Жанр: Драма
серия Навсегда 5. Клянусь
...сскими, россиянами. Уже одно это - решительное открытое
требование немедленного воссоединения... Не говоря уже о возможных дополнительных
политических, экономических и всяких иных особенных мерах... Одно это уже
моментально расколет Украину, украинцев надвое, на неравные две половины: меньшую -
западенскую, антироссийскую, и большую - восточную, южную, частично центральную -
насквозь русскую, пророссийскую. Никакого прямого, открытого, тем более
вооружённого противостояния между Россией и Украиной за этим не последует. Схватка
будет внутри Украины - политическая в основном, острая и быстротечная. К руководству
Украиной придет новая, более народная, насквозь пророссийская власть. Вместе
украинцы и русские и будут дружно решать, как объединиться им и стать единым
государством. Так же дружно придётся им изживать оппозицию западенцев, постоянно
подстрекаемую из-за бугра.
А ещё лучше, справедливее второй вариант, когда Кучма сам скажет: после
Октябрьской революции Россия из щедрости, по доброй воле передала Украине своих
исконных земель больше, чем у Украины до этого было. Но тогда мы были единым
государством, народом. А теперь Украина сама захотела отойти от России, увести с собой
и исконно российские земли, людей. Нехорошо, незаконно... Россия, русские решили
снова собраться, как и прежде, стать единым великим народом, страной. И если мы будем
препятствовать этому, Россия всё равно своё получит, вернет. История, закон - на её
стороне. Да и не только история и закон. Давайте сами, что не наше, чужое - вернем. А
лучше, станем единым народом, страной!
Эту часть моего выступления митинг слушал примолкнув, даже, пожалуй, чуток
застыв. И опять зашумел лишь тогда, когда под конец я круто зацепил крымских татар.
Только-только они, как всегда, самонадеянно, нагло отметили очередной юбилей их
выдворения с Крымского полуострова. Правильно выдворили - за предательство, за
массовый переход во время Отечественной войны на сторону гитлеровцев - наших лютых
врагов. По Крыму снова прокатилась волна татарских пикетов, митингов, шествий.
Требовали всего - от полной реабилитации и материальной компенсации до
крымскотатарской автономии на полуострове. А если не получат этого, угрожали они, не
остановятся ни перед чем, головы русским начнут отрезать. Такое нельзя мимо ушей
пропускать. И тогда на этом нашем митинге я заявил:
- Татары, слушайте. И зарубите себе на носу. За каждую отрезанную вами русскую
голову мы, русские, оттяпаем десять татарских голов!
Площадь как взорвалась, задвигалась и заревела. Вскипевший общий котёл
многотысячного митинга явно таил в себе какие-то свои замкнутые особые очажки,
которые тоже, как в целом общий котёл, то притухая, то оживляясь, выталкивали вдруг из
себя какие-то возгласы, крики, призывы, взмахи каких-то не всегда знакомых знамён, а то
и самих своих обитателей. Одни, отделившись, тотчас уходили куда-то, другие,
пробившись, рвались на трибуну, к микрофону, иные просто приносили свои
коротенькие, порой очень доверительные записки и вопросы, предложения, а то и вовсе
чёрт знает что. В основном они были адресованы Лимонову. И, несмотря на
первоначальное его заявление, обращались к нему всё-таки чаще как к писателю, а не как
политику или вождю. Отвечая, Эдуард Вениаминович всё-таки больше выставлял себя как
политика. И говорил главным образом о тоске, о страданиях и беззащитности отлучённых
от Родины миллионов и миллионов русских - и в Молдове, и в Прибалтике, и в
Казахстане.
- А что касается Украины, - тяжело посмотрел он на нас сквозь очки, - то сами на себе
испытали, чего вам рассказывать.
Под конец, не удержавшись, признался, что его национал-большевистская партия,
молодые нацболы в ближайшее время начнут проводить по всей исторической
российской территории целую серию патриотических акций.
