Жанр: Драма
Путь в один конец
...выгнать вас с территории нашей
страны, куда мы рады будем вас пригласить, если в том будет надобность, а
приложить все силы, чтобы помочь вам убедиться, что в настоящее время вы нужны
вашей стране, ибо единственное средство остановить эмиграцию из стран Магриба -
это обеспечить вам будущее на родине, проводя в жизнь политику стимулирования не
только в экономическом, но и в общегуманитарном плане, и...
Он осекся на полуслове, как будто в нем что-то сломалось. Отвернулся, проглотил
слюну, шумно вздохнул и первый раз посмотрел мне в глаза:
- И поскольку в субботу передача "Марсель, арабский город" собрала тридцать
процентов телезрителей, именно отсюда решено начать акцию! - В голосе его был
вызов, как будто это все я виноват. - Я даже не успел ознакомиться с вашим
досье! Даже не знаю, какая у вас специальность!
- Автомагнитолы, - машинально сказал я.
Минуту он смотрел на меня, стараясь подавить свой порыв, потом сделал
извиняющийся жест в сторону карты Марокко и наконец выдал длинную тираду: что-то
про точное приборостроение, аудиовизуальную технику и новые предприятия "Рено" в
районе Касабланки. Я важно кивал головой. Впечатление было такое, что он сдает
мне экзамен.
- И вы хотели бы совершенствоваться в этой узкой области техники или получить
другую профессию, более соответствующую вашим возможностям? Если так, говорите
смело: я уполномочен Министерством иностранных дел ходатайствовать о вас перед
вашим правительством, чтобы облегчить все формальности.
- Свет готов, - вмешался фотограф.
- Угу, - отозвался атташе и нехотя встал из-за стола, подошел ко мне и положил
мне руку на плечо. Но тут же убрал - видно, счел, что это уж слишком, и просто
остался стоять рядом, заложив руки за спину, с застывшей улыбкой на лице.
Фотограф велел мне смотреть не на атташе, а в объектив и тоже улыбаться.
- Но не во весь же рот! Я притушил улыбку.
- Нет, улыбайся, улыбайся, только чуть-чуть и, если можешь, как бы удивленно.
Пожалуйста - я принял удивленный вид.
- Теперь поменьше удивления, побольше улыбки. Посердечнее! Но все же с легким
беспокойством. Здорово! Замри! Вот так в самый раз - нет, зубы убери, так... Дада,
руку оставь, так естественнее... хорошо... И карту, карту... о'кей, месье,
отлично, берете карту и показываете ему какое-то место, а ты смотришь, что-то
говоришь в ответ, классно, гениально! О'кей! Теперь еще разок на черно-белую, и
все!
Фотограф трещал без умолку, прыгал вокруг нас. Все это придавало происходящему
некоторую торжественность. Я вспомнил свою помолвку, банкет и последние снимки -
наверное, получились грустноватыми. Наконец фотограф свернул свою технику,
простился до завтра и ушел. Атташе сказал, что я могу перестать улыбаться, и
прибавил с виноватыми нотками в голосе:
- Простите за все эти... издержки... но правительству важно сейчас... Понимаете?
Можно мне звать вас Ахмедом?
Я сказал "пожалуйста", мне уже было все равно, но вмешался Пиньоль, его так и
трясло от негодования, и резко возразил, что меня зовут Азиз. Атташе извинился
за рассеянность: "Не понимаю, что со мной такое!" Я-то понимал, но мы были еще
недостаточно знакомы, чтобы я мог спросить, как зовут женщину, которой заняты
его мысли, и какая она из себя, - а жаль, меня бы это поддержало. Не знаю
почему, но этот парень мне нравился. Может, под настроение пришлось. И потом, он
был нездешний.
Прощаться со мной за руку он не стал, видно, решил, что хватит одного
рукопожатия, зато произнес на неизвестном мне языке - должно быть, на моем
родном - какое-то слово, наверное, "до свидания". Он вышел и закрыл дверь без
особой поспешности, но я чувствовал, что он сильно запоздал, и желал, чтобы та
женщина дождалась его звонка и все у них уладилось к завтрашнему дню, к нашему
отлету.
