Жанр: Драма
Козел на саксе
...о конца, без
отвлекающих инцидентов. Из зала это смотрелось скорее всего странно, как
дирижирование кем-то за кулисами. Я испытал тогда большое напряжение,
чувствуя реальность срыва выступления, но, в то же время, мне было даже
смешно, так как ситуация была достаточно комичной. Позднее Василий Аксенов
описал этот концерт в своем романе "Ожог", где, как и положено большому
писателю, он навертел всяких ярких деталей и подробностей, которых на самом
деле не было, и где я фигурирую совсем под другим именем - некоего Самсона
Сабли, одного из героев книги. Но название "Арсенал" зато было оставлено,
так что мы сразу попали в историю антисоветской литературы.
Фото 1 Фото 2
Фото 3 Фото 4
Фото 5.
— -- — -- — -- — -- — -- — -
1974 год начался для нас активно. Об ансамбле моментально узнали все,
кто интересовался неофициальным искусством. В те времена связь между
представителями разных видов творчества, особенно, если это творчество
нежелательно властям, было довольно тесным. Писатели и поэты, музыканты и
композиторы, художники и скульпторы - довольно тесно общались, посещая
всевозможные неофициальные мероприятия - концерты, выставки, творческие
вечера. Нонкомформистская интеллигенция активно обменивалась самиздатской
литературой. Собирались на кухнях, травили антисоветские анекдоты, прикрыв
телефонный аппарат подушкой. Одни тихо держали фиги в кармане, боясь за
родных и близких, другие - почти самоубийцы - выходили на Красную площадь,
как в 1968 году, третьи подписывали воззвания в защиту известных
диссидентов. В любом случае люди постоянно рисковали: потерять работу,
загубить карьеру, лишиться свободы. Надежды на то, что Советской власти
когда-нибудь не станет, не было никакой. Она казалась тогда незыблемой и
вечной. Это было тоскливо, особенно для тех, кто не мог, или не хотел по
разным соображениям покидать страну, ни прикаких обстоятельствах. Я
относился именно к этой категории, хотя жизнь за рубежом, особенно а
Соединенных Штатах Америки, казалась мне просто раем. Позднее, уже в конце
80-х, жизнь внесла некоторую ясность в мое сознание по этому вопросу. А пока
"Арсенал", попавший в полосу внимания как модной молодежи, так и властей,
начал серию концертов, кончавшихся, как правило, какими-нибудь эксцессами.
Наиболее запомнился из них концерт в ДК Онкологического центра, рядом с мето
"Каширская". Это было типичное подпольное мероприятие со всеми его
аттрибутами и последствиями. Аппаратуру, то есть несколько самопальных
колонок и усилителей с микрофонами, мы попросили в Студии джаза ДК
"Москворечье", где я преподавал. Руководитель студии Ю.П.Козырев и
директрисса ДК тов.Лунева мне в этом не отказали, не подозревая, что за этим
последует. А последовало вот что. Слух о предстоящем концерте разошелся по
Москве, что привлекло к нему огромное количество народа. Сам я, к сожалению,
многого не видел, так как находился в зале, на сцене, настраивая инструменты
и готовясь к концерту, так что знаю о деталях от очевидцев. Сперва у выхода
из метро "Каширская" собралась внушительная толпа молодых людей, главным
образом хипповой внешности. Окружив здание станции, они как бы блокировали
метро, отпугивая жителей микрорайона одним только видом. Как утверждали
потом представители власти, в этой толпе шла торговля наркотиками, а также
спекуляция джинсами и пластинками. Я думаю, что толпа образовалась из
желающих достать билеты, или просто поточнее узнать, где будет концерт.
Позднее толпа двинулась к зданию, где был этот зал, и стала брать дверь
приступом. Как выяснилось позднее, кто-то напечатал и продал большое
количество поддельных лишних билетов, так что, помимо нарушения
общественного порядка и идеологической диверсии, здесь примешался еще и
криминал. Так как у входа собралась толпа людей с билетами, а зал был уже
набит до отказа, то возникли потасовки, попытки сломать двери, давка и
прочее. Милиция, некоторое время наблюдавшая все это со стороны, в конце
концов подогнала к ДК так называемые "раковые шейки" и начала просто
набивать туда всех, кто попадется под руку. Только тогда, не желая попадать
в руки "хомутов", хиппи разбежались.
