Жанр: Драма
Путь в один конец
...любовью прямо в воде, под учебной скалой альпинистов, откуда ныряли бледнокожие
студенты, и их вопли и смех заглушали нашу возню. Потом мы сидели на терраске
кафе "У Франсиса", спокойно попивали коктейль и любовались закатом над бухтой,
как вдруг Лила собрала свои тяжелые волосы, скрутила в жгут и, энергично
отжимая, сказала:
- Ну вот.
Таким тоном, что я удивился. Как будто объявляла о чем-то неотвратимом. Поначалу
я решил, что это относится к погоде: в самом деле, над виадуком собирались тучи,
и мне на руку уже капнула капля. Я сказал, что на будущей неделе будет теплее.
Но она сказала "нет" еще более значительным тоном. Тогда я понял. Последнее
паломничество к Святым Мариям они с Ражко совершили вместе, и теперь дело было
только за тем, чтобы собрать Лиле приданое, а ее братья вот-вот должны были
провернуть крупное дело: перепродать жилищному управлению партию в тысячу
бронированных дверей, которые были украдены в декабре. С одной стороны, все это
причиняло мне боль, с другой - я уважал Ражко. Прекрасный механик, это он научил
меня справляться с сигнализацией на магнитолах и с секретным кодом. Можно
сказать, Лиле повезло с женихом. Я знал, что она впустила его через парадный
вход, но не ревновал. Я готов был удовольствоваться задним, только бы меня не
отлучили вовсе. В конце концов, любовь "не в том, чтобы смотреть друг другу в
глаза, а в том, чтобы вместе смотреть в одну сторону", как было сказано в
диктанте из Сент-Экзюпери, который я когда-то написал всего с тремя ошибками.
- Значит, - сказал я, - твои братья продали двери. Она пожала точеными плечами;
может, сегодня я в последний раз обнимал их в воде.
- Этого надо было ожидать, - сказала она.
- Но мы все равно будем встречаться, - проговорил я сдавленным голосом.
- Нет. Ражко узнал про нас с тобой. Он не отказывается жениться на мне, но я
поклялась, что между нами все кончено и ты для меня больше не существуешь.
Ну, раз так... Я проводил ее до станции. И наш роман оборвался на залитой
солнцем платформе: вокруг счастливые парочки в мокрых купальниках, с блестящей
от морской соли кожей. Она поднялась в вагон, а я глядел на ее облепленные юбкой
бедра и не мог представить себе, что через десять лет она станет как мать,
наберет те же сто десять килограммов - наследственность беспощадна. Мы могли бы
полнеть вместе, так нет же - я так и останусь тощим. Однако на самом донышке
души во мне тлела смутная надежда и не давала совсем отчаяться. Предчувствие
никогда не обманывало меня, и хоть я не умею читать по руке, как Лила, которая
все говорила, что, судя по линиям, я веду двойную жизнь, а меня, при моей
верности, это бесило, - но если почему-то несчастье не вызывает у меня бурю
переживаний, на то оказывается причина.
Когда за десять дней до свадьбы во время ночной вылазки на склад "мерседесов"
Ражко нарвался на охранника и был убит, я возблагодарил Святых Марий, Пресвятую
Богородицу, Аллаха и "Марсель-Олимп" - всех богов нашего града Марселя. Во мне
говорила не злоба, а любовь: я ведь давно молился, чтобы Лила овдовела да
поскорее, лока не успела слишком раздобреть. Весь Валлон-Флери знал, что Ражко
потребовал у Лилы залог супружеской любви и получил его, выходило, что теперь
она обесчещена, и мне это было на руку. Я пошел к старшему брату Лилы Матео
предложить себя взамен Ражко. В уплату за невесту готов был отдать дюжину
лазерных "Пионеров" и сорок "бозов". Лучшего претендента на товар б/у было не
найти. Состоялся совет старейшин, и дело было решено в мою пользу с перевесом в
два голоса; оба они принадлежали старому Вазилю: из уважения к возрасту его
голос считался за два, хоть он уже не помнил, как его звать. Матео скрепя сердце
был вынужден согласиться. Чудные они иногда, эти мануш: предпочитают оставить
девушку на всю жизнь обесчещенной, незамужней и пятнающей честь семьи, чем
уступить ее со скидкой гаджо, который покроет позор и заберет ее из дома.
