Жанр: Драма
Укус ангела
...ибути, прямо в аэропорту.
- Спасибо, что упредили. - Барбович был простодушен, как пеленашка. - Мы,
европейцы, должны помогать друг другу в этой дикой стране. Так вы полагаете, готовится
провокация? Барбарские спецслужбы строят ковы? Хотят измарать своей политикой имена
честных учёных? Какой цинизм!
- Нот эт ол, - успокоил Барбовича мистер Берри, - местной интелидженс сёвис нет до
вас никакого дела, что говорит о её полной негодности. Вами занимается британская служба
МИ-6. Слыхали? Райт, управление мистера Бонда.
Некитаев заглянул в шельмоватые глаза британца:
- Как прикажете вас понимать? Мы пленники?
- Икзактли, джентльмены, именно так.
- По какому праву? - продолжал играть придурка Барбович. - Исследуйте недра, а
мы... Что скажет русский посланник? Это провокация!
- Мистер Некитаев, объясните ё коллиг Барбович положение вещей.
- Нет необходимости, - сказал Иван и посмотрел на мистера Берри, как на дохлую
птичку.
Раз их ведут от самого Джибути, осведомлённости британца даваться диву не было
причин: ничего не стоило навести справки - после Табасаранской кампании с Некитаева разве
что не шлёпали почтовых марок, да и речистого Барбовича щелкопёры жаловали... Тут в
комнату вошёл наружный геолог и взгромоздил на стол три походных ранца, "Путешествие по
Замбези" и папку прохоровских пейзажей. Мистер Берри кивнул и мановением руки отослал
стража обратно. Кажется, он был немного раздосадован отсутствием желанной реакции на свою
информированность. Разумеется, Иван этим воспользовался и нарочитым равнодушием ловко
провоцировал его на болтливость.
- Ваш четвёртый френд, тот, что остался в Зейле... - Мистер Берри выдержал сочную
паузу. - Увы, ему стало хуже - пришлось перевести его на карантин в отдельную палату.
Барбович почесал мочку уха.
- Что ж это за болячка такая?
Мистер Берри развёл руками.
- Медицина, джентльмены, теряется в догадках. Дело в том, что один из ваших
проводников до Зейлы был барбарский колдун на британской службе. Ит сим, он перестарался.
Сейчас к делу привлечены гуд инглиш доктаз, но... никаких гарантий. Так вот, джентльмены,
больной своим пушистым языком рассказал нашим доктаз любопытные вещи.
- Хворый человек, - заметил Барбович, - в голове-то бред, андроны едут.
В самом деле, денщик Барбовича знал лишь то, что он с недавних пор бывалый минералог
и почвовед и что путь экспедиции лежит до Кисимайо. В остальном могли быть только
домыслы. Мистер Берри, видимо, предполагал то же самое:
- Мы тугеза вернёмся в Зейлу и там вы проясните то, в чём спутался ё френд.
- Это не входит в наши планы, - признался Некитаев.
И тут недалече хлопнул выстрел.
- Ну вот, - сказал мистер Берри, - ин а момент приведут третьего и можем
отправляться. - Он выставил на стол коробку сигар: - Хелп ё селф.
- Два английских геолога из управления мистера Бонда против вооружённого русского
штурмовика, Воина Ярости, одуревшего без войны? - Иван непритворно вздёрнул брови. -
Вы шутите?
- Падэн? - насторожился мистер Берри. - Я не понял?
Зато прекрасно понял Барбович.
- Рыба плавает по дну - хер поймаешь хоть одну. Сачок у него заряжен, - пояснил он,
после чего, потянувшись за предложенной сигарой, неловко сбил со стола папку африканских
пейзажей и те, косо рассекая воздух, красиво разметались по полу.
Смущённый своей косолапостью Барбович принялся виновато собирать рисунки, но делал
это так нескладно, что сидящий у двери страж, смилостивясь, пришёл ему на помощь. А зря.
Как вытянул Барбович из-за голенища нож, Иван приметить не успел, а уж охранник и подавно.
