Жанр: Драма
Путь в один конец
...беспокоится. Между нами
говоря, если бы я вздумал смыться, всю ответственность возложили бы на него. По
крайней мере я так полагал.
Он обернулся ко мне, но его взгляд блуждал где-то далеко. Он стоял в полосатой
пижаме, с всклокоченными волосами и походил на ювелира под прицелом грабителя.
- Так я пройдусь немного.
Он промямлил: "Да-да, хорошо..." И вдруг кинулся к дорожной карте, разложенной
на мини-баре.
- По какому маршруту мы двинемся завтра?
Меня несколько утешило, что он все еще помнит о моей долине, несмотря на все
потухшие и проснувшиеся вулканы, и я упер палец в то место Высокого Атласа, где
ничего не было написано. Казалось даже странным, что приходилось делать какое-то
усилие, чтобы напомнить себе, что Иргиз - всего лишь плод моего воображения.
- А как мы туда попадем?
Поскольку я молчал, он видоизменил вопрос, желая уточнить, каким видом
транспорта я воспользовался, когда покидал родные места. Я ответил, что
отправился на осле и потратил недели три на путь до города; это показалось мне
одновременно вполне вероятным и совершенно не поддающимся проверке. Он печально
поглядел на меня, представив себе, сколько тягот я перенес, чтобы в конце концов
оказаться ни с чем, и на губах его появилось какое-то подобие улыбки, потому что
чужое горе, когда страдаешь сам, хоть немного, а утешает. Он хлопнул меня по
спине, чтобы подбодрить, и его голос вдруг зазвенел и обрел решительность:
- Так. Отъезд в восемь часов! Пожалуй, я возьму напрокат в агентстве Герца джип,
вездеход или "лендровер", идет? Интересно, какую машину мы можем себе позволить?
Я посоветовал ему модель с откидными столиками, чтобы можно было писать по пути,
он положил руку мне на плечо и взглядом поблагодарил меня. Я вышел, а он снова
бросился к телефону. Но перед тем как снять трубку, посоветовал мне далеко не
уходить и быть повнимательней. Может, для человека, у которого были родители,
такие слова - дело скучное и житейское, но я-то их слышал впервые.
Я вышел к бассейну глотнуть свежего воздуха. Сперва мне там понравилось,
поскольку все было хорошо прибрано на ночь: стулья в углу поставлены друг на
дружку, купальные матрасы сложены горкой; затем я разглядел несколько влюбленных
парочек под деревьями и ретировался в холл. Там я сел и стал изучать рекламные
проспекты о Марокко, их была целая куча, но сперва ничего не удавалось
запомнить. Местный колорит, народные костюмы, жилища, страна контрастов - все
это не для меня: я-то приехал не на экскурсию. Я не узнавал Иргиз ни на одной из
панорамных фотографий туристических прогулок; укрытая от глаз долина,
придуманная мной, смущала и угнетала меня тем больше, чем меньше я понимал, куда
ее пристроить: к вечным снегам или в пески пустыни, средь раскаленных камней или
в прохладе оазиса. Она отступала, как мираж на горизонте. Я отпихнул от себя
каталоги и вышел.
Перед гостиницей служители из камеры хранения о чем-то с жаром болтали, но когда
я проходил мимо, стали говорить тише, поглядывая на меня с явной
подозрительностью: я в своем костюмчике, от которого так и разило Францией, был
из другого мира, турист и не более того.
От отеля к городу тянулось длинное прямое шоссе с ветхим бетоном разделительной
полосы, осыпавшимся кучками гальки, проросшими пожухлой травой. Я долго шел по
нему, заложив руки за спину. Меня обгоняли микроавтобусы, отправлявшиеся в
Медину на ужин. Я знал, что "медина" означает "центр города", что рынок здесь
называют "сук", а еще, что ислам запрещает пиво и свиную колбасу. Впрочем, есть
пока не хотелось - просто идти куда-нибудь, вот и все.