Концерт прошел нормально, без эксцессов. Народа, правда, было больше,
чем вмещал зал, ажиотаж у входа перед началом концерта передался и
исполнителям, состояние было особое, приподнятое. Многие из тех, кто там
был, вспоминают этот концерт как нечто, из ряда вон выходящее. А для нас он
имел свои, особые последствия. Уже вскоре я получил по почте повестку с
требованием явиться к следователю такму-то, по такому-то адресу. У меня уже
был довольно богатый опыт не являться по повесткам, которые просто приходили
по почте. Мне не раз удалось отлынваить от призыва на военную
переподготовку, а также от явки на место работы по распределению после
окончания института. Я знал, что повестка имеет юридический статус только
тогда, когда ты расписался в ее получении. Так и в данном случае, я мог бы
игнорировать эту повестку до тех пор, пока меня не засекут дома специальные
посыльные-нарочные, чтобы получить расписку. Здесь я почувствовал, что
уклоняться бесполезно, а главное - не нужно. Хотелось наконец выяснить, что
власти хотят предпринять против нас, чем мне все это грозит. Ходить под
домокловым мечом надоело, нужна была ясность. В указанное на повестке время
я явился по адресу в какой-то захудалый домик с обшарпанными кабинетами, в
одном из которых меня встретила довольно еще молодая, но очень тертая и
непростая женщина, которая выдала себя за следователя ОБХСС. Она заявила
мне, что собирается предъявить нашей группе обвинение в предпринимательстве,
то есть в действиях по незаконному получению материальной наживы. Это был
тогда наипростейший способ засадить за решетку кого угодно, лишь бы
доказать, что зароботок носил нелегальный характер. Такие случаи уже были
известны в музыкантской среде, многие группы подвергались нападкам подобного
рода и не всегда люди выходили сухими из воды. Немало музыкантов и особенно
администраторов тогда имели судимости по этой статье. Но я был совсем не
мальчик в этот момент. Во-первых, мне уже было тридцать семь лет, а
во-вторых - у меня был богатый опыт общения с людьми вне закона, главным
образом - с диссидентами, которые хорошо изучили различные аспекты
Уголовного кодекса. Тогда по рукам ходило в самиздате ценнейшее руководство
по поведению на допросах, написанное Есениным-Вольпиным. Вдобавок, тогда я
был сотрудником отдела теории дизайна Всесоюзного Научно-исследовательского
института Технической Эстетики и давно набил руку в марксистской
схоластической риторике, составляя доклады для высокого начальства по
вопоросам идеологии развития дизайна в СССР. Но самое главное - я не
чувствовал за собой никакой вины и не собирался в чем-либо оправдываться.
Когда у нас со следовательшей начались пространные разговоры, далекие
от предпринимательства, а все больше о жизни, я начал понимать, что это
никакой не ОБХСС, а что-то другое. Поначалу, правда, мне было сказано, что
им известно о полученных нами 200 рублях от устроителей концерта. На это я
сказал, что деньги эти ушли на аренду аппаратуры. Тогда выяснилось, что они
уже вызывали на допорос и руководителя студии Ю.П.Козырева и директриссу ДК
"Москворечье" по поводу их причастия к тому концерту, и узнали от них, что
мы пользовались клубной аппаратурой. Тогда мне пришлось несколько напрячься
и перечислить перечень той дополнительной аппаратуры и инструментов, за
которые пришлось заплатить эти 200 рублей. Имена и фамилии тех, кто нам ее
арендовал, я, естественно, не запомнил и видел их в первый и последний раз.
Когда вопрос о злостном предпринимательстве был постепенно снят, начались
пространные беседы о той музыке, которую мы исполняем. Зачем она, что она
несет нашей молодежи... В кабинет, где меня допрашивали, из соседней комнаты
стал иногда появляться какой-то мужчина, совсем не милицейского вида,
прекрасно одетый, с хорошими манерами. Он вдруг входил и начинал говорить
почти на-ухо следовательше, давая какие-то указания. Потом он выходил в
заднюю комнату, а она начинала разговор как-то по-новому, в ином аспекте.