- Какая мерзость! - прорычал Пиньоль, провожая меня в камеру.
- Что? - спросил я.
- Да все! Эта... комедия, эти снимки - все мерзко! По-твоему, нет?
Я сказал, что, по-моему, нет. По-моему, мерзость - история с кольцом. Все
остальное вполне сносно.
- Но ты же не собираешься играть в эту дурацкую игру, Азиз? - Я не мог понять,
почему он вдруг за какой-то час изменил мнение. Сам же советовал мне уезжать,
вот я уезжаю - так в чем дело?
- Этот тип - полный кретин, ты что, не видишь? И ты хочешь, чтобы он нашел тебе
в Марокко работу? Да он явился, чтобы покрасоваться перед фотоаппаратом, и все,
он же полное ничтожество!
Интересное дело: я прекрасно понимал, что Пиньоль прав, и в то же время мне
хотелось защитить моего атташе. Нас уже что-то связывало, меня и его, а Пиньоль
здесь был ни при чем, может, от ревности он и бесился.
- А мне он нравится. Мы с ним вполне поладили.
- Да черт возьми, воспротивься хоть раз в жизни! Сделай что-нибудь!
Странно слышать, чтобы полицейский, пусть даже мой приятель, призывал
воспротивиться закону, причем стоя по ту сторону решетки, которую сам же только
что за мной закрыл.
- Знаешь, почему они решили вывозить именно тебя? Неужели все еще не понял? Изза
твоей смазливой физиономии, потому что ты фотогеничный, ясно? Фо-то-геничный!
Я не понимал, что его так злит. Это ведь скорее лестно для меня.
- Перестань, Азиз! Да меня тошнит от всего этого! Не знают, что сделать с
безработицей, как задобрить общественное мнение, вот и придумали: взять одного
араба и с помпой отправить его на родину, да при том еще вроде бы случайно этот
араб больше смахивает на корсиканца, так что расизм не так бросается в глаза! Но
если ты и сам доволен...
Сходство с корсиканцем нисколько не задело бы мою "арабскую" гордость, но, помоему,
его нет и в помине; однако я промолчал - Пиньоль по матери корсиканец, и
в его устах это было чем-то почетным.
- Ничего я не доволен, - сказал я, - просто мне плевать.
- Плевать? Это же сплошное лицемерие, вранье, кто-то делает себе рекламу, а ты
отдуваешься - и тебе плевать?
Я смиренно пожал плечами. Пиньоль стал кричать, что я тряпка, но быстро выдохся
- уж очень это напоминало споры и ссоры на футбольном поле в школьном дворе,
когда мы оба были сопливыми пацанами и играли сначала за первый, второй и,
наконец, за шестой "Б" класс - от года к году менялись только надписи на
тетрадках... Все это в прошлом, и теперь уже окончательно, потому что на другой
день я улетал.
- Ты классный парень, Азиз.
- Ты тоже.
- Мне жаль, что ты уезжаешь.
- Мне тоже.
На самом деле, может, уже и не очень. Пиньоль потупился, повернул ключ и
протянул мне через решетку пакетик жевательной резинки. Но я не взял, только
улыбнулся и помотал головой. Старый друг - это хорошо. С ним не так больно
расставаться, как с любимой женщиной. Всегда есть надежда, что вы останетесь
друзьями и новая дружба не сотрет в памяти старую.
Совсем под вечер все-таки явилась Лила вместе со своим братом Матео - я как
увидел его, мне все стало ясно. Лила стояла, опустив глаза, а говорил один
Матео. Он сообщил мне, что я дохлый пес с обочины - это у них такая манера
ругаться, - что подарить цыганке краденое кольцо - неслыханный позор, что я
оскорбил Святых Марий и что он всегда говорил, что я двуличный араб, поганый
гаджо без чести и совести. А Лилу он привел только затем, чтобы она как следует
поняла свою ошибку. Ей, как он сказал, повезло, что меня посадили, меньше срама
будет, чем если бы я мозолил всем глаза, и пусть это будет ей хорошим уроком на
будущее.