Улочки на моем пути становились все оживленнее, с распахнутыми окнами в каждом
доме, из которых звучала музыка, с цветными лампочками на ветвях деревьев и
собратьями по бывшему моему ремеслу, продававшими на тротуаре приемники, ковры,
майки, бижутерию и сувениры. Клиенты из автобусов вяло торговались, жуя
пропитанные жиром пирожные и печенье. Поскольку мне нечего было продать, я ни
для кого как бы и не существовал.
Меня охватила тоска, ощущение полного одиночества среди всех этих людей,
говоривших на другом французском, без моего марсельского акцента. Впервые в
жизни я почувствовал себя иммигрантом. И чтобы не скиснуть окончательно, я стал
представлять себе, как одинок настоящий араб, когда очутится во Франции,
особенно ежели в обход закона. Мне-то не Бог весть как, но повезло: у меня есть
гуманитарный атташе, мой телохранитель с королевской охранной грамотой, чтобы
никто ко мне не цеплялся. Довольно-таки славный парень, не забывавший обо мне,
несмотря на собственные проблемы, помнивший, что нужно снять номер в отеле,
взять напрокат машину, и притом не требовавший от меня ничего, кроме лоскута
моей собственной мечты, чтобы не чувствовать себя совсем покинутым. Одновременно
я походил на того потерявшего память типа из многосерийного фильма: я бродил по
родным местам, не припоминая ничего, а при всем том в глубине души ощущая какоето
волнение. А встречные прохожие толкали меня, не замечая, потому что для них я
был только частью пейзажа. О таком можно написать в романе, знатный вышел бы
кусок. В конце концов, Жан-Пьер послал меня на рынок для того, чтобы я принес
ему свои впечатления, описания, в которых не было бы фальши, местные запахи,
колорит, а кроме того - внутренние переживания, так сказать, состояния души.
Я запихнул в свою память две-три приметные местные черточки, запахи из харчевен,
цвет домов, высоту деревьев и марки автомашин. И направился назад, весь
поглощенный приобретенными знаниями, все по тому же прямому как стрела шоссе.
Перед отелем стояли два магазинчика, где продавалось все то же, что и в городе,
но с расчетом на более тугие кошельки. Как раз подъехал автобус с грязными
стеклами, измотанными пассажирами, чемоданами в багажнике, которые нужно
разнести по номерам, и всякими проблемами, неизбежными при каждом прибытии. По
виду что-то вроде экспресс-тура "Весь Маг-риб за неделю", потому что каждый
хотел заполучить сувениры перед тем, как отправиться спать, и все галдели, что
завтра утром лавочки окажутся закрытыми. Девица-гид обещала им, что нет, но ее
никто не слушал. К тому же они все поголовно желали пойти в тот магазинчик, что
справа, поскольку там сумки "Виттон" продаются дешевле и притом со скидкой;
напрасно сопровождающая девица твердила, что, поскольку они на попечении фирмы
"Марокко-тур", им продадут за ту же цену в левой лавчонке, - они все бросились в
правую, чтобы обделать свои делишки в обход "Марокко-тур", где, понятно, только
и норовят погреть руки за их счет.
Тут прибыл автобус другой фирмы - "Оазис-трэвел", у которой был контракт с
правым магазином; люди из "Оазиса" стали исходить пеной, решив, что те, первые,
расхватают их сумки. Их гид вступил в переговоры с девицей от "Марокко",
пытавшейся вытурить своих подопечных из магазина направо, божась, что в другом
такие же сумки за такую же цену, но те не желали ничего знать и кричали, что они
- свободные люди, протряслись на собственных задницах добрых шесть сотен
километров, а потому и не подумают слушаться чьих бы то ни было приказов, а что
до этих из "Оазиса", так они могут и подождать своей очереди.
Видя, что девица-гид начинает психовать, они образовали две группы
сопротивления: первая вопила нечленораздельное "Гы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!", а вторая
скандировала, словно на демонстрации: "Ги-да до-лой! Ги-да до-лой!" И тут у нее
вовсе сдали нервишки, она как заорет:
- Да имела я вас всех с прибором!