И на этот митинг ему пришлось пробираться к нам в Севастополь инкогнито и на
квартире моего брата останавливаться негласно, тайком. А уж после его митинговых
громогласных заявлений, призывов, угроз и вовсе... Киев моментально и его объявил
"персоной нон грата", как перед тем Жириновского. Но известный на весь мир
"сын юриста" как депутат обладал неприкосновенностью, а Лимонов такой защиты, увы,
не имел. И глубокой ночью в гостиничном номере - моём симферопольском депутатском
жилье, куда после митинга мы приехали из Севастополя, кем-то выслеженный и
заложенный, Лимонов был схвачен милицией, оштрафован и выдворен из "незалежной и
самостийной". Поэтому, не участвуя сам, он осенью 1998-го прислал в Севастополь для
совершения дерзкой политико-патриотической акции своих пятнадцать бойцов. Приковав
себя наручниками к одной из самых высоких в городе башен - Матросского клуба, они
сделали то, что должны были сделать, но не сделали мы - севастопольцы, морякичерноморцы:
с высоты по мегафону призвали город и гарнизон к изгнанию оуно-бандероруховских
оккупантов и раскидали листовки. И на год угодили в украинскую чужую
тюрьму. И всю опеку над ними взяли на себя русские патриоты российского народного
вече Севастополя.
Но это значительно позже, спустя годы. А в описываемую пору противостояние
оппозиционных сил ельцинскому режиму с каждым днём нарастало, особенно после
президентского указа номер 1400 о роспуске парламента. К Белому дому со всей страны,
отовсюду стекались борцы "за народную власть", патриоты единой и неделимой России -
волонтёры всех возрастов и мастей, отставные военные - в погонах, при орденах, кое-кто
даже с личным оружием.
ОСОБОЕ ПОРУЧЕНИЕ
Мы, несколько севастопольцев, продолжая напряжённо работать в депутатской
комиссии Евгения Пудовкина, вместе со всеми, кто был в Белом доме, тоже готовились не
только отразить штурм ельцинистов, но и затем, как виделось нам, перевести его во
всеобщее восстание москвичей. Однако накануне решающих событий Евгений
Константинович, похоже, узнал что-то такое, чего еще не ведали мы. И, собрав депутатов
комиссии, а с ними и нас, севастопольцев, не теряя времени на объяснения, приказал:
срочно, скрытно всю наработанную нами почти за два года севастопольско-крымскую
документацию тщательно упаковать и по частям вынести за пределы Белого дома,
погрузить в машины и развезти. Водители знают, куда.
К вечеру со всем этим было покончено.
- Теперь, Александр Георгиевич, особое поручение вам: доставить это в Севастополь,
домой, - и Пудовкин ткнул ногой стоявший в углу кабинета довольно солидный, с ручкой,
в ремнях, как чемодан, картонный пакет,
- Когда?
- Да прямо сейчас, скорым, прямым.
- А собраться?
- А чего собираться, вам-то?.. Сами уверяли меня: омнеа мэа мекум порта (все мое
ношу с собой)... Вот вам купейный, деньги, - протянул он конверт. - Остаётся ещё только
на посошок. - Налил коньячку. - Ну, семь футов под килем. - Опрокинули, закусили
маслинами. - И ни слова, что там внутри, никому! Потом сам лично приеду за ним. Давно
в Севастополе не бывал. А ведь и там, по Чёрному, сколько походить довелось. - Сжал поморяцки,
"крабом" мне руку. - На вокзал "жигуль" отвезёт. Он уже ждёт. Тот же,
зелёный, на котором мотались с утра.
"Жигуль" ждал меня не у проходной, а метрах в двухстах - у только что установленных
металлических турникетов, с дополнительной новой охраной. И пришлось бесценный, до
предела набитый документами чемодан нести на себе.