Некитаев, однако, был наготове: в тот же миг, как лезвие финки вошло английскому геологу в
горло, мистер Берри без предупреждения получил ошеломляющий удар по глазам и в
переносицу. Сгодился в деле тугой свинокожий корешок "Путешествия по Замбези" братьев
Ливингстонов, изданного ин-фолио на тяжёлой каландрированной бумаге - рукой через стол
так крепко было не приложиться. В следующий миг мистер Берри был связан собственным
ремнём, а страж - победная головушка - недвижимо лежал на полу среди залитых алым
пейзажей и в его отворённом горле, как олифа в банке, плескалась живая кровь. Тело британца
ещё трясла последняя судорога, но душа его уже была свободна.
Совсем близко ударили подряд ещё два выстрела. Барбович с карабином охранника замер
у двери; Некитаев, вытянув из кармана мистера Берри скуластый "бульдог", запихал пленнику
в рот массивную, мучительно скрипнувшую о зубы, пробку от графина и осторожно подкрался
к окну. Жалюзи не позволяли заглянуть в комнату снаружи, но и изнутри, сквозь косые щели,
обзор был ненамного лучше. А в это время в лагере определённо что-то происходило - громко
хлопнула дверь соседнего бунгало, тяжко взревел верблюд, зазвенело выбитое стекло, кто-то
глухо вскрикнул, раздался ещё один выстрел и тут же на него ответил другой. Иван осторожно
раздвинул пальцами две пластины жалюзи: под окном, раскинув руки, с залитым кровью лицом
лежал наружный охранник и над ним уже кружила первая муха, чуть поодаль, придавленный
мёртвым дромадером, корчился кто-то из туземцев - больше на этой стороне ничего не было
видно. Выкинув Барбовичу два пальца, Некитаев двинулся вдоль стены к противоположному
окну. Однако не успел он ступить и пару шагов, как услышал негромкий отчётливый свист с
чудным коленцем в конце, будто тенькнула в русском перелеске пеночка-весничка.
- Всё, - сказал Иван, - уже чисто.
- Больно твой Прошка прыткий, - усомнился Барбович, мелко, в масштабе один к трём,
осеняя себя крестным знамением. - Выходим, что ли?
Но так просто выйти им не удалось: внезапно снаружи взревел мотор и не успел Иван
сорвать с окна жалюзи, чтобы открыть обзор для стрельбы, как дом содрогнулся, затрещал,
посыпались со звоном стёкла и заднюю стену пробил капот джипа. Мотор его надсадно выл, но
колёса пробуксовывали - видимо, машина в проломе крепко застряла. Некитаев с Барбовичем,
отскочив в разные углы, готовы были положить первого встречного, но джип оказался пуст -
кто-то просто заклинил ему акселератор.
- Сами, гляжу, управились, - раздался позади голос Прохора. Разумеется, когда джип
просадил стену, за дверью уже никто не следил. - А на кой картины портить?
Всё обернулось старой присказкой - примерно так:
"Мистер Бонд, я медведя поймал", - мистер Берри.
"Молодец, веди сюда", - мистер Бонд.
"Так он не идёт".
"Тогда возвращайся".
"Так он не пускает".
Архетипическая русская ситуация, перенесённая в барбарский кустарник. Такова
присказка, а сказка вот:
- Одного я финкой сразу достал, - после осмотра базы доложил Некитаеву сержант и
кивнул на Барбовича, - как господин полковник сороконожку. Второй - тот половчее был.
Винтовочку-то я у него выбил, а он, чертяка, в стойку и давай передо мной школу журавля
вертеть. Раз даже по уху попал, чума болотная. Больно. Правда, кажись, и я ему прикладом
ребро поломал...
Прохор замолчал, степенно прикуривая трофейную сигару.
- И что? - не стерпел Барбович.