Надо же! Я тотчас сказал самому себе: вот была бы хорошая женушка для Жан-Пьера.
Лет двадцати на вид, в джинсах с латками на довольно круглом и приятном на
взгляд заду, в тенниске от "Марокко-тур", откуда выглядывал пляжный лифчик того
же цвета, грудки ничего себе, волосы кое-как обрезаны, грязные от пота и пыли,
скорее всего натурального льняного цвета (впрочем, под неоновыми огнями все
естественное выглядит поддельным), солнечные очки торчат в волосах прямо на
макушке.
- Эй вы, банда извращенцев, покупайте где угодно ваши дерьмовые шмотки и
уматывайте восвояси! Мне обрыдли ваши морды, вы все равно не видите ничего
красивого, сколько ни старайся, а только пялитесь, как бараны, осиновые поленья,
тыквы огородные! И с вашим занюханным автобусом разбирайтесь сами, а с меня
довольно!
И она бросилась в отель под радостные восклицания туристов из "Оазис-трэвел",
довольных, что людей из "Марокко-тур" так приложили, и щелкавших фотоаппаратами,
целясь в ошарашенные физиономии соперников (на память об Агадире, будет о чем
порассказать!), в то время как женщины из "Марокко" орали, требуя
уполномоченного от компании, какой-то тугоухий тип все еще продолжал
скандировать: "Гида до-лой!" - а кое-кто под шумок умыкал целые упаковки сумок
"Виттон" по полтора десятка штук в каждой.
Девицу-гида я обнаружил в гостиничном баре с белеными стенами, расписанном "под
минарет", с гигантскими опахалами и плетеными табуретами. Она заказала виски и,
усевшись бочком на табурет, уперев локти в стойку, одним глотком опорожнила
стакан. Я подсел рядом и велел гарсону повторить для нее виски и налить мне
кока-колы. Она ничего не сказала, даже не повернула головы. Ладонями она
зажимала уши, чтобы не слышать постороннего шума, у нее был длинный, чуть
вздернутый носик, крутой лоб и тонкие губы. Не слишком обходительна, за это
можно ручаться, но свое дело знает круто. О моем существовании она заподозрила,
когда перед ней появился полный стакан, а я сказал бармену, что это мое виски.
Она отодвинула виски в мою сторону, но я прибавил, что меня плохо поняли: виски
ей, а плачу я - вот что я имел в виду. А затем я стал шарить в карманах и
обнаружил, что не имею при себе ни монеты. Она понаблюдала за моими
телодвижениями и посоветовала оставить попытки выучить французский.
- Барака Алла фик! - с этими словами она подняла стакан. - Тех чурбанов я
послала, так что же мне теперь делать?
Она спрашивала это у змеи, обвившейся вокруг пальмы, вытатуированной на ее
предплечье. Потом заплатила за два виски, мою кока-колу и ушла.
Я нагнал ее в холле, чтобы узнать, свободна ли она. И снова я выразился так, что
меня не поняли: она презрительно оглядела меня с ног до головы и спросила,
неужто я мог принять ее за шлюху. А, значит, нет? Тогда чао! Я был задет и
уточнил:
- Да я не о том.
- Ну и отстань.
- Я, конечно, люблю девушек, но это вовсе не причина, чтобы из меня вить
веревки. И потом я - не от фирмы "Марокко". - Вот что я ей сказал, крепко взяв
ее за локти и развернув лицом к себе. И уточнил, что мой друг и я, мы нуждаемся
в гиде, притом мы отнюдь не бараны, сумки "Виттон" нас не интересуют вовсе, мы -
путешествующие писатели, направляемся в сторону Высокого Атласа, имеем средства
оплатить машину и персонального проводника, я выбрал ее, так каков ее тариф?
Конечно, если она не предпочитает вернуться к толпе, которая не прочь ее
линчевать. И вправду шум за дверьми нарастал: только что в холл принесли двух
сильно помятых женщин, по всей видимости, подравшихся во время перепалки между
автобусами, и управляющий отеля уже спешил туда выяснять, что стряслось.
- У тебя какой номер? - спросила девица.