Сама Лила не прыгала от восторга, когда узнала, что я добился своего. Она
печально улыбнулась и сказала:
- Рано радоваться, Азиз.
Я подумал, что она просто хотела несколько осадить меня: как-никак, она еще
носила траур. И только через месяц, когда пришел день помолвки и оборвалась моя
первая жизнь, понял, что она имела в виду.
Я выбрал кафе "Маршелли", расположенное на границе нашего квартала, на мосту
через железную дорогу. Там обычно велись все переговоры по поводу наркотиков -
на своей территории мы этим не занимаемся. Принципиально. Наша коммерция
стимулирует производство: чем больше машин украдено, тем больше будет продано,
героин - дело другое, это прямой вред потребителю, не говоря уж о первоначальных
затратах на первую, бесплатную, дозу, чтобы только посадить на иглу. Лично я
торговцев травкой беру на таран своим фургончиком. А когда рискую схлопотать
крупные неприятности, перекрашиваю его.
Так вот, я выбрал для банкета в честь помолвки "Маршелли", потому что там
настоящие скатерти на столах, приличное меню и можно украсить зал, к тому же это
почти заграница, чем не свадебное путешествие.
Я пригласил стодвадцатикилограммовую мамашу невесты, которую домашние принесли
вчетвером в плетеном кресле; дюжину братьев с женами, кучу дядюшек, и все они
затарахтели на своем языке, синти. Я не понимал ни слова, у Мамиты, царствие ей
небесное, если что, говорили на кэлде-рары, а вообще разные кланы общались между
собой только по-французски. Обстановка была несколько напряженной, к моей
досаде, потому что я постарался, как мог. В смысле убранства получилось неплохо,
а что касается остального, я не успел ничего оценить - нагрянула полиция.
Пиньоль был в отпуске, и некому было меня предупредить. Ворвались четверо с
пистолетами - и давай шуровать: руки вверх, лицом к стене! А мы как раз подняли
рюмки, и первым нашим побуждением, понятно, было пригласить их выпить с нами. Но
нас не поняли, схватили, скрутили, учинили форменный цыганский погром - не
говорю "арабский", потому что арабов, кроме меня, не было. Я спросил, что мы
такого сделали, мне ответили: "Заткнись!" Не иначе как они хотели выслужиться
перед временным начальством - Пинь-оля замещала какая-то тетка. Устроили
"примерную" облаву, а поскольку в машине было только одно свободное место,
забрали одного человека - меня. Видно, рассудили, что одним этническим
конфликтом станет меньше. И не ошиблись.
Цыгане и не подумали за меня заступаться. Матео даже влепил пощечину Лиле, когда
она заголосила: "Азиз!" Мар-шелли, хозяин кафе, как ни в чем не бывало протирал
стаканчик - дескать, все в порядке, дело обычное. Когда меня выводили, я успел
услышать, одновременно с дверным колокольчиком, его вежливое: "До свидания,
господа". Думаю, что гости умяли угощение - за все уплачено, не пропадать же.
Лила еще пробежала метров двести за полицейской "Рено-19", держа в руках белые
туфли и оглашая округу отборной руганью - чем-чем, а голосом ее Бог не обидел, и
проклинать она умела так, что небу жарко станет, - а потом остановилась,
бессильно всплеснула руками и как-то неопределенно помахала мне вслед. Из
заднего окошка я видел, что она вернулась в кафе, где уже, должно быть,
приступили к закускам. И, странное дело, я почувствовал нутром, что между нами
все кончено. Лиле пришлось выбирать между женихом, которого увозят, и ужином,
который остывает, - и она сделала свой выбор. Возможно, я несправедлив к ней -
все-таки она бежала за машиной. Но я, как Астириос Македонский, греческий
прорицатель со сто пятнадцатой страницы моего атласа, который прочитал по печени
жертвенного цыпленка, что его хозяин Эпиранд убьет его, и тут же сказал ему об
этом. Я всегда знаю, кто причинит мне зло, хотя сам человек, может, еще и не
собирается.