- Что-что... Вон, их благородие знает, я всё могу, только языками не владею. Могу
картошку скрябать, могу бельишко жамкать, а шпрехать или спикать - увольте. Ну, я и
говорю: "Ты чего, дурень, вьёшься, как глиста на соломине? У меня же восьмой калибр в руках,
сейчас враз копыта в студень отбросишь". А он, басурманин, ни бельмеса, да ещё свисток
достал какой-то, навроде дворницкого. Очень мне, ваше благородие, шуметь не хотелось, но
пришлось - с ножиком-то к нему никак не подступиться было. - Внезапно штурмовик
развеселился: - А эти, в лагере-то, и не почесались - видно, думали, по мне палят. Как дети
прямо, как маленькие...
Кроме мистера Берри, в живых остался ещё один англичанин, всё время тишком
просидевший в третьем бунгало у аппарата спутниковой связи; там его нашёл Прохор, там он
теперь и лежал - без сознания, с великолепно выбитым мениском. Теперь, правда, радиста на
всякий случай связали экранированным шнуром. Все остальные, включая двух проводников
русской экспедиции и толмача английских геологов, были мертвы (у придавленного туземца,
оказавшегося одним из проводников, от натуги лопнули глаза, и сжалившийся Барбович добил
душепродавца лично). Осмотрели все углы: в сараюшке нашли поржавевший геологический
инвентарь, рабочий дизельный генератор и бочки с бензином и соляркой, а шкаф в
раздолбанном бунгало и впрямь оказался оружейным...
Закопав трупы, ополоснулись под артезианской струёй, после чего верблюдами, на
капроновых линях вытащили из пролома джип. Пока Прохор загружал в обе машины горючее и
добытый арсенал, Иван с Барбовичем допросили мистера Берри. Англичанин был весьма
удручён внезапным поворотом дела, но тем не менее с достоинством джентльмена, в чью
добродетель входит умение проигрывать, джентльмена, во всех делах держащегося строгих
правил, джентльмена, никогда не провоцирующего партнёра на крайности и не дающего ему
повод проявить дурной нрав, обстоятельно ответил на все вопросы. Оказалось, что, помимо
выяснения целей прибытия в Барбарию подозрительной экспедиции Русского географического
общества и оперативной нейтрализации её в случае обнаружения враждебных британской
короне намерений (каковая попытка и была предпринята на стационарной геологической базе,
числившейся за ведомством английской внешней разведки), в задачу спецгруппы мистера
Берри входило овладение неким предметом силы, находящимся в распоряжении русских. Это
указание посредством спутниковой связи мистер Берри получил лично от начальника
управления приснопамятной МИ-6 мистера Джеймса Бонда.
- Конкретнее, - велел Некитаев.
Насколько было известно мистеру Берри, в донесении колдуна, пустившего порчу на
денщика Барбовича, особо отмечалось, что в составе русской экспедиции есть человек,
снискавший расположение не только местных племенных тотемов, но даже подвластных ему,
колдуну, духов, и будто бы этот "любимец богов" владеет амулетом, эманирующим силу
неопределённого свойства. Словом, предмет было необходимо изъять и идентифицировать.
- Ты нам умище не канифоль, - строго предупредил Барбович, - мы, поди, не
ведьмаки на Брокене. Есть у меня за голенищем амулет, так ты же видел - свойства у него
вполне определённые.
Иван задумчиво расстегнул ворот гимнастёрки.
- Это, выходит, о привеске моей? - Он достал из-за пазухи гайтан с крестиком и
печатным кругляшом. - Но она, господа, с позволения сказать, только индикатор. Причём,
действия сугубо узкого.
Барбович машинально потянулся к золотому солнцу, но, едва коснувшись, тут же
отдёрнул руку - так стриженый кадет Ваня Некитаев отдёрнул руку, когда в ладонь ему
опустил горячий талисман Бадняк, в ту пору носивший совсем другое имя.