Я не смог вспомнить и спросил у дежурного; тот поглядел в книгу записей и
положил передо мной ключ. Она тотчас зажала его в кулачок и направилась к лифту.
Ее наглость меня несколько обескуражила, но я послушно потопал следом. Дверь
лифта захлопнулась за нами как раз тогда, когда раздались чьи-то разъяренные
голоса, вопрошавшие, куда подевалась гид фирмы "Марокко-тур".
Пока лифт поднимался, мы стояли неподвижно и смотрели в разные стороны. На пятом
этаже она осведомилась, не стеснит ли меня, если я дам ей приют на ночь. Я
ответил, что нет. На это она заметила, что в таком случае я мог бы выказать
больше энтузиазма.
Телефон зазвонил, едва я переступил порог своей комнаты. Управляющий гостиницы
желал поговорить с гидом. Я сообщил ему, что это невозможно: девушка
реквизирована представителем французского правительства для выполнения
официальной миссии; все детали будут ему сообщены утром господином Шнейдером,
гуманитарным атташе, у которого на руках охранная грамота самого короля Хусейна,
а теперь совсем не время нас беспокоить. Я бросил трубку, не дослушав его, и
подобное нахальство меня самого удивило. Потрясающе, как это быстро приходит -
уверенность в себе. Стоит только получить хоть немного власти.
- Хусейн, господин литератор, это в Иордании. А здешнего короля зовут Хасан. Тем
не менее спасибо.
Ее голос был мягок, она чуть насмешливо тянула слова. Когда она начала
стаскивать с себя тенниску, я сказал, что это необязательно, потому что у меня
есть своя гордость. Я вполне мог оставить ее здесь, не затаскивая в кровать, и к
тому же я уже предупреждал, что отнюдь не считаю ее потаскухой. Она снова
натянула тенниску, и я опять, похоже, попал впросак. "Да нет, все в порядке", -
пробормотал я. Уж в который раз я, наверное, не так выразился. Она ответила
довольно резко, что ей начхать на собственное тело, она никогда ничего не
чувствует, так что я могу им располагать, если мне хочется попытать удачи, ведь
все парни немного сдвинуты на женщинах, которые не получают удовольствия, и
лезут из кожи, словно боятся упустить большой куш. Как можно достойнее я
отвечал, что прежде всего я обручен, даже если... впрочем, в конце концов, это
мои проблемы... и потом, не моя вина, что она такая, а говорить со мной можно бы
и в другом тоне. Она извинилась и сослалась на то, что слишком вздрючена. Я
заметил, что нервы есть и у меня. Тут она снова стянула свою майку со словами,
что по меньшей мере это нас успокоит, а с таким доводом согласился и я.
Когда ее бордовые джинсы и все прочее спустились к щиколоткам, я подумал: если
она не любит заниматься любовью, то только зря портит такой стоящий товар. Она
красовалась на паласе нагишом, а я старался открыть мини-бар, чтобы малость
взбодриться. Наконец, воспользовавшись связкой ключей как фомкой, я успешно
взломал дверцу и начал приготовлять коктейль собственного изобретения. Лежа
поперек кровати с сигаретой в зубах, она наблюдала, как я смешиваю напитки из
миниатюрных бутылочек. Обратив мое внимание на то, что обычный способ
использовать ключ - вставить его в замочную скважину, она затем не без надежды в
голосе спросила, не страдаю ли я случайно бессилием. Я же был просто слишком
заморочен историями с Жан-Полем и Иргизом. И к тому же, ежели я сначала займусь
любовью с этой девчонкой, мне, как я себе представлял, потом будет легче ей все
объяснить.
Когда я разделся и перевернул ее к себе спиной, она забормотала, что нет, так не
надо, мы же еще не слишком знаем друг друга, а я отвечал, что именно поэтому я и
желаю явить к ней уважение как к незамужней девушке. Но тут мне стукнуло в
голову, что она-то не цыганка, и я плюхнулся ей на живот, и видел ее глаза, и
это было тоже хорошо, несмотря на то что она вежливенько поглядывала на меня,
ожидая, пока я уймусь. Надо сказать, чувствуешь себя при этом довольно странно.