При этом беседа шла в очень мягких тонах, даже как бы доброжелательно. И
тогда я понял, что у меня есть колоссальный шанс сыграть с ними в свою игру.
Я попросил у них писчей бумаги и сказал, что изложу в письменном виде все,
что им хотельсь бы узнать. Это их вполне устроило и я засел за работу,
причем нелегкую. Я прекрасно понимал, что все написанное мною попадет к
какому-нибудь начальнику, причем, чем выше, тем лучше. Мне предстояло
коротко изложить и обосновать свою конценпцию необходимости создания в СССР
современных видов музыки, в частности, направления "джаз-рок", с целью
эстетического воспитания советской молодежи, отвлечения ее от пошлой
отечественной и зарубежной масс-культуры. Я обосновал также мысль о том, что
развитие в СССР собственных форм джаза и рок-музыки послужит не разрушению
Советской культуры, а наоборот - ее обогвщению и укреплению. Примерно в
таких выражениях я составил небольшой трактат, подкрепленный некоторыми
марксистскими положениями. Создание мною джаз-рок ансамбля "Арсенал" из
талантливых представителей профессиональной молодежи было, согласно
трактату, первым шагом на пути к достижению изложенных целей. Следовательша
взяла у меня исписанные листки но, перед тем, как расстаться, попросила меня
указать из всего списка участников ансамбля три-чеиыре человека, которых она
вызовет на допрос, по моему усмотрению. Этим она подчеркнула добрую волю и
дала понять, что допрос остальных будет иметь формальный характер. Тем не
менее, я отнесся к этому с большой настороженностью и назвал ей имена
наиболее стойких товарищей, в первую очередь москвичей, так как среди членов
ансамбля были иногородние студенты консерватории и музучилищ, которые
страшно боялись быть высланными из Москвы. Сразу же после моего визита я
собрал всех участников ансамбля, рассказал о моей встрече со следовательшей,
а главное - проинструктировал тех, кому предстояла беседа с ней. Мы точно
оговорили, что можно говорить, а чего не надо. После того, как они там
побывали и все мне рассказали, я еще раз убедился в том, что это было не
совсем ОБХСС, так как разговоры имели како-то странный, отвлеченный
характер, например о том, где и за сколько можно достать джинсы и тому
подобное. Я думаю, они просто прощупывали ребят, но так ничего и не
нащупали, поскольку ребята-то были хорошие, простые и увлеченные только
музыкой. Посему нас пока оставили в покое, но не надолго. Неприятности
начались с другой стороны. Сперва концерты в Доме Ученых и в нескольких
закрытых НИИ прошли без последствий. Мы, наученные горьким опытом, не брали
ни рубля и старались оградить себя от возможных провокаций в этом смысле.
После нашего выступления в Театре на Таганке ночью, после спектакля для
актеров и их знакомых, аналогичный концерт "Арсенала" решила провести и
дирекция театра "Современник". Со мной связался Олег Табаков и мы назначили
один из вечеров после спектакля, о чем оповестили актеров доугих московсеих
театров. Тогда, до прокладки туннеля под улицей Горького, "Современник"
находился в маленьком уютном особняке на площади Маяковского. По-моему, это
было уже осенью 1974 года. В день концерта, когда мы собирались уже завозить
аппаратуру, мне позвонил Олег Табаков и сказал, что в дирекцию театра был
звонок из Горкома КПСС, из отдела культуры, и ответственный партийный
сотрудник предупредил, что если намеченный концерт состоится, то
руководители театра положат партбилеты стол. Такое "предупреждение" было
равносильно приказу и было сделано в большевистских традициях, когда,
вроде-бы, ничего не запрещалось, но делать ничего не рекомендовалось.