- Что везём, куда едем? - встретил меня длинный, как жердь, но, видать, жилистый,
крепкий морпех.
Ей-ей знал Пудовкин, знал, чёрт побери, кому особое поручение это доверить. И
секунды не потребовалось мне, чтобы почувствовать, с какого конца начать, что отвечать.
Само с языка сорвалось, так и слетело...
- Еду куда? - на этом, а не на том, что везу, сосредоточил я всё внимание морпеха. -
Скажу - позавидуешь, самому захочется. В Севастополь еду, в город-герой Севастополь!
- Старшина! - моментально отреагировал на моё признание солдат и крикнул - Ваши
тут, из Севастополя!
Старшина, сразу бросив курить, поправляя на себе берет, камуфляж, подошёл. Конечно,
не мог не заметить такой же, как у него, флотский рябчик под моим воротником, а чуть
ниже, на груди, - наградную колодку. С поклонным движением головы пожал мою руку, а
также водителя "жигулей", тоже уже подошедшего к нам.
- Два года там, у вас, в Казачьей бухте в бригаде морской пехоты генерал-майора
Романенко отслужил, - похвастал морпех. - А теперь вот прислали сюда.
Узнав из моих документов, что я ещё и депутат Севастопольского горсовета, да при
этом и Верховного Совета Автономной Республики Крым, попросил у меня визитку.
- Вернусь в Севастополь, обязательно вам позвоню. - И когда спросил, что это за
чемодан такой мы везём, что в нём, я ясно почувствовал, осознал, что нагромождать ложь
относительно содержимого чемодана, как велел Пудовкин, здесь, сейчас никак не
получится, ну совершенно нельзя. И неожиданно легко и свободно признался нашему
севастопольскому старшине:
- В наш крымский Верховный Совет, в Севастопольский горсовет, в штаб
Черноморского флота везу. Это документы о возвращении Севастополя, Крыма России.
Надо было видеть, как сразу собралось, посерьёзнело и без того, невзирая на
молодость, мужественное, сильно загрубевшее от знойного солнца, от солдатской службы
лицо.
- Вот что значит одно только название, только слово одно - Севастополь! - не успев
еще как следует отъехать от КПП, восхитился хозяин отвозившего меня на Курский вокзал
зелёного "жигуленка".
Около года хранился у меня в гараже, маскировочно заваленный мусором, этот
важнейший для нас, крымчан, севастопольцев, моряков-черноморцев, до предела
вздувшийся от бумаг чемодан. Покуда, как и было обещано, за ним не приехал сам
Евгений Константинович Пудовкин - моряк-балтиец, капитан 1 ранга, депутат Верховного
Совета Российской Федерации от Ленинграда. Это он своими энергией и упорством,
смышлёным и изощрённым умом, какой-то особой - и утончённой, и агрессивной
манерой воздействовать на людей, подчинять их себе сумел со своей комиссией привести
Верховный Совет к принятию наиважнейших государственных постановлений о
российском Крыме (21 мая 1992 г. № 2809-1) и российском Севастополе (9 июля 1993 г.
№ 5359-1).
И он-то, Евгений Пудовкин, возможно, и есть наиболее губительная для "самостийной
и незалежной" из всех известных и неизвестных "персона нон грата".
ЕЩЕ ОДИН ШАНС
После расстрела в Москве Белого дома без прежних российских Верховного Совета и
Съезда народных депутатов, без убитых и брошенных в тюрьмы героев, да с таким
президентом-отступником и самодуром, а также раболепствующими перед ним
адмиралами и генералами нам, крымчанам, севастопольцам, чтобы вернуться на Родину,
оставалось рассчитывать лишь на себя: на взрыв гнева, ярости в наших сердцах, на
решительность своей местной вновь избранной власти, на героя-избавителя, что, наконец,
возглавит её и поведёт всех нас за собой.