Я уж пускался во все тяжкие, елозил, как мог, перемежал нежности с грубостью, но
можно было бы подумать, что я мою ее машину, а она терпеливо пережидает,
посматривая на меня через лобовое стекло.
- Если вам угодно, я могу и прекратить.
- Ничего, это меня не беспокоит.
- А меня вот как раз напротив.
- Ну, если мы будем продолжать хамить, то не стоило и начинать.
- Но начал-то не я первый или как?
- А что за книжку вы пишете?
Мне захотелось выказать свое мужское превосходство классным уколом шпаги. Она же
лишь хмыкнула, что это не ответ. Тогда я сказал ей, что это разные истории о
жизни человека. Это ее немножко смутило, и я смог без помех заняться собственным
удовольствием, думая о Лиле: она-то вкладывала столько жара в это занятие, что
теперь у меня даже выступили слезы и закапали на грудь блондинки.
- Ты что, плачешь или это пот?
Я не ответил. Проглотил свои дурацкие слезы о потерянном прошлом, которое, пусть
теперь я изо всех сил и стараюсь о нем забыть, все же принесло мне немало
счастья. В некотором смысле я был доволен, что топлю Лилу в теле этой совершенно
бесчувственной девицы. Такова плата за то, что меня предали. Я спрашивал себя:
неужели мне по гроб жизни суждено остаться таким сентиментальным? Но тут моя
красавица вскрикнула: дело в том, что, перепихиваясь с ней, я затолкал ее к
самому изголовью, и она стукнулась головой о стену. Оттуда раздался голос
сонного соседа-постояльца: "Войдите!"
Тут мы оба разом зашлись от хохота, и сам не пойму, что дальше произошло: может
быть, что-то там у нее в нутре содрогнулось или сдвинулось, но голову могу
прозакладывать - мы оба разом вознеслись на небеса. Обхватив друг дружку за
бока, мы катались по простыням, обоим стало как-то сладко не по себе, было
трудно дышать, но главное - все перегородки между нами обрушились, и мы
посмотрели друг на друга, как старые приятели. Получилось даже лучше, чем когда
просто любишь, и совершенно по-новому: два чужака, двое отверженных, на которых
всем наплевать, обрели друг друга, и я был горд, что смогу увезти ее в Иргиз.
- Поганец, - улыбнулась она. - Это какое-то жульничество.
Я прошептал, что меня зовут Азиз, чтобы не упустить минуты моего скромного
триумфа. Она расщедрилась, заметив, что так даже неплохо, и я по чести должен
был бы принять ее слова за комплимент, а потому тотчас сказал "спасибо" и что в
следующий раз будет еще лучше. Ну нет, следующего раза не случится (это уже она
сказала), таков ее принцип: единственный способ иметь нормальные отношения с
мужчинами - тотчас ложиться с ними в постель. Так они получают, что им нужно, и
можно перейти к другим делам, например к разговору. Меня задело за живое, но я
не показал виду. Наверняка она - девушка с высшим образованием. О чем я и
осведомился. Ну да, она дипломированный специалист по массе таких вещей, о
которых я даже не знал, как они называются. Имело смысл переменить тему.
- Почему ты наколола себе дерево?
Она едко обронила, что это меня не касается, мол, дела семейные. Настаивать я не
стал. Идя за ней в ванную, я спросил, как ее зовут.
- Валери.
Куда ни шло. Даже лучше, нормальнее, чем Клементина.
- Валери, а дальше?
- Д'Армере.
- Валери, мне надо с тобой поговорить.
Дальше мы замолчали. Она смотрела на меня, опершись на раковину. Поскольку я все
не решался, она выпроводила меня из ванной, и я отправился пить мой фирменный
коктейль, который на вкус оказался еще хуже, чем американская бурда из кафе
"Маршелли". Через дверь она резко спросила:
- Как там твое давешнее предложение?.. Что-то серьезное или только предлог
покататься на мне верхом?