Меня заперли в клетку, где держат всех, кого загребли, пока не успеют
рассортировать. Мне было неловко перед другими за свой прикид: белый костюм от
Эштера, брюки с отворотами, по моде, и классическая рубашка в полоску с
галстуком натурального шелка от Пьера Кардена, - но объяснить, что меня забрали
в день помолвки, я не успел, меня сразу повели на разбирательство. И тут меня
ждал сюрприз.
В кабинете комиссара я увидел Плас-Вандома, ювелира из Панье, у которого купил
кольцо для Лилы, потому что подарок для невесты порядочные люди не крадут, - так
вот этот самый ювелир сидел в кресле, сложив ручки на брюхе. Я выбирал
престижную фирму, а когда на красном кожаном футляре белыми буквами вытеснено
"Плас-Вандом, Париж" - это солидно. "Садись! - приказывает мне комиссар. - То
есть садитесь". Видно, префект наказал ему, чтобы все было без сучка, без
задоринки. Я сел. И тут Плас-Вандом меня как обухом по голове огрел: я, говорит,
ограбил его лавку. Комиссар спросил, узнаю ли я футляр. Еще бы не узнать - они
его нашли у меня в кармане, когда обыскивали в кафе, я ведь не такой чурбан,
чтобы дарить невесте кольцо, едва успели сесть за стол. Но я за него заплатил,
выложил восемь с лишним тысяч, честь по чести! А Плас-Ван-дом уперся: цена
верная, но кольцо я у него, видите ли, украл.
Комиссар спросил, есть ли у меня чек. Я пожал плечами - не стану же я дарить
кольцо, завернутое в чек, что я, приличий не знаю! Он предупредил, что все, что
я скажу, может быть использовано против меня, и я сначала чуть не засмеялся -
вот и будь после этого честным! - а потом чуть не заплакал, когда вспомнил, что
чек-то я и не спросил, забыл - не так часто что-нибудь покупаю.
- Спросите, - говорю, - у Плас-Вандома, чек у него.
Хотя сам понимал: сказать такое - все равно что ничего не сказать. Плас-Вандом
вздохнул, покачал головой и воздел глаза к потолку. Тут я вскочил и чуть ему не
врезал, но меня удержали и усадили, разорвав попутно фирменный рукав, так что
больше уж я не рыпался, спросил только, когда вернется из отпуска Пиньоль, да и
это было не очень удачно, они только обозлились на меня, снова засунули в
обезьянник, и там, в компании торчков, я разрыдался как девочка, потому что
такая несправедливость случалась со мной первый раз в жизни.
Потом я подумал про атлас: он остался у меня в фургончике, который даже не
закрывается; если у меня его украдут, это будет еще хуже, чем потеря Лилы; ее я
любил просто так, потому что мы вместе выросли, атлас же - бескорыстный подарок
человека, который делился со мной знаниями, а это самое главное на свете, это
мои корни, моя связь с миром, и вот теперь у меня все отнимут, а галстук
отнимать не стали, чтоб я сам убедился, какой я трус: вешаться не пожелал,
зачем-то еще хотел жить.
День прошел, как будто перелистнулась страничка, притом пустая страничка. Обо
мне все забыли, все, что у меня было, подошло к концу - хотя и была-то самая
малость. Впрочем, жаловаться не на что: девятнадцать лет прожил и никому ничего
плохого не сделал, не считая Плас-Вандома, которому свернул-таки шею,
представив, что вилка - это его голова. Поэтому варево, которое мне принесли,
пришлось есть пальцами, так я отметил свою помолвку, ну и ладно, пусть себе Лила
станет шлюхой, пусть продается по пять франков за кило живого веса, я так любил
ее, так долго и так сильно, любил только ее одну, жизнь была так прекрасна,
когда мы с Лилой купались в море в Ньолоне, и лучше бы старый Вазиль оставил
меня гореть в моем "аметисте" на фриунском повороте.