Концерт срочно отменили, у всех, включая и самих его организаторов, остался
нехороший осадок в душе. Дальше история начала повторяться. Следующий
концерт был намечен, как ни страноо, там же, на Маяковке, но в помещении
Моспроекта при Главном Архитекурно-планировочном Управлении Москвы
(ГлавАПУ). Там работали все мои бывшие коллеги - архитекторы, с которыми я
учился в Московском Архитектурном институте. В частности, Антон Маргулис,
дослужившийся к тому времени до какого-то там начальника, и зачем-то
вступивший в партию, и был инициатором проведения нашего концерта в
Моспоекте. На последнем этаже здания, в актовом зале мы установили и
настроили аппаратуру, и ждали, когда закончится рабочий день у сотрудников
Моспроекта. Часть публики уже стояла в фойе, ожидая, когла начнут пускать в
зал, а я спустился вниз и стоял перед входом в зданиие, в небольшой толпе,
чтобы встретить своих приглашенных друзей. И здесь, за полчаса до начала,
пришла весть о запрете. Ко мне подошел расстроенный и взбешенный Антон
Маргулис и сказал, что в партбюро Моспроекта был звонок из Горкома КПСС, все
то того же товарища, с теми же угрозами, и что он ничего поделать не может,
так как над ним еще много уровней начальства. Толпе объявили, что концерт не
состоится. Народ некоторое время толкался на месте, не веря объявлению, но
затем, ворча и выражая недовольство, все разошлись. Мы чувствовали себя
оплеванными, так как часть народа, волей-неволей, свое недовольство обращало
на нас. Вскоре после этого Антон Маргулис эмигрировал из СССР. Он сам сказал
мне тогда, что этот случай сыграл в его судьбе определенную роль. Он долгое
время находился на распутье, не зная, стоит ли ему уезжать. Ведь здесь у
него все было в порядке с карьерой. Но то, что он оказался вроде как-бы
виновным в отмене концерта, повлиял на его решение эмигрировать, став
последней каплей.
Следующая подобная отмена концерта произошла в МВТУ им. Баумана, но
здесь уже появились элементы провокации. Перед началом концерта к публике
вышли некие дружинники с красными повязками на рукавах, никому не известные
здесь, крепко сбитые люди, несколько старше студенческого возраста, и
объявили, что концерт не состоится, так как "Арсенал" запросил слишком
большие деньги. Это уже был удар под-дых. Ведь всем не объяснишь, что это
вранье, что мы играем бесплатно. Здесь "дружинники" убивали сразу двух
зайцев - отменяли концерт и позорили коллектив "Арсенала". Типичная
гитлеровская тактика, когда фашисты подожгли Рейхстаг, а свалили все на
коммунистов. После подобных случаев мы поняли, что находимся "под колпаком у
Мюллера" и решили на время прекратить попытки играть концерты. Нам
оставалось просто собираться и репетировать. Но здесь и с репетициями
возникла проблема. Руководитель джазовой студии Козырев и дирекция ДК
"Москворечье", напуганные скандальной популярностью "Арсенала" и вызывами на
допросы после концерта в Центре онкологии, попросили меня больше не
собираться с ансамблем в "Москворечьи". Ю.П.Козырев испугался за судьбу
созданной им студии и не скрывал этого. Мы оказались на улице. Но здесь нас
выручил Виталий Набережный, музыкант, прекрасный аранжировщик и тромбонист,
который был художественным руководителем большого оркестра при ДК ЗИЛ. Он
вошел в наше трудное положение и совершенно бескорыстно, рискуя своим
положением, предоставил нам для репетиций одно помещение, которое было под
его ведомством. Сам он имел роскошную репетиционную базу в ДК ЗИЛ,
богатейшей организации, закупавшей для своих нужд аппаратуру и инструменты,
обладавшей несколькими залами и классами. Помещение, которое досталось нам,
находилось в подвале общежития какого-то техникума, готовящего рабочих для
ЗИЛа. Здание общежития находилось в районе автозавода, в удивительно мрачном
уулу Москвы, меджу подъездными железнодорожными путями, складами и свалками.