Я слушал его, а про себя думал, что они с Плас-Вандомом недурно на мне нажились:
один оставит себе в возмещение ущерба дюжину лазерных плейеров и сорок штук
кассет, которые я ему дал, а другой снова продаст мое кольцо, да к тому же
полиция будет им благодарна за то, что они поставили ей такой фотогеничный
экземпляр.
Лила вышла вслед за братцем, так и не открыв рта. Понятно, что он ей запретил,
но могла бы хоть взглядом со мной попрощаться, как-никак мы не один день знали
друг друга. Сердце мое было разбито вдребезги. Поскорее бы уехать подальше; ради
Бога, пусть возвращают меня туда, где я никогда не был, лишь бы началось что-то
новое; а с Валлон-Флери и цыганами покончено раз и навсегда. Мне даже не
терпелось увидеться с моим нервным атташе, он по крайней мере ничего против меня
не имел и не сам меня выбирал. Мы с ним оба были жертвами, нас обоих посылали
куда-то к черту на рога, и, если на этой неделе будет нехватка войн, убийств или
скандалов с принцессами, нас поместят на обложке "Матч", но мне от этого ни
холодно ни жарко, все равно некому вырезать и хранить мою рожу.
Матрас уже не так сильно вонял - то ли я привык, то ли мысленно был уже не
здесь, - я быстро заснул, и мне приснилось, что самолет снижается над картинкой
из моего атласа, и чем ниже он опускается, тем больше картинка похожа на
реальность, садится же он на самую настоящую землю, а строчки легенд
превращаются в длинные бараки аэропорта.
И я говорю гуманитарному атташе: "Добро пожаловать в мою страну!" А он улыбается
и кивает головой. Во сне он выглядел не таким нервным.
В девять часов утра мне принесли кофе с гренками, а потом отвезли в аэропорт.
Гуманитарный атташе расхаживал взад-вперед у входа, по отгороженному барьерами
пространству. Полицейские отгоняли от него зевак. Не успел я вылезти из машины,
как он вцепился в меня и куда-то потянул - скорей, скорей! Уже на ходу спросил,
где мои вещи. Я ответил, что все мое имущество растащили. Тогда он посоветовал
мне зайти в магазин "Родье" и обновить гардероб. Я поблагодарил за внимание, но
пояснил, что у меня ни гроша. Оказалось, однако, что все расходы берет на себя
министерство, поэтому он дал мне три тысячи франков казенных денег и велел
купить одежку на каждый день да поживее, потому что возникли некоторые
осложнения - я уже догадывался, что с ним они будут возникать постоянно.
В примерочной я без малейшего сожаления снял свой белый костюм - он навевал
неприятные воспоминания, да к тому же изрядно запачкался в камере - и переоделся
в новенький серенький костюмчик из чистого хлопка, подобрал к нему полосатую
рубашку и галстук в тон. Атташе ждал меня у стеклянных дверей магазина, с ним
рядом стоял еще какой-то тип в светло-бежевом костюме, по виду - важная шишка.
Представитель префекта, сказал мой атташе. По тому, как они на меня посмотрели,
я понял, что мой прикид чересчур шикарный, не годится для фотографий, но я же
хотел, чтобы им было за меня не стыдно. Ну да ничего: "бежевый" сказал, что
снимать не будут, из-за непредвиденных обстоятельств. И правда, в зале почему-то
пахло рыбой, но поскольку я летел самолетом первый раз, то старался не
выказывать удивления.
- Достали с этим портом! - прошипел представитель префекта.
- Мне надо позвонить, - сказал на это атташе. - Я быстро, на минутку.
Он попросил чиновника покараулить меня и побежал к автоматам. Между тем
полицейские ставили ограждения, чтобы отделить пассажиров от пикетчиков, которых
становилось все больше.
- Ма-ринь-ян с на-ми! - скандировали рабочие рыбоконсервных заводов. Они
размахивали транспарантами и выливали на пол бидоны буйябеса.