Наступила ночь, весь обезьянник дружно храпел, а я не мог глаз сомкнуть,
перебирал в уме все, что случилось, что было и чего не было - лишь бы не думать
об атласе и совсем не упасть духом.
На другой день меня перевели в одиночную камеру. Явился какой-то тип в темном
костюме, попросил меня встать, повернуться, улыбнуться. Потом облегченно
вздохнул и сказал комиссару:
- Ну вот, этот подойдет!
Комиссар сказал мне "спасибо", и они вышли из камеры. От нечего делать я подумал
о Мамаду М'Ба, герое эфиопской легенды, и стал представлять, как меня поведут
продавать на рынок рабов, но у меня ничего не вышло. Перед глазами стоял Ражко,
его улыбка, его гитара, его проворные пальцы. Он научил меня моему ремеслу, Лила
наверняка была бы с ним счастлива, а он умер ни за что ни про что. Я мысленно
просил у него прощения.
Наконец появился Пиньоль, вышел из отпуска. Я думал, он меня отпустит, но не
тут-то было, я сразу это понял по его кислой физиономии. Он сказал, что дело не
во мне лично, я должен понять. Я сказал, что все понимаю, кроме подлости ПласВандома.
А он сказал, что Плас-Вандом - это только деталь. Вот как? Что ж, я
согласился, главное - мой атлас. И попросил его сходить ко мне, а он говорит:
незачем, его коллеги уже ходили, собирались сделать обыск, а там ничего нет.
- Совсем ничего?
Он положил руку мне на плечо. У меня уже кто-то "побывал", и по тому, как он
произнес это "побывал", мне все стало ясно... Значит, остался только фургончик,
пустой каркас. Специально спрашивать про атлас я не стал - зачем лишний раз
расстраиваться. У нас, как у зверей: пока ты со всеми, тебе помогают, но если ты
ранен - тебя прикончат в интересах стаи. Ничего не попишешь.
Пиньоль добавил еще, что документы у меня хуже некуда. Такая грубая фальшивка -
прямое издевательство. Я ничего не ответил, ведь получал-то я их у Плас-Вандома,
скажешь - еще хуже будет, что я докажу без чека! Ювелир работал на два фронта,
это все знали, и краденым приторговывал, и в полицию стучал. У него небось была
рука в префектуре, куда мне с ним тягаться!
- Тебя отправят домой, Азиз.
Я поблагодарил, но отказался: никакого "дома" у меня больше не было, Лилу я
потерял, так что пусть лучше судят.
- Да нет, Азиз. "Домой" - значит на родину.
- На какую родину?
- В Марокко.
Сначала я ничего не понял, но потом сообразил: действительно, в паспорте я
значился марокканцем, а мог бы с таким же успехом оказаться тунисцем, алжирцем
или сирийцем, было бы правдоподобно, а кто я на самом деле - никто не знает.
- Понимаешь, им нужен пример. И они обязаны выслать тебя на родину.
Ну, это уж извините! Послужить примером я готов, но хватит того, что всю жизнь я
считался иностранцем в своей стране, ехать в чужую, где меня будут считать
своим, я не собирался. И так уже хлебнул лиха с цыганами. Я, Азиз из "ситроенааметиста",
такой же марселец, как ты, какого черта, Пиньоль! Это же видно и
слышно!
Но я и сам понимал, что мне нечего возразить: даже физиономия говорила не в мою
пользу, все, ну все против меня! Чтобы не расплакаться перед Пиньолем, я
попросил его поблагодарить префекта от моего имени.
- Это приказ сверху, Азиз. Правительство приняло меры против нелегальных
переселенцев. Вернее... в их защиту. Это совместная акция комиссии по правам
человека и ОММ, отдела международных миграций.