Я прокричал ей, что она действительно тронутая и что в жизни приходится
заниматься не одной только любовью. Она открыла мне дверь, буркнула, что я
милашка, и я плюхнулся вместе с ней в ванну.
- Тебе известны работы Конрада Лоренца о гусях? Конечно, я усек, что дело здесь
вовсе не в гусиной печенке, но на всякий случай промямлил что-то
невразумительное.
- Я пишу диссер по социологии. О групповой агрессивности. Работа гида позволяет
платить за курс и подбрасывает материал. И потом, ежу понятно: коли хочешь
зацепиться в Марокко, выбор профессий совсем невелик. Пены прибавить?
- Угу. А почему не вернешься во Францию?
- Я отсюда родом. Впрочем, не о том речь. К тому же у меня нет выбора. Но все
путем, не бери в голову, с моими гусями я совсем неплохо устроилась. Обычно я
никогда не даю промашки. Так что сегодняшний случай - это что-то новенькое.
Я кивнул. Для меня тоже в новинку прохлаждаться вдвоем в мыльной пене после
постельной баталии и вот так дружески болтать. По-своему совсем неплохо. Я не
позволял себе ее приласкать, чтобы чего-нибудь не испортить. Уперев голову мне в
грудь, так что мой нос оказался в ее шевелюре, рассеянно закручивая кончиком
пальца волоски у меня на лодыжке, она выслушала всю мою повесть: похищение из
горящей машины, Вал-лон-Флери, арест в кафе "Маршелли", изгнание из страны,
оказавшееся на руку "Пари-матч", жена гуманитарного атташе, требующая развода. А
закончил я собственной легендой, придуманной в самолете. За все время она не
произнесла ни слова. Я трижды замолкал, проверяя, не спит ли, но каждый раз меня
дергали за волосок, чтобы продолжал.
В конце моей исповеди я с комом у горла спросил, согласна ли она сыграть роль в
моей комедии с Жан-Пьером. Ответила не сразу. Что-то чертила большим пальцем
ноги на запотевших кафельных плитках. Попросила в точности повторить то описание
Иргиза, что пришло мне на язык в самолетном кресле компании "Эр Франс".
Я закрыл глаза, чтобы припомнить точные слова: о долине, пещере, освещенной
отблесками горных ледников, волшебном источнике и новой автостраде, угрожающей
нарушить сокровенную тайну жизни сероликих людей, уберегавших свои
доисторические нравы и обычаи от нынешней цивилизации.
- Я устрою тебе нечто похожее в горном массиве М'Тун. Мы сунем ему под нос
местечко, где в равных долях будут и кусочек пустыни, и клочок оазиса, и горные
ледники. Тебе подойдет?
Я сказал, что да.
- А когда мы доберемся до Айяши и поднимемся на половину его высоты, ты скажешь,
что мы опоздали, по-видимому, горная лавина погребла под камнями Иргиз, и я
привезу вас обратно. Как ты думаешь, он проглотит такую байку?
Я ответил, что он сам ни о чем другом и не помышляет, особенно из-за своей
Лотарингии. До утренней зари мы обсуждали все подробности будущего спектакля,
подбавляя в ванну горячей воды, а потом отправились часок вздремнуть. Я
чувствовал, что как раз вовремя попался на ее пути: чувство мести заставит ее
повести моего бедолагу в несуществующий заповедный край, чтобы хоть немного
отдохнуть от гусей, привычных рекламированных маршрутов, обязательных красот,
безделушек и воспоминаний по сниженным ценам. Мы лежали голышом, прижавшись друг
к другу под прохладными простынями, и у меня не появлялось никаких желаний; то,
что я испытывал, походило на какую-то нежную доверчивость, и я решил, что, может
быть, вот-вот влюблюсь по второму разу.
- Знаешь, Валери... - Что?
Я уткнулся носом в ложбинку ее плеча, и запах ее тела вытеснил все мысли.
- Так.
Она тихонько прижала к себе мою ладонь:
- Не забивай себе голову. Спи.
