с хрустом раскрошились у него во рту. Остальные члены Имперского Совета не
издали ни звука, но самообладание далось им дорогой ценой.
Когда действо завершилось, зеркало заволокло туманом и через минуту оно спокойно
отразило вновь разгоревшиеся свечи. Бадняк и Педро из Таваско, едва перебирая ослабевшими
ногами, сели на свои места. Всё было кончено. Стражники у дверей сидели на полу и
беспомощно скулили - они выдавили себе пальцами глаза и по лицам их текла кровь; братья
Шереметевы опустили вмиг поседевшие головы на руки; Свинобой с исполненным безумия
взглядом жевал бумагу, заталкивая её в рот пальцами; министр войны осел в кресле и его
неподвижное оскаленное лицо не оставляло сомнений - он был мёртв.
- Горе нам! - выплюнув в фиал с фимиамом крошки зубов, прохрипел австрийский
наместник. - Мы подобны слепцам, бредущим под горным камнепадом и гордящимся своими
белыми тросточками! Как смеем мы есть свой хлеб и плодить детей, когда рядом есть то, что
было нам явлено? Мы убиты одним видом собственного оружия. Оно нам не по плечу! Бросим
всё и, по примеру Цинцинната, отправимся пасти гусей и разводить капусту!..
Фельдмаршал Барбович, уже вполне овладевший собой, перебил Егунова-Дубровского:
- Библейская речь, ититская сила! Проповедь в назаретской синагоге! Впрочем, не будем
осуждать генерала за его слова - ведь он не на поле боя, и к тому же он говорит правду. Нам
не дозволено нарушать границу седьмого неба. Мы - люди, и мы должны воевать силами и
оружием людей. В наших руках есть штык, автомат, яд и алхимическое золото - и нам не
нужно ничего больше. А если нам суждено лечь костьми, но проиграть эту войну, то мы
проиграем её как люди.
Барбович умолк. Молчали и остальные. Всё было ясно без слов. Члены Имперского
Совета готовы были сражаться и если случится - принять от судьбы поражение, но брать в
союзники тех, кого они видели...
- Есть ещё один путь, хоть это и не путь солдата, - внезапно подал голос Бадняк. - Мы
устали, нам нужна передышка. Я мог бы попытаться, открыв хрустальные врата, выдавить
наружу малое время. Пока выходит время, Псы не войдут.
- Смысл? - живо вопросил фельдмаршал.
- Зачем нужен чёрт? - Государственный канцлер удостоился изумлённых взглядов. -
Господь решил, что в жизни должны быть происшествия, а без чёрта не будет никаких
происшествий. Время - это и есть чёрт. Без времени здесь наступит тот свет. Тот свет для всех
- без победителей и побеждённых. Конечно, Всевышний вскоре исправит наш произвол, но
вся земля получит краткое отдохновение. Итак, одно из трёх.
Тут над столом поднялся император. Он, как и остальные, не избежал дыхания смерти -
на губах его виднелись следы зубов, а мозг был стянут обжигающим ледяным обручем, - но
взгляд государя оставался горделивым и сияющим.
- Я выслушал вас, господа, - медленно произнёс Некитаев. - Вы преданы отечеству и
отважны, вы ясно высказались, и тем не менее вы заблуждаетесь. Победа никогда не ускользнёт
из наших рук. - Иван Чума вытянул из-под воротничка гимнастёрки шнурок с крестиком и
раскалённой золотой подвеской. - Мы не отведём войска со своих позиций и не уступим ни
пяди взятой земли. И мы ещё не заслужили покоя. Властью, данной мне Богом, завтра в
полночь я впущу Псов Гекаты в мир.
3
Павел Крусанов: "Укус ангела"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Закладка в соц.сетях