И Пиньоль объяснил мне в общих чертах, что для искоренения фашизма во Франции
необходимо выслать всех эмигрантов в их страны. Я выслушал молча, но мне
показалось странным, что ради искоренения идеи ее применяют на практике. Пиньоль
добавил, что я улетаю завтра утром из Мариньяна и что специальный служащий, так
называемый гуманитарный атташе, будет сопровождать меня в Марокко; его задача -
все проконтролировать, помочь мне освоиться, найти работу, жилье и, как
говорилось в инструкции, "привезти во Францию добрые вести о ее возвращенных на
родину друзьях".
Этот атташе, по словам Пиньоля, уже должен был быть здесь, но опоздал на поезд и
приедет следующим. Неплохое начало, съязвил я. Просто хорохорился перед
Пиньолем, дескать, ко всему надо относиться с юмором. На самом деле я был
страшно расстроен. Пиньоль тоже. Тут его кто-то позвал, и он бессильно развел
руками, запер меня в моей клетке и пошел обедать. Мне тоже принесли миску и
вчерашнюю вилку, которой я свернул шею вместо Плас-Вандома, так что пришлось
опять есть руками, и еда была та же самая, как будто время застыло. Зато завтра
я лечу на самолете, и я стал ждать. Около пяти снова пришел Пиньоль. Он избегал
смотреть мне в глаза, но я за это время успел подумать и успокоиться.
- Приехал твой атташе, - уныло пробормотал Пиньоль. Я продолжал себе сидеть,
скрестив ноги, с самым беспечным видом.
- Ну и что, передали ему мои документы? - Да.
- Отлично, он, значит, заметил, что они фальшивые?
- Нет.
Я перестал разглядывать ногти.
- Он заметил только, что у тебя просрочен вид на жительство.
Пиньоль уселся на койку со мной рядом, опустил голову и свесил руки между колен.
Меня снова охватила тревога.
- Но вы ему сказали, что паспорт липовый?
Он ответил не сразу. Вытащил изо рта жвачку и стал скатывать пальцами. Только
когда скатал гладкий шарик, изрек, что так или иначе, хочу я или нет, но
положение у меня незаконное. Я возмутился:
- Да я нахожусь в нем с самого рождения! Он скорчил гримасу, чтобы я заткнулся:
- Пойми, Азиз, вот уже три дня, как эти молодчики не дают жизни всему
полицейскому управлению. Подавай им нелегально проживающих! Вынь да положь!
Прямо сбесились! Перетрясли весь спецприемник, а того не могут в толк взять, что
парни, которые попадаются без документов, ни за что не скажут, откуда они, чтобы
их некуда было выгонять; все наши вопли им пофигу, отсидят неделю - и их
отпустят, таков закон.
- А я почему не имею права отсидеть неделю?
- До тебя единственный, кого они нашли для выдворения, был негр из Басс-Терра*.
Уже и билет ему взяли. Забыли на минуточку, что Гваделупа - французская
территория. Представляешь?
* Басс-Терр - порт в Атлантическом океане, столица Гваделупы.
Представить не трудно, но это их проблемы. Я-то марсе-лец, у меня и душа, и
акцент коренного марсельца, в любом случае сомнение должно истолковываться в мою
пользу, и если уж меня куда-то выдворять, то не дальше фриунского поворота. Моя
родина - департамент Буш-дю-Рон, квартал Валлон-Флери, моя команда - "МарсельОлимп".
Пиньоль испустил глубокий вздох, сводивший на нет все мои аргументы:
- Ты, Азиз, первый иностранец, задержанный с паспортом, в котором указано, из
какой ты страны.
- А если я скажу, что это неправда?
- Ну и что это тебе даст? Отсидишь два года в "Бометте" за поддельные документы
и кражу кольца. Тебе что, так важно считаться французом?
И он поднял на меня глаза, в которых я в последний раз увидел дружеское участие.
Он явно был уверен, что мне улыбнулась удача. Здесь меня ничто не удерживает,
будущего у меня здесь никакого, оставаться бессмысленно. А там я начну новую
жизнь с помощью квалифицированного специалиста. Пиньоль крепко сжал мое колено и
сказал:
- Мне будет тебя не хватать.
Для него я уже уехал. Ужас, до чего быстро люди ко всему привыкают.