Без десяти восемь я нашел моего атташе в холле. По его лицу было видно, что он
провел ночь без сна; для путешествия он напялил на себя костюм геолога: высокие
башмаки и бежевую хлопчатобумажную курточку с короткими рукавами, белый
легионерский шарф и бейсбольную каскетку. Он достал себе радиотелефон и, сжимая
его в руке, нервно мерил шагами холл.
Завидев меня, он бросился навстречу, волоча за рукав детину боксерского вида в
джелабе, и представил его как Омара, специалиста по Атласу, согласившегося
отвезти нас туда в своем джипе. Я отвел Жан-Пьера в сторонку и прошептал ему,
что этого не следовало делать. Так как он не мог взять в толк, почему я
заупрямился, пришлось объяснить ему, что Омар - из народности разауи, искони
слывших заклятыми врагами сероликих людей из Иргиза. Довод попал в цель. ЖанПьер
отправился улаживать вопрос с боксером, и тот, получив отступного, ушел,
довольный удачным дельцем.
Тут я сообщил Жан-Пьеру, что отыскал для нас идеального шофера: девушку из
почтенного бордоского семейства, с фамилией, начинающейся на "де" (в общем, если
говорить точно, не совсем на "де": на "д" с закорючкой вверху). Я убеждал его,
что они быстро найдут общий язык, тем более что эта особа знает Атласские горы
назубок и даже слышала о существовании сероликих людей, хотя, впрочем, не смогла
бы сама отыскать тропы в заповедную долину. Он оставался все таким же мрачным, и
я под конец счел нужным весело добавить, что нам достаточно лишь в нужный момент
завязать ей глаза. Он поинтересовался, где она сейчас, и я ответил, что на
пляже. Тогда он вдруг забубнил, что телефонный номер занят. Я растерянно
уставился на него, и он, сложив телефонную антенну, пояснил: слышны только
гудки, а значит, он израсходовал всю ленту Клементининого автоответчика и теперь
до него не доходит даже голос бывшей жены, просящий передать сообщение после
звукового сигнала. Хуже для него не придумаешь теперь между ними все кончено -
дальше тишина. Мне осталось просто прошептать:
- Но я-то здесь.
Он поглядел на меня странно внимательным взглядом, словно пытался уяснить, какую
роль я играю в его сложных семейных отношениях, а затем снова вытянул антенну и
сказал:
- Я люблю ее.
Да, как видно, ночь не поправила его дела, подумал я, а значит, самое время
шевелиться. И потащил его на террасу. Он покорно плелся, еле удерживая в
повисших руках телефон с волочащейся по полу антенной, словно человек,
прогуливающий по улицам поводок своего недавно умершего пса. Их встречу я
устроил под солнечным тентом, после завтрака, чтобы он мог увидеть ее в
купальном костюмчике, служившем, по моему разумению, самым весомым доводом в
пользу Валери; другой ее довод - обещание блеснуть изысканной добропорядочной
манерой выражаться, принятой в лучших семьях Бордо - не внушал мне особого
доверия.
- Мадемуазель Валери д'Армере, - представил я ее. - А это господин Жан-Пьер
Шнейдер, мой атташе по гуманитарным вопросам.
- Как поживаете? - спросила Валери, протянув ему руку. В эти слова она чуток
переложила рахат-лукума, но мы так и договаривались, так что пока роль удавалась
ей.
Жан-Пьер несколько растерянно глянул на меня, потом переложил телефон в левую
руку, чтобы протянуть правую девице.
- У вас есть на примете подходящий автомобиль? - спросил он.
- Могу вам предложить настоящий корабль пустыни, модель разработана для гонок
Париж - Дакар. Восемь ведущих полуосей, триста пятьдесят лошадиных сил, три
тысячи пятьсот километров автономного пробега; кондиционированный воздух, душ,
туалет, кухонный блок. Ни дюны, ни солевые болота, ни снег, ни песок не способны
его остановить, а вы сидите как дома, в клубном кресле перед экраном телевизора.
- Наши претензии скромнее
...Закладка в соц.сетях