В этом общежитии обитала типичная "лимита" со всеми вытекающими
последствиями, постоянными драками и пьянством, с детскими колясками в
коридорах, с выбрасыванем из окна четвертого этажа и т.п. Раз в неделю для
жильцов "общаги" в подвале, оборудованном под актовый зал, устраивались
дискотеки или просто танцы, на которых иногда и играл Виталий Набережный со
своим малым составом. Все остальное время подвал был не занят. Вот туда то
мы и перебрались со своими барабанами и колонками. Вход в подвал был
отдельный, с улицы, и у нас был свой ключ. Администрация "общаги" принимала
нас за ЗИЛовский коллектив и не беспокоила. Условия для подпольного
существования были просто идеальными. Подполье было
в буквальном смысле слова. При таянии снегов или
при сильном дожде подвал заливало, и тогда приходилось ждать, когда вода
уйдет в грунт, под паркет. Поэтому в помещении стояла вечно затхлая
атмосфера. Иногда во время репетиции мы видели, как вдалеке через зал
перебегали крысы. Когда после репетиции мы запирали все наше имущество в
небольшой чуланчик, отведенный нам Виталием Набережным, то располагали
инструменты и аппаратуру так, чтобы их не затопило, и чтобы, по возможности,
уберечь ее от крыс. Но, несмотря на все эти мелкие невзгоды, мы чувствовали
себя в этой "общаге" прекрасно. В моей памяти период сидения в том подвале с
конца 1974 до весны 1976 года связан с очень хорошими воспоминаниями. Мы
никуда не лезли, нас никто не трогал. Мы занимались только музыкой в свое
удовольствие. На наши репетиции мы приглашали самых близких друзей, которые
были слушателями, а репетиция тогда превращалась в концерт. Приходило много
музыкантов, причем не только из нашей сферы. Однажды, незадолго до своего
переезда на Запад к нам пришел Гидон Кремер с Таней Гринденко. У него
возникла тогда идея совместного концерта с рок-группой. Приходили
администраторы московских концертных площадок с надеждой организовать наше
выступление. Но все натыкалось на однозначный запрет.
Мой старый приятель еще со времен джазового подполья 50-х годов -
музыковед Аркадий Петров в 1974 году подвизался на Всесоюзном радио, пытаясь
протаскивать в эфир хоть какую-нибудь информацию о джазе. На улице Качалова
и посей день есть здание ГДРЗ - Государственного Дома по Радиовещанию и
Звукозаписи. Тогда это было место, куда просто так попасть было невозможно.
А возможность записаться в студии предоставлялась только официальным
государственным коллективам. Я до сих пор плохо представляю себе, как
Аркадию удалось "выбить" для нас, подпольщиков, студию на пару часов. Это
было настоящей партизанщиной. Тем не менее, это состоялось. Естественно,
время на настройку или на всякие там дубли не было. Надл было успеть
записать как можно больше вещей и сматываться, пока не застукало начальство.
Нам досталась огромная студия, где все гремело, как на вокзале. Никаких
отдельных помещений для барабанов и солистов, никаких наушников, все
"живьем", как на концерте. Записывалось все на обычном двухдорожечном
магнитофоне, без возможности наложения и сведения. Нам удалось зафиксировать
восемнадцать пьес самого первого репертуара "Арсенала". Конечно, и Аркадий и
я понимали, что ни на какой эфир это при советской власти не попадет, но,
тем не менее, Аркадий сдал пленку в музыкальную редакцию радио, сделав
предварительно копию, которая попала ко мне. И хорошо, потому что оригинал в
редакции на всякий случай размагнитили. А записали мы тогда основные арии и
сцены из рок-оперы "Jiesus Christ Superstar" и ряд других произведений из
репертуара групп "Chicago" и "Blood, Swet & Tears". Кроме того, туда
попали и мои первые опыты работы с русским языком - песня на слова
малоизвестного русского поэта 19-го века Константина Случевского "Учит день
меня", а также песня на слова московского литератора Асара Эппеля
"Хлеб, вода, небо".
В конце 1974 года произошло событие, которое окончательно отбросило нас
в область недозволенного, запретного искусства, в глухой андеграунд. Слухи о
нас каким-то образом дошли до сотрудников посольства США, занимавшихся
вопросами культуры и зорко следивших за всеми неформальными проявлениями во
всех областях советского искусства. Один из секретарей посольства - Мэл
Левитский - достал у кого-то мой домашний телефон и просто позвонил мне. На
русском языке с типичным американским акцентом он предложил ансамблю
"Арсенал" выступить в доме американского посла "Спасо Хаузе", что рядом со
старым Арбатом. Он сказал, что слышал о нашей концертной версии оперы "Jesus
Christ Superstar" и просил исполнить ее 24-го декабря, то есть в
католическое Рождество, в Доме Посла перед американскими и другими
иностранными дипломатами, а также перед членами их семей, которые в
Рождественские каникулы обычно приезжают в Москву к своим родным. Он сказал
также, что выступление будет записано на магнитофон и, если мы не возражаем,
будет передано по радиостанции "Голос Америки". Честно сказать, я не был
готов к такому повороту событий. Уж больно заманчивым и рискованным было
предложение. В то время уже были известны случаи, когда некоторые советские
граждане шли на открытый контакт с представителями иностранных посольств,
идя ва-банк, и надеясь на прикрытие со стороны дипломатов. Заканчивалось это
по-разному. Если советский гражданин уже был известен за рубежом через
прессу или эфир, то, во избежании скандала, его открыто не трогали, но
полностью перекрывали кислород по всем жизненным вопросам, как врагу народа.