И такой шанс скоро представился: выборы первого крымского президента. А вскоре и
парламента. Предыдущий, преобразованный из бывшего областного Совета, под
руководством бывшего первого секретаря обкома КПСС Николая Багрова как раз и
добился для Крыма поста президента. Хлопотал о нём "бывший первый", разумеется, для
себя. Но не дремал и "бывший второй" - Леонид Грач. Переизбранный руководителем
крымского рескома новой, воссозданной на Украине компартии, он считал, что
президентом на полуострове должен стать он. Так, возможно, бы и случилось: по инерции
вполне могли бы избрать кого-то из них. Если бы не волна русского, российского
патриотизма, особенно круто взмывшая в исконно российском Севастополе, во всём
российском Крыму. Она на время отнесла со стремени на обочину всех тех, кто прямо, без
обиняков не выступал против раздела Черноморского флота, против окончательной
передачи его главной базы, Севастополя, всего Крыма Украине, кто, в конечном итоге, не
делал всего, чтобы поскорее вымести с полуострова всех ненавистных украинских
оккупантов - наших заклятых врагов. Отнесла в сторону эта волна и Багрова с Грачём - с
их разрешением крымских проблем только вечными уступками наглым сепаратистамсамостийщикам,
с их безродным надуманным интернационализмом (почему-то всегда за
счёт России и русских), с их лицемерным осуждением "русского шовинизма" вместо того,
чтобы открыто поддержать русских в их ответном противостоянии украинскому,
татарскому и еврейскому национализму.
В чёртовой дюжине претендентов на пост главы Автономной Республики Крым
нашлись и такие, которые просто не могли восприниматься всерьёз - по своей очевидной
случайности, легковесности и корысти. И, напротив, в силу своих ответственности и
бессребреничества двое сами сняли свои кандидатуры ради другой, более проходной. Из
оставшихся таким образом в списках и предстояло избрать того, кто избавит крымчан от
власти враждебных нам западенцев. Да такого, чтобы в случае необходимости мог взяться
за дело круче крутого и чтобы, кроме всего прочего, что столь необходимо любому
правителю, был бы в придачу ещё отчаян и хваток, как бультерьер, вынослив, как вепрь, и
изворотлив, как змий.
Таким-то как раз (несмотря на свой возраст, а, вернее, как раз в силу его, а также
особенностей моей биографии) я себя и видел, и считал. И только для достижения именно
этой конкретной, жизнью поставленной перед нами, севастопольцами, крымчанами,
цели: объединения с Родиной. Для других, повседневных, рутинных, общепринятых целей,
были, скорее всего, кандидаты посноровистей, подготовленней. Но не для этой. И я знаю,
что говорю. И плевать хотел на возможные ухмылки, издёвки так называемых
профессиональных политиков, именно по этой причине в наших конкретных крымских
условиях просто топивших всё в полумерах и болтовне, вместо того, чтобы решительно
действовать. Что своими поступками и подтвердили потом. Я же не только внутренне уже
решился на всё, но и в главных чертах чётко себе представлял, как, став главой автономии,
сразу же, чтоб не успели мне шею свернуть, запущу, насколько удастся,
административные и общественные силы, все подконтрольные мне механизмы, все
аргументы: от исторических и правовых до информационных и силовых, на всех, от
местного до международного, уровнях. И поднял бы я это всё вовсе не против братовукраинцев
и собственно Украины, а против её новых обнаглевших панов,
антироссийского руководства, против наглого присвоения ими исконно российских
земель и живущих на них русских людей. И, хотел бы кто-либо того или нет, этот
запущенный мной механизм, эта наша крымская - изнутри, российско-русская шальная