- Южный порт будет жить! - ревел мегафон.
- Подходящее вы выбрали времечко! - желчно заметил "бежевый".
Я ответил, что ничего не выбирал, и спросил, летают ли самолеты.
- Летают, летают! - раздраженно огрызнулся он и повернулся ко мне спиной.
В толпе появились телекамеры, которые полиция тут же огородила своими
барьерчиками, я углядел там же фоторепортеров из "Провансаль" и "Меридиональ",
они отпихивали друг друга локтями, общелкивая одну и ту же мишень: лидера
докеров, который вырывал микрофон у девушки из справочного бюро. А рыжий
фотограф из "Матч" улегся животом на регистрационную стойку и целился
телеобъективом в полицейских с опущенным прозрачным забралом перед витринами
магазинов, срочно прикрытыми железными шторками. Я понял, что больше не
котируюсь, репортаж о том, как меня заботливо вышвыривают вон, будет замещен
материалом о разбушевавшихся докерах, которые захватили аэровокзал в знак
протеста против закрытия морского порта. Они были еще фотогеничнее, чем я.
- Не работают, - сказал Жан-Пьер Шнейдер, снова подхватывая меня под руку, - Там
дальше будут еще, попробую оттуда.
Мы пошли к паспортному контролю. Со всех сторон орали мегафоны: "Пока есть порт,
Марсель, ты горд!" Рабочие судоверфей пели хором гимн Южного порта, наступая
сомкнутыми рядами под развернутыми транспарантами на шеренгу блюстителей
порядка, а те ждали, пока уберутся журналисты.
В зале для отлетающих пассажиров было спокойнее. Я сел на металлическую
скамейку, а атташе снова побежал звонить. Песня докеров засела у меня в голове и
продолжала звучать, как будто мысленно я был солидарен с ними: не отдадим наш
порт! В то же время я не обольщался и прекрасно понимал: даже если порт спасут,
для меня он больше не будет "нашим". Порой боль настигает, когда не ждешь. Я не
плакал, оттого что потерял Лилу, а теперь вдруг защипало глаза, как только я
вспомнил старые доки, застывшие портовые краны на фоне заката и стаи чаек над
рейдом. Как знать, может, по ту сторону моря и чаек-то не будет?
Нас стали запускать порциями, в порядке посадочных номеров, в длинный коленчатый
коридор, который вел на взлетное поле. Атташе так и не удалось дозвониться, и он
шел, нервно помахивая чемоданчиком, я точно так же помахивал сумкой фирмы
"Родье", в которую все-таки запаковал свой белый костюм - пусть лучше останется
горькое воспоминание, чем никакого.
Я надеялся напоследок набрать полные легкие марсель-ского воздуха, пахнущего
горячим маслом, лавандой, чуть отдающего тухлыми яйцами - ими тянет с Берского
озера, - но мы так и не вышли на летное поле, коридор впритык подходил к
самолету. Может, это и к лучшему, зачем растягивать прощание! Уезжать так
уезжать, нечего оглядываться.
И я переключил внимание на аэробус, тут все для меня было ново и интересно, хотя
залезать пришлось почти как в полицейский фургон. "Ваш номер, проходите в салон,
вот ваше место, курить запрещается". Стюардессы были старые, никаких тебе
стройных ножек. Я был зажат в тесном пространстве: перед носом - спинка
переднего сиденья, сзади - чужие коленки, упирающиеся в мое кресло. Это меня
слегка разочаровало: в фильмах, например в "Эмманюэле", самолеты совсем не
такие. Хотя, конечно, и полет у меня не развлекательный.