Как миновали абиссинскую границу, толком никто не заметил. В Гондолибе, пока Иван
дозванивался с плохонького междугородного телефона в русское посольство, Барбович решил
постираться, но, скоро умаявшись (в здешней воде почти не мылилось мыло), под страхом
увечья второго колена велел британскому радисту по трофейной спутниковой связи соединить
его с Лондоном - непосредственно с мистером Бондом. Манкируя дипломатическим
политесом, он предложил собеседнику честную сделку - обменять покалеченного Прохором
радиста на своего заколдованного денщика. Мистер Бонд справился о здоровье остальных
бойцов геологоразведки и отдельно о здоровье мистера Берри, после чего попросил три дня на
консультации в департаменте полезных ископаемых.
- С вами вшами обрастёшь! - огорчился Барбович и дал отбой.
Ночью небольшим двухмоторным самолётом их доставили из Гондолибы на столичный
аэродром, откуда не мешкая отвезли во дворец негус-негеста. Загорелые, в пропотевших
гимнастёрках, с грубой щетиной на лицах и солидным багажом боевых трофеев, они выглядели
великолепно и предельно убедительно. Лично выслушав доклад об инциденте с англичанами и
соображения гостей о пагубных следствиях дальнейшей проволочки с вторжением, повелитель
Аксума той же ночью, всего два часа просовещавшись с придворным генералитетом, одобрил
оперативный план Некитаева. Определённо потомкам Эфиопа повезло с правителем. По
настоятельному ходатайству негуса русский Генеральный штаб временно утвердил полковника
Ивана Некитаева главным военным советником в Аксуме, доверив ему тактическую разработку
и проведение совместной военной операции под кодовым названием "Пардус".
Через два дня несколькими гражданскими рейсами из Царьграда в Аксум был переброшен
штурмовой батальон Воинов Ярости. Что касается вооружения, техники и кевлара на доспехи
для боевых аксумских верблюдов - они были поставлены в страну загодя и оплачены
полновесным золотом. Дислоцирование на нужных направлениях абиссинских бригад заняло
ещё два дня. Ни Англия, ни Североамериканские Штаты предпринять сколь-нибудь
существенных действий, помимо эвакуации из Барбарии соотечественников, не успели -
спустя пятьдесят шесть часов после объявления войны, Кисимайо и Бербера были в руках
абиссинцев, а на улицах Могадишо велись безнадёжные для защитников столицы бои, так как
рота русских штурмовиков, десантированных с вертолётов на правительственную резиденцию,
уже арестовала барбарского потентата и всю его камарилью.
Мир на условиях Аксума был подписан скоро и без торговли. Участие в конфликте
русской стороны, о чём бессовестно клеветали европейские и заокеанские журналисты,
официально опровергли Аксум, Россия и сама Барбария. Дело было кончено. На смену
несуществующим штурмовикам прибыли вполне реальные нефтяники.
Post scriptum.
Барбович, руководивший захватом Берберы, обменял-таки пленного радиста на своего
денщика и теперь искал по всем сомалийским кочевьям колдунов, способных свести с него
порчу. Поиски обещали быть долгими.
Мистер Берри, подавленный нелепым провалом задания, смертью своих подначальных,
концом карьеры и чувством неисполненного долга, по образцу античных философов остановил
себе дыхание и мужественно шагнул в уготованную самоубийцам бездну.
Прохор удостоился прапорщика и был представлен к очередному Георгию, а лично от
Барбовича, в качестве извинения за насмешки и в знак признания его исключительных
совершенств, получил папку с отличной рисовальной бумагой.
Ивану негус-негест радушно предложил остаться при дворе, жалуя ему титул, равняющий
его с расами, родовой абиссинской знатью, звание полного генерала, поместье в Война-Дега,
что значит "Страна Вина", и пост военного министра, но Некитаев вежливо от милости отрёкся.
Повелитель Аксума не был самодуром и не глодал обиды, как пёс гложет кости - напротив, он
ценил в людях волю к одолению соблазнов. Негус лично повесил на грудь Ивану сияющий
каменьями орден и в знак особого расположения вручил котёнка охотничьего пардуса, каких
ценили ещё египетские фараоны, называя их за несравненный бег "собаками ветра".