атака начали бы в себя засасывать всех: Киев, Москву, СНГ, весь русофобский
"цивилизованный" мир, а в пику им и всех наших сторонников. Засосали, что бы ни
мычал с перегару пущинский боров, что бы ни вякал подмятый им под себя адмирал. И
повернуть события вспять было бы уже невозможно. Новое крымское Приднестровье
(Абхазия, Южная Осетия, Карабах, что там ещё?..) уже прогрызало бы зубами в Россию
дорогу себе и другим. И Крыма Украине было бы больше никогда не видать. Разве что
только в едином государстве с Россией. И каждый на полуострове - все, кроме, разве что,
заезжих матёрых хохлов да антирусски натравленных крымских татар, с воодушевлением
поддержали бы меня, лишь бы снова оказаться в России. Объявлялись уже и добровольцы
- и пожилые, и молодые, и не только мужчины, готовые и на рельсы лечь, и баррикады
строить, и первыми перекрыть собой Перекоп, и насмерть стоять до подхода первых
частей, первых боевых кораблей. И как бы ни отнеслись к этому ЕБН, вся предательская,
реформаторская сволочь России, Крым бы с этой минуты был бы уже пo сути российским,
сбросил бы с себя ненавистные путы бандеровщины. Хотя и в Россию бы вернулся не
сразу, как и Приднестровье, побыл бы покуда один. Но сдать полуостров снова хохлам,
как бы того ни добивались они, даже весь ельцинский прокаженный режим, было бы уже
просто невозможно. Даже ЕБН, пусть формально и мог бы сместить флотских
начальников, в корне изменить ничего уже бы не смог. Просто не получилось бы из этого
уже ничего. Для обеих сторон потянулась бы долгая бодяга переговоров, в которой бы
верховодили мы, москали, на своём российском родном полуострове. Так же, как русские,
россияне верховодят теперь в Приднестровье, в Абхазии, в Южной Осетии, всё бы в
конечном итоге зависело, как и поныне зависит, от воли России.
Вот в такой обстановке крымчане, севастопольцы, моряки-черноморцы готовились
избрать своего первого президента. И уже в самом начале предвыборной кампании
становилось ясным, что все четыре кандидата в президенты от блока "Россия", от Русской
партии и других пророссийских движений по популярности, по всеобщему доверию к ним
имеют наибольшие шансы добиться победы. Из них особенным героем - долгожданным,
готовым на подвиг, способным увлечь за собой, казался Юрий Мешков - боксёр, юрист,
парламентарий и, главное, лидер русского патриотического движения за крымскую
государственность, за её отделение от Украины и вхождение в Содружество независимых
государств и прежде всего, конечно, с Россией.
- И пусть только попробуют нам помешать, - в очередной раз выступая на митинге,
пригрозил с трибуны Мешков, - тогда мы как в песне: грудью дорогу проложим себе! - и
вскинул увесистый боксёрский кулак. - Не Киев - Москва нам указ!
Вот так же страстно, напористо выступал он всегда - и это прочно оседало в душах
крымчан, в русских, истосковавшихся по Родине душах.
Что же касается главных, вне блока "Россия", соперников Мешкова, то ни Грач, ни
Багров, ни нынешний, ни бывший предводители крымских коммунистовинтернационалистов,
то они и рта не смели раскрыть, чтобы осудить своих,
преобразившихся в украинских национал-коммунистов, товарищей. А между тем это они
заодно с западенцами, самостийщиками насмерть вцепились своими загребущими лапами
в исконно российские Севастополь, весь Крым, жадно позарились на самые законные,
самые праведные интересы и чаяния русских, их разодранной в клочья страны. Ни словом
не обмолвились Грач и Багров и о том, что именно за счёт русских, России и разбухали
территории, богатства, всё благополучие той же Украины, других советских
национальных республик, часто даже щедрее, стремительней, чем сама приносившая себя
в жертву Россия.