Пиньоль встал и не оборачиваясь вышел. Шарик из резинки упал на пол и покатился
мне под ноги.
Где-то рядом стучала пишущая машинка. Чуть погодя мне принесли расческу, чтобы я
привел себя в порядок для, как они сказали, "предварительного собеседования".
Расческа была такая грязная, что я причесался пальцами, да и какое это имело
значение.
Наконец я предстал перед долгожданным гуманитарным атташе. Это был блондин лет
тридцати пяти, бледный, с впалыми щеками и воспаленными красными глазами, не то
чтобы урод, но какой-то недоделанный; поджатый рот выдавал в нем человека,
считающего себя обиженным судьбой. На нем был слишком теплый для здешней погоды
серый костюм, похоронный галстук и белая в зеленую полоску рубашка. Он сунул мне
руку не глядя и представился:
- Жан-Пьер Шнейдер.
В ответ я только поздоровался - мое имя было указано в паспорте, а паспорт лежал
прямо перед ним. Он предложил мне сесть, правда, стула в комнате не было, но это
его не смутило. На столе была разложена карта Марокко, ее-то он и разглядывал.
- Где именно вы родились? - спросил атташе с таким видом, будто страшно
торопился, хотя наш самолет отлетал только завтра.
Я заглянул в паспорт и прочитал вверх ногами название города, который ПласВандому
заблагорассудилось сделать местом моего рождения:
- В Иргизе.
- Знаю, - говорит он, - это я и сам прочитал, только не могу найти. Где это?
Тут я заметил, что на карте лежит лупа, и понял, почему у него красные глаза. Он
изучил все названия, но нужного не нашел. Я чуть не посоветовал ему обратиться к
Плас-Вандому, но никакого Плас-Вандома более не существовало, я вычеркнул его из
памяти, осталась только сломанная вилка. Да и потом наверняка он этот "Иргиз"
взял из головы, чтобы нельзя было проверить по метрическим книгам. Каждые десять
секунд атташе смотрел на часы, как будто после нашего разговора у него было
назначено свидание. И судя по тому, как он поддергивал плечи пиджака, я понял,
что это свидание с женщиной. Сам помню это лихорадочное напряжение всех мускулов
перед встречей с Лилой на платформе в Ньоло-не, неизвестно же, в каком
настроении она приедет: то ли будет ворчать и дуться, то ли смеяться без причины
- вот и пытаешься хоть как-нибудь успокоиться.
Атташе упрямо допытывался:
- Иргиз - это что: поселок, деревня?
Я подумал о женщине, которая где-то ждет его. Везет же! Даже если у них не все
гладко - это было написано на его кислой физиономии, - все равно. Меня-то больше
никто не ждал.
- Так где же это, я вас спрашиваю? Я наугад ткнул в карту:
- Вот здесь.
- В Атласе? - В голосе его прозвучал ужас. - Вы уверены?
- Еще бы! - оскорбился я.
Смешно, но это вырвалось у меня само собой. Он произнес заветное слово "атлас",
как будто прочитал его у меня в мозгу, для него оно имело совсем не тот смысл, а
для меня стало той самой кувшинкой, которая затягивает на дно озера - так и меня
засосало в его цветную карту. Много часов подряд я только о нем, о моем атласе
"Легенды народов мира", и думал. Лила - конечно, ее я тоже потерял, но Лилу с
таким же успехом будет обнимать в море под скалой кто-нибудь еще, а вот книжку
мою загонят букинисту за двадцать франков, и никто никогда не будет относиться к
ней так, как я.
- В какой области Атласа? - спросил гуманитарный атташе, еще раз нервно глянув
на часы.
Его голос нарушил ход моих мыслей, и я ответил довольно резко: увидим на месте.
Он не рассердился. А я только тут с удивлением сообразил, что как-никак, а он
приставлен обслуживать меня.