Но если такой известности не было, его могли тихо убрать. Для этого
существовали простые методы, такие как, скажем, спровоцированная драка на
улице, затем пятнадцать суток за мелкое хулиганство, затем еще одна
провокация в камере, затем мелкий срок или психушка, а далее - по
обстоятельствам, иногда надолго. Начиная с осени 1974 года я опасался именно
таких провокаций и нередко, когда ко мне на улице подходил какой-нибудь
пьяный, я уходил в сторону, видя в нем подставное лицо. Возможно это было
мнительностью, но тогда ею страдали многие инакомыслящие интеллигенты,
затравленные и не имевшие никакой перспективы в жизни, тем более, что
прецедентов такого рода было немало. Открыто и, я бы сказал, отчаянно вели
себя лишь профессиональные диссиденты, борцы за права человека, связанные с
международными правозащитными организациями, люди, сознательно обрекавшие
себя на сидение в лагерях, тюрьмах и психушках. Для них это было методом
получить огласку. Они имели широкую известность и поддержку за рубежом,
некоторые погибали безымянно, многие выжили и имена их не забыты. Это Петр
Якир, Ольга Богораз, Вадим Делане, Петр Григоренко, Анатолий Щаранский,
Владимир Буковский, Сергей Ковалев и многие, многие другие...
Мне надо было давать ответ на предложение Мэла Левитского, а я все не
мог решиться и взвешивал, что лучше, получить скандальную международную
известность и окончательно закрыть себе путь в официальную советскую
эстрадно-филармоническую сферу, или продолжать сидеть в подвале, с
популярностью в андеграунде и с надеждой на чудо. Прежде всего, не желая
взваливать на себя ответственность за чужие судьбы, я на ближайшей репетиции
посоветовался с музыкантами "Арсенала". Они, естественно, все захотели
выступить в Спасо Хаузе. Далее все происходило как по нотам. В день концерта
нам подогнали микроавтобус к "общаге", мы погрузили наш убогий скарб и
поехали, даже не задумавшись, что скоро попадем на территорию Соединенных
Штатов Америки. В Доме Посла, в зале приемов была специально построена
небольшая сцена, стояла роскошная рождественская елка. Нас встретил
обслуживающий персонал посольства. Вскоре предложили перекусить, появился
местный повар-итальянец и принес на подносе пиццу, которой никто из нас до
той поры не пробовал. Запивали мы ее кока-колой, о которой знали лишь
по-наслышке, и все только нехорошее, из средств советской пропаганды.
Кока-кола считалась в СССР вредным напитком, была даже такая пародийная,
запугивающая песенка на мотив буги-вуги "Не ходите, дети, в школу, пейте,
дети, кока-колу !" При установке аппаратуры нам предложили добавить к нашим
самопалам настоящие, фирменные колонки и микрофоны со стойками. В общем,
настроение было праздничным, даже как-то не верилось, что все это происходит
на яву.
И вот наступил вечер, гости съехались, начался прием. В переднем холле
собралась западная светская публика и беседовала, стоя группами и толпясь у
стоек буфета. Между гостями сновали официанты с подносами, разнося пиццу и
бутербродики. Когда вводная часть приема закончилась, публику, среди которой
было, между прочим, немало американской молодежи, приехавшей навестить своих
родителей в Рождество, пригласили в зал со сценой. На полу там был расстелен
громадный толстый ковер, и всем предложили просто сесть на пол, что и
произошло. Все это создало удивительно домашнюю, совсем не официальную
обстановку перед концертом и несколько пом
...Закладка в соц.сетях