Были у коммунистов и другие причины не выставляться, не лезть на глаза,
придерживать язык за зубами. Это, во-первых, что-то вроде ядовитой занозы в сердцах
миллионов советских людей - из-за массового предательства, трусости, полнейшей
ничтожности компартноменклатурщиков - от самых маленьких, средненьких и до самых
главных, больших. Это они без боя, попрятавшись по тёмным углам, а то и первыми
устремившись в буржуи, отдали врагам такими жертвами, таким трудом впервые
утвержденную на планете советскую народную власть. И, во-вторых, что ещё сковывало
компартийцев, так это тревога, чуть ли не страх: контрреволюционная буржуазная власть
раз уже - после переворота - разогнала коммунистическую партию, вот возьмёт (дай
только повод) да и разгонит опять. И оттого чересчур осторожные, постоянно
призывающие к соглашательству, к миру, избегающие открытых схваток, борьбы,
партократы откровенно продолжали руководствоваться древнейшей, как мир, "политикой
- искусством возможного", а не той - устремлённой вперед, наступательной и боевой, что,
сплачивая миллионы, достигает, творит невозможное: неведомые дотоле цивилизации,
процветающие государства, равенство, справедливость и братство.
Грач же и его партийный коллега по Севастополю Василий Пархоменко, а тем паче
Багров, даже частную задачу - воссоединение Севастополя, Крыма с Россией - и ту не
отважились поставить перед собой: этот первостепеннейший для каждого жителя
Севастополя, Крыма вопрос. Они иезуитски и полностью подменили его лозунгом союза
Украины с Россией, союза, который якобы сам по себе исчерпает эту проблему. А между
тем окончательно и бесповоротно её может снять только одно (это и де-юре, и де-факто) -
воссоединение исконно, веками составлявших единое целое, а ныне произвольно
разрозненных земель и народов Великой России. В бурные предвыборные дни это
требование особенно отвечало наступательному боевому духу насильно отторгнутых от
Родины, от России, придавленных оккупационным бандеровским сапогом крымчан,
севастопольцев, моряков-черноморцев. Потому-то и отвернулись они от Багрова с Грачём.
И ни кого-то из них, нет, а только русского патриота Мешкова, и не как-нибудь, а,
казалось, на руках готовы были внести и усадить в президентское кресло. Лишь бы только
он поскорее да порешительнее вырвал бы их из ненавистных объятий бандеровщины и
передал бы под крыло, под опеку России - пусть надломленной, безвольной покуда,
равнодушно взирающей на беды крымчан, словом, предавшей, в сущности, их, но всё же
матери кровной своей - родимой России.
В поддержку этого общего нашего чаяния правовые аргументы профессионального
юриста, да к тому же ещё депутата, политика Юрия Мешкова звучали повсюду, где он
выступал, убедительно, сжато и, удивительно, без открытых угроз, разве что только со
сдержанным вызовом. Меня же, не владевшего столь же полно и совершенно
юриспруденцией и нормами права, в начале моей депутатской деятельности лишь
охватывала слепая жажда справедливости и отмщения, и я, где только было возможно,
напрямую, открыто взывал: не покоряйтесь, на баррикады, захватчиков - вон! За что меня
двадцать один раз пытались лишить депутатской неприкосновенности и постоянно
таскали по прокуратурам да по судам.
Известно: бодливой корове Бог рогов не даёт. И первые же опросы избирателей
показали: за меня они не отдадут и половины того числа голосов, которые собираются
отдать за Мешкова. Он шёл впереди всех кандидатов с великим отрывом. Так что никому
из всех остальных, в том числе и из блока "Россия", стать президентом и не светило. Так
к чему же тогда было цепляться нам за своё кандидатство, оттягивать от соратника
драгоценные для него, для всех нас голоса?