Глава 14.
Уединенция
(год Воцарения)
Он разбивает пулей голову одному, бьёт кулаком по лицу другого,
ругает третьего, ласково ободряет остальных...
С. Л. Франк, "Миросозерцание Константина Леонтьева"
Над Варшавой было пасмурно. За утро дважды собирался дождь, но оба раза терпел, как
прохожий, не сыскавший укромного места. Город застыл, придавленный сырым небом и
запахом человечьего страха, любезного собакам, потому что самой последней шавке давал
право на дерзость. Варшава пала. На Замковой, Рыночной и Зелёной площадях, как и на
Уяздовских аллеях, второй день стояли виселицы, мрачно убаюкивавшие пейзаж колыханием
увязанных в мешковину трупов. Люди из окон смотрели на улицы и глаза их были исполнены
смиренного ужаса, - так смотрят из убежища на ошалевшую стихию. Не очень надёжного
убежища, где пока не трясёт, тепло и не протекает, но буря вот-вот может высадить стёкла и
снести крышу. Вид за окном завораживал, проникая через взгляд в души и занося в них вирус
обморочного оцепенения. Однако жизнь не ушла с варшавских улиц, нет, жизнь просто
замерла, словно подыскивая доводы в пользу собственной неугасимости, простые и ясные
доводы, которые во все времена неизменно отыскивались. Некитаев знал: уже завтра дни
войдут в набитую колею, потому что война здесь окончена и горожанам вновь придётся, ради
хлеба насущного, играть свою роль в затяжном балагане будней.
Иначе было с Моравией. С той Моравией, где по деревням, как свидетельствовал
этнограф Кундера, хозяева держали в хатах гробы, чтобы время от времени ложиться в них
живыми и улыбаться собственному бессмертию. Той Моравии больше не было. Повстанцы
сопротивлялись столь упорно, что Некитаев позволил Барбовичу применить третью степень
устрашения, которая со времен Иисуса Навина и Тамерлана употреблялась редко - сугубо в
колониальных и гражданских войнах и уж никак не в Европе. Выбранная тактика в результате
обещала не только извести смутьянов, но развалить весь уклад народной жизни и целиком
переменить судьбу мятежного края. Барбович с танками и огнемётами прошёл по моравским
селениям, не зная милости и оставляя за собой изжёванные гусеницами пепелища. Он выбил
повстанцев из Остравы, Тршинеца, Брно, Пардубице и Праги. Он так их выбил, что от городов
и предместий, со всеми их домами, ратушами, садами и замками, остались одни руины -
Барбович берёг своих солдат, и солдаты платили ему за это отвагой. В бою за Оломоуц даже
нелепый Нестор стяжал себе славу - глупо положив под пригородным сельцом половину
своего взвода, он в конце концов вытеснил повстанцев из стратегического свинарника, после
чего, под огнём вражеского автоматчика, засевшего на водонапорной башне, стал травить
пардусом разбежавшихся по полям хряков. Когда молва о его героизме разнеслась по соседним
частям, Нестора перестали за глаза называть Сапожком и принялись величать Свинобоем. Да,
просто подавить моравское сопротивление император счёл недостаточным. Чтобы в будущем
иметь здесь опору, Иван Чума избрал самое надёжное средство искоренить крамолу - помимо
военной, он решил провести пластическую операцию на лице этой земли, которая, благодаря
усердию Барбовича, уже успела кое-где изменить рельеф. Он повелел учредить на местах
новую власть под новым названием, с новыми полномочиями и новыми людьми. Он сделал
богатых бедными и наоборот, как некогда поступил Давид, взойдя на царство: алчущих
исполнил благ, а имущих оставил ни с чем, - если бы Иван мог, он заставил бы их поменяться
запахом, чтобы даже сторожевые псы перестали узнавать своих хозяев. Кроме того, Некитаев
велел заложить новые города и снести уцелевшие, а людей переселить с насиженных мест в
необжитые. Словом, он решил изменить в этой стране всё, чтобы здесь не осталось ни города,
ни учреждения, ни звания, ни богатства, которые не были бы обязаны ему своим
существованием, так что в скором времени старая Моравия обещала полностью перейти в
область археологии, как перешёл в неё Карфаген при Сципионе Младшем. Такова была цена
моравского бунта.