Едва усевшись, атташе вскочил, переступил через меня и сказал, что еще разок
сбегает позвонить и сейчас вернется. Хорошо бы, потому что я как-то плохо себе
представлял, что буду делать на родине без него. Чтобы отогнать эти мысли, я,
пока его не было, поигрывал откидным столиком. Но тут подошла стюардесса, велела
мне перестать и поднять спинку кресла на время взлета. На это кто-то с другого
конца салона громко возразил, что она перепутала самолет - в этом кресла не
откидываются, и вообще ему надоело это безобразие, вечно опоздания и никаких
объяснений. Стюардесса в ответ потребовала, чтобы он не курил, а он ей
посоветовал заткнуться, и другие пассажиры были за него, а она им сообщила, что
она на работе - на работе, господа! - а они ей - что зато они на отдыхе и не
желают, чтобы с ними обращались как с быдлом. Я подумал про себя, что летать
самолетами "Эр Франс" не так уж и комфортно.
Атташе вернулся еще более возбужденный и расстроенный, чем прежде. Наверное,
дозвонился. С несчастным видом он сел на свое место и понурился, сжав зубы,
потом вскинул голову и злобно велел мне смотреть в иллюминатор, потому что там
интереснее. Из добрых чувств к нему я так и сделал, недоумевая, однако, чего
ради он вдруг на меня напустился. Он же достал какую-то электронную игрушку,
должно быть, она заменяла ему записную книжку, и, чтобы забыть о моем
присутствии, углубился в изучение своего расписания день за днем в обратном
порядке, на месяцы назад. Я мысленно торопил самолет, мне казалось, что моему
спутнику будет полезно на некоторое время потерять почву под ногами.
Однако, когда мы наконец взлетели, мне стало жутко, хоть я не подал виду. Я,
конечно, понимал: пилот знает свое дело, но отрываться от земли - как-то все
же... а впрочем, инш'Ал-ла! Восклицание вырвалось у меня само собой, словно
сработал какой-то рефлекс, и на губах остался странный привкус. Вот что значит
перемена климата.
Я стал внимательно изучать инструкцию на случай аварии, лишь бы не смотреть на
панораму Марселя с птичьего полета. Мне совсем не нужно было этой картинки на
прощание. Гораздо больше подходила к моему душевному состоянию акция в зале
аэропорта; она прекрасно отражала все, что я испытывал: предательство и
равнодушие окружающих, отказ от иллюзий и протест. Начнется или нет для меня
новая жизнь, но со старой покончено - и то слава Богу!
Когда прозвучал музыкальный сигнал и погасли надписи, призывающие застегнуть
ремни, снова появилась стюардесса, придерживая за веревочку накинутый на шею
спущенный спасательный круг. Жан-Пьер Шнейдер откинул столик. Я не решился
сказать ему, что это запрещено и что стюардесса будет ругаться. В конце концов,
гуманитарный атташе фигура поважнее, чем какая-то стюардесса. Он раскрыл мое
досье и молча углубился в него. А я, чтобы не мешать ему, закрыл глаза, как
будто сплю.
Когда я проснулся, мы летели в облаках, голос пилота объявил, что в Рабате ясно.
Я взглянул на атташе: он покончил с моим досье и теперь крупным, решительным
почерком писал письмо. Начиналось оно с обращения "Клементина". Имя
необыкновенно красивое, но я оставил это замечание при себе - нехорошо соваться
в чужие дела. Однако, поскольку он писал и зачеркивал, я позволил себе
полюбопытствовать. Все равно он это выкинет, так что ничего страшного. Прочел я
следующее:
"Клементина, я знаю, что ты (дальше зачеркнуто) и все же что-то во мне (опять
зачеркнуто) и твой голос (зачеркнуто) оставь мне возможность (зачеркнуто)
сказать тебе (зачеркнуто)".
Атташе поймал мой взгляд и быстро спрятал листок:
- Ну-ну, не стесняйтесь!
- Извините, - сказал я. - Я не читал, а просто смотрел.
- Смотрите лучше в окно!
Я уткнулся в иллюминатор и стал созерцать небо, но по звуку определил, что он
рвет листок и поднимает столик. Глядя на облака, я пытался представить лицо этой
его Клементины.
- Простите, Азиз, - сказал атташе. - Я сорвался. Я промолчал, а он чуть погодя
прибавил:
- Я развожусь с женой. Неприятно говорить об этом. Ладно, не важно, сказал я, то
есть, конечно, очень важно, но я понимаю, это дело личное. В утешение ему я
хотел было рассказать про свою неудавшуюся помолвку, но не стал: он из другой
среды, и наверняка его проблемы не имели с моими ничего общего.