И я решился. Первый. И покуда единственный. И наверное, потому, что из всех
кандидатов был самым старшим и оттого менее подвержен тщеславию и более углублен,
делом занят, а не собой, состоявшийся в чём-то уже, был этаким тёртым, обкатанным со
всех сторон калачом, который всему знает подлинную цену. А главное, оставался
привержен выверенным всей моей жизнью идеалам и ценностям. Да и формально тоже
считался старейшиной Верховного Совета Автономной Республики Крым с
определёнными прерогативами, ответственностью и почтением. Мне уже подвалило под
семьдесят (три месяца оставалось до юбилея). А по паспорту и того хлеще: мальчишкой,
порываясь на фронт, приписал себе пару лет. Но благодаря своей природе и постоянной
заботе о её совершенствовании, жил как бы вне возраста и стал его чувствовать (и то лишь
покуда по пустякам) только спустя после этого ещё лет этак с десяток: то вдруг в сумерках
накину на глаза чьи-либо очки (своих ещё не завел), то транспорт у остановки не успею
настичь - дверь перед носом захлопнется, то пятидесятиградусный крымский зной выйти
не дает за порог, то взойду на парламентскую трибуну не прыжком на авансцену, как
прежде, прямо из зала, а по ступенькам, в обход, или с рынка с авоськами в гору едва
угонюсь за своей последней, третьей по счёту, женой - на сорок пять лет моложе меня. Но
это уже особая - не без тайн, авантюры и риска - история. И речь о ней - впереди.
Итак, до выборов первого президента Республики Крым - 16 января 1994 года -
оставалось меньше двух месяцев. Активистам российского народного вече Севастополя,
которое я и теперь возглавляю, велел готовить на ближайшую субботу общегородской
массовый митинг. Пригласил на него, а также на предварительный короткий мужской
разговор всю "четвёрку" кандидатов от нашего блока. Пригласил и Грача. Согласен, вроде
не совсем наш: по нашему основному, русскому, вопросу. Для него и вопроса такого-то,
русского, нет. Татарский, пожалуйста, да и всех остальных депортированных из Крыма
народов. Ну, украинский, еврейский... Какой там ещё? А русский вопрос... Да бросьте...
Рецидив, имперский каприз шовинистов. Вот вернём Украину снова в Союз, разрешим
таким образом украинский вопрос - не станет и повода для разговоров о каком-то там
русском вопросе. Всё уладится само по себе. Нет, не уладится, пока все, что исконно
российское, русское, снова не станет навечно российским. А это-то не очень и нужно
Грачу, как и Пархоменко - предводителю севастопольских коммунистов. Вот что для
русских в Крыму, в Севастополе значил бы Грач на посту президента. Хотя во всём
остальном он нам не только не враг, но даже ближайший союзник: тоже вроде бы против
всяких там грабителей - прихватизаторов, демконтриков разных, либералов проклятых.
Вот и пригласил я Грача. А он возьми да и не приедь в Севастополь - ни на узкую встречу
с кандидатами от блока "Россия", других пророссийских движений, ни на городской
массовый митинг. Комчванство, чистоплюйство, скорее всего, помешали ему. А также,
быть может, и опасение оказаться на митинге лицом к лицу с многотысячной массой
разгневанных украинской оккупацией русских. Оккупацией, против которой
"коммунисты", лично Грач, не предприняли ничего, ни единого гневного слова даже не
высказали.
Я уже находился в актовом зале Севастопольского городского Совета, когда из
Симферополя на наш узкий мужской разговор первым приехал Виктор Межак -
председатель Народной партии Крыма, профсоюзный и спортивный деятель, известный
на полуострове старейший марафонский бегун. И сообщил:
- Сергей Шувайников заболел.
Этому молодому кандидату в президенты - лидеру Русской партии Крыма -
предстоящий прямой разговор особенно был ни к чему. Как и все, он тоже, конечно,
догадывался, что заложено в основу всей этой затеи, чего хотят от него. Но он-то со
своими молодецкими амбициями, страстью бесконечно, складно, почти упоённо взывать
с трибуны ко всем, хотел совершенно противоположного: если и не взойти на пост
президента, то хотя бы как можно подольше покрасова
...Закладка в соц.сетях