Поляки оказались не так упрямы, поэтому отделались одними виселицами.
Собственно, с бунтом, проросшим, как из пустотелого семени, из мнимой интрижки
китайчатой Тани и Сухого Рыбака, было покончено. Остались пустяки, безделица.
Потрёпанные части инсургентов отошли на линию Лодзь-Быдгощ, но им было не сдержать
натиск имперских войск, тем более, что с юга - в направлении Вроцлава, - как самурайская
катана, обещающая неумолимый "удар милости", двигался из Моравии танковый корпус
фракийцев. Брылин, после падения Варшавы перенёсший ставку в Познань, сознавал своё
положение не хуже Некитаева. Поэтому стоило ожидать, что после ближайших неудач он
оголит фронт и двинет остатки своего воинства на прорыв запертой десантниками границы.
Уповая на интернирование в Германии. Если, конечно, не сядет на самолёт и не смоется в
Париж или Лондон. Как раз на этот случай, используя недовольство в среде повстанцев, со всех
сторон обложенных поражениями, как жертвенная скотинка хворостом, братья Шереметевы
готовили секретную операцию по выдаче Сухого Рыбака имперской разведке в обмен на
небольшую амнистию, сохранявшую десяток жизней, титулов и поместий. В случае
осложнений с доставкой живого тела, Брылина дозволялось зарезать. Как кабанчика. Соратники
были готовы предать своего главаря, как уже предали его атлантисты, так и не рискнувшие
ввязаться в свару на территории империи. Что делать - прощение за измену всегда и во все
времена оплачивалось новой изменой.
Бунт был обречён, но Некитаев чувствовал - это только начало, первый толчок, пробная
подвижка в глобальном тектоническом сдвиге истории. Земля вздрогнула, шутливо испытывая
на прочность путы обвившей её цивилизации, но она готова предъявить силу всерьёз. Готова,
только ждёт чьего-то сигнала, может быть, - его...
Тайные знаки этой готовности, проступали в закатных небесах, как след проявленных
симпатических чернил, показывая неведомому знатоку эсхатологии загадочные письмена и
пиктограммы, отправленные, видно, адресату с предписанием "после прочтения сжечь", так как
на глазах таяли, оставляя засвеченной изведённую на них фотоплёнку. Кроме того, знаки
читались в фигурных проплешинах на покрытых зеленями полях и огромном количестве
бледных грибов, вылезших не в срок и выстроившихся странным порядком, так что грибной
"ведьмин круг" казался перед ним чем-то не требующим пояснений, как кольцо перед
кольчугой. И неспроста, конечно же, дрожал ночами в небе красный Марс - ходил ходуном в
своём гнезде, как разболтанная заклёпка. И наконец, никак не связанным напрямую с
предстоящей грозой, но последним в череде тёмных предчувствий, стало для Ивана
представление знаменитого факира Бен-Али, оказавшегося на ту пору в Варшаве.