- Видите ли, - принялся объяснять свою настойчивость атташе, - моя задача вполне
определенна и в то же время не совсем ясна для меня. Я должен препроводить вас
по месту первоначального жительства, помочь вам снова пустить корни в родную
почву, оказать содействие в устройстве на работу, походатайствовать перед
местными властями... Но дело в том, что вообще-то я служу в пресс-центре
Министерства иностранных дел и меня оторвали от моих обычных обязанностей и
назначили на эту, только что учрежденную, должность. Я, можно сказать, еще
только осваиваю ее, и мне очень жаль, если вам придется от этого страдать.
- Мне тоже, - сказал я.
Просто из вежливости. Я мало что понял из его объяснений, но почувствовал к нему
симпатию: он вроде меня говорил одно, а думал о другом. У него был какой-то
странный выговор, совершенно не вязавшийся с его официальным видом, - такой
глухой, рубленый, согласные так и отскакивали, а гласные как будто зависали в
горле. Позднее я узнал, что это лотарингский акцент, от которого, по его
собственному мнению, он давно избавился.
Я стоял перед ним, заложив руки за спину, и пытался представить его даму сердца,
просто так, чтобы не думать о предательнице Лиле - даже не пришла навестить
меня! Атташе спросил Пиньоля, можно ли от них позвонить в Париж. Пиньоль же
ледяным тоном, какого я за ним и не знал, уведомил его, что в связи с
ограниченным бюджетом вызывать абонентов за пределами департамента запрещено, но
если господин атташе напишет заявку с обоснованием, поставит дату и подпись и
назовет нужный номер, он, Пиньоль, может заказать разговор. Атташе пробормотал,
что это не важно и не срочно, хотя глаза его говорили об обратном, а пальцы
нервно барабанили по столу. Он судорожно вздохнул, как будто захлопнул дверь, и
снова склонился над картой Марокко:
- Так, значит, Атлас, но какой? Высокий, Средний или Сахарский?
Я выбрал наобум или, может, из гордости:
- Высокий.
- Но это же ни в какие ворота! - возмутился он, хлопнув ладонью по складке
карты. - У меня билеты в Рабат, а это на другом конце страны!
- Это из-за макета, - сказал тип, который стоял рядом с ним. - Утром только один
рейс - в Рабат, остальные слишком поздно, не успеешь дать в номер.
Сначала я не обратил внимания на этого рыжего в кепке, потому что он был с
фотоаппаратом. А я каждый раз, как захожу к Пиньолю, натыкаюсь на фотографов из
"Провансаль" и "Ме-ридиональ", двух главных марсельских газет. У них разные
политические направления, но общий хозяин, и драка идет по большей части из-за
снимков: кто первый успеет на место происшествия, на задержание преступников. Но
этот рыжий был явно не местным, он говорил на парижский манер, как по
телевизору. Я смотрел на него с любопытством, и атташе представил мне его: Грег
Тибодо из "Пари-матч". Я этот журнал иногда листал в поликлинике, когда ждал
очереди к зубному.
- Ему поручено осветить этот сюжет, - со вздохом прибавил атташе.
Ого, видно, мое дело приобретало размах, недаром легавые стали вдруг такими
вежливыми. Толстый полицейский с усами даже предложил мне сигарету, и я, хоть не
курю, взял ее и попускал дым, чтобы не нарушать теплую дружескую обстановку.
- Какой сюжет? - спросил я.
Прежде чем ответить, атташе сдвинул очки на темя, прижав ими свои светлые,
слегка волнистые волосы, на секунду закрыл лицо ладонями, а потом набрал
побольше воздуха и выпалил единым духом:
- Франция считает своим долгом защищать права переселенцев, но, разумеется,
только работающих и проживающих на законных основаниях, в отношении же остальных
вроде вас решено отказаться от таких недостойных демократического государства
мер, как применение грубой силы и высылка за пределы страны. Я говорю все это,
чтобы внести полную ясность, вы меня понимаете?
- Конечно, - кивнул я.
- Так вот, не вдаваясь в детали, скажу, что правительство установило порядок
действий, не только не ущемляющий ничье достоинство, но и нацеленный на
положительные результаты, поскольку цель его - не
...Закладка в соц.сетях