В цирковых кругах Бен-Али был известен как Димитриус Лобко, иллюзионист, доктор
магических наук и несравненный спирит родом из Арзамаса. Он дал спектакль для императора
и его свиты. Бен-Али глотал шпаги, предлагая зрителям убедиться в смертоносной подлинности
клинков, прокалывал щёки и руки длинными спицами, глотал расплавленный свинец,
поднимался и спускался по лестнице, составленной из остро отточенных сабель, зубами
откусывал куски от раскалённой до красна кочерги, выпивал восьмилитровый аквариум с
тритонами, лягушками и золотыми рыбками, а потом извергал изо рта фонтан, выбрасывая из
желудка по желанию публики то рыбок, то тритонов, то очумевших лягух. Зрелище было
прекрасно поставлено, но Некитаева оно не удивило. В конце концов в шутах у него состоял
князь Кошкин. Ивану не надо было видеть улыбку Бадняка и сонное помаргивание Педро из
Таваско, чтобы понять - тут нет ничего чудесного, всё это только ловкий трюк,
физиологический навык, достигнутый годами тяжких тренировок: сначала горло арзамасского
хлопчика привыкало к касаниям гусиного пера, потом деревянной палочки, густо смазанной
свиным жиром, потом в пищевод вводился длинный стержень из воска, и только после пары лет
мучительных упражнений в ход шли стальные шпаги. Таков, примерно, был секрет и прочих
кунштюков. Да, всё так, но последний номер заставил императора вздрогнуть. При помощи
костяной ложечки Бен-Али вынул из глазниц глаза и положил их на деревянное блюдо,
расписанное хохломской "травкой". Глаза держались на ножках из жилок, нервов и мышц,
влажно лоснились, похожие на смоченный белый янтарь, и смотрели - Бен-Али поворачивал
блюдо по сторонам, прося зрителей жестикулировать, и говорил, что видит. Взгляд отделённых
от человека глаз поверг Ивана в тоску такого масштаба, что только ради него стоило выдумать
математику. Потом Димитриус Лобко вставил зенки на место и раскланялся.
А между тем, сгущение вселенской грозы давало знать о себе не только экивоками в
области предчувствий или явлением небывалых природных феноменов, но также вполне
определёнными движениями в международном политическом раскладе. В Южной Америке,
Западной Африке и Юго-Восточной Азии разразились жестокие региональные войны, которые
не были спрогнозированы никакими экспертами, французский Квебек на полных парах
отделялся от Канады, а Гренландия провозгласила независимость, откопала во льдах
собственные флаг, герб и гимн и подала заявку на вступление в Лигу наций. Кроме того, к
сговору атлантистов, помимо Австрии и Германии, примкнула теперь Османская империя -
падишах, принявший в качестве сыновнего наследства вместе с незавидным характером позор
потери проливов, жаждал реванша.
Разумеется, не без ведома падишаха в Туркестане объявился некий турецкоподданный
Сулейман Бендер-бей, больше известный под именем Анвар-паша. В России он бывал и
прежде, даже прижил здесь дитя - незаконнорожденного сына, отпетого мошенника, недавно
схлопотавшего свой третий срок за вымогательство денег у одного заправского махинатора. На
этот раз Анвар-паша проявил интерес не только к женщинам: в Хивинском ханстве и
Бухарском эмирате, находившимися под патронатом империи, он развёл такую пантюркскую
бодягу, гремел такими зажигательными речами, что в конце концов в Восточной Бухаре
дехкане учинили беспорядки. Дальше - больше. Встав во главе басмаческих отрядов
Ибрагим-бека, Рахманкула и Фузайл-Максума, умеющего сигать с горы на гору при помощи
распахнутого халата, как белка-летяга сигает с дерева на дерево, Сулейман Бендер-бей
присвоил себе титул Главнокомандующего армией ислама и наместника эмира бухарского.
Поистине у Бендер-бея был волчий аппетит - говорят, ещё до того, как ему удалось добиться
поддержки хивинского хана Исфандиара и поставить под своё начало ферганских басмачей
Иргаша, Курширмата и Ляшкар-баши, восемь лет прожившего в камышах Сырдарьи, питаясь
сырой рыбой и яйцами гнездящихся в тростниках змей, он заказал себе личную печать с такой
надписью: "Верховный главнокомандующий войск Ислама, зять Халифа и наместник
Магомета".
Желая устрашить гяуров, Анвар-паша провёл кровавый карательный рейд по русским
поселениям Ферганы и Восточной Бухары. Жестокость его, пожалуй, привела бы в восторг
язычников времён гонений на первых христиан. В ответ поселенцы сформировали отряды
самообороны, получившие название Крестьянской армии, и перешли на о
...Закладка в соц.сетях