- Ее зовут Клементина, - со вздохом сказал атташе.
Я изобразил удивление и восхитился: красивое имя, и ведь есть такие фрукты,
клементины, они как раз растут в Марокко. В этом я был не совсем уверен, но надо
же было что-нибудь сказать. Он вдруг ударил кулаком по подлокотнику между нашими
сиденьями, да так сильно, что из него выскочила пепельница и выплюнула мне на
колени окурок. Как раз в это время мимо проходила сердитая стюардесса, я пояснил
ей, что не курю: это просто из пепельницы вылетело.
- Не понимаю, просто не понимаю, что произошло и как вообще такое могло
случиться! - Бедный атташе воздел руки, вопрошая переднее кресло.
Должно быть, он имел в виду свои отношения с Клементиной. А я подумал, что все
происходит само собой и ничего нельзя поделать. Вот, например, я позавчера
радостно садился за стол, накрытый по случаю моего обручения, а сегодня,
неповинно уличенный, наглядно выдворенный, лечу на фальшивую родину в
сопровождении человека, не понимающего, почему его разлюбила жена. Нас свел друг
с другом случай, однако мы были так похожи. Что-то в этом проглядывало
утешительное.
Сидящая в ряду напротив пассажирка обнажила левую грудь, готовясь накормить
младенца, и я остро ощутил тоску по Лиле. Лила была самой красивой девушкой из
всех, кого я знал, не важно, что знал я только ее. Я явственно ощутил под
ладонями ее грудь, словно мы опять обнимаемся в воде, у скалы, и мои руки
скользят под ее купальник. Я быстро открыл глаза, чтобы прогнать это видение.
Кормящая мать была хрупкой блондинкой, примерно такой должна быть Клементина,
рядом сидел ее муж, араб. Он улыбнулся мне - наверное, решил, что у нас с ним
есть что-то общее: мой Жан-Пьер Шнейдер такой же белокурый, как его красотка.
- У вас есть дети, господин атташе?
Он дернул плечом. По выражению его глаз и выпяченной губе я понял, что вид
младенца смущает его так же, как меня. Он достал сигарету, сосредоточенно
оглядел ее и яростно затолкал назад в пачку. После чего резко повернулся ко мне
и взорвался:
- Они что, думали, я закачу скандал, буду мешать им встречаться? Только не
говорите, что они испугались! А я поступил просто: как только она сказала, что у
нее кто-то есть, взял и ушел из дому! Собрал чемодан, взял свои бумаги и уехал в
гостиницу. Вот и все! Что еще я мог сделать?
- Не знаю, - сокрушенно отозвался я.
- Ну да, я должен был бороться, ответить ударом на удар, нанять сыщика,
вооружиться компрометирующими фотографиями, первым подать на развод, швырнуть
Лупиаку в лицо заявление об уходе? Так?
Я ответил, что в жизни бывает всяко: иногда не успеваешь сообразить, что надо
сделать, и потом есть ведь гордость.
- Лупиак - это ее любовник. Замдиректора пресс-службы министерства. Это он
отослал меня в командировку, чтобы быть спокойным. Видите, я вам все рассказал.
Я поблагодарил за доверие. Странно, до чего мы были похожи и в одинаковом
положении, с той только разницей, что он думал, будто мы направляемся в какое-то
определенное место.
- Меня все это бесит, - тоскливо закончил он. - Ну ладно.
Он снова взял досье, на котором значилось мое имя, задом наперед, как в школе:
Кемаль Азиз. И тут же мучительные воспоминания о теле Лилы вытеснились другими:
я вспомнил школьные запахи - чернил, тетрадных обложек, - которые когда-то так
любил. Атташе с наигранной бодростью - так, чтобы забыть о неприятностях,
включают футбол по телевизору - произнес:
- Займемся-ка твоими делами, Азиз.
Он выговаривал мое имя непривычно коротко, сухо, отрывисто. Цыгане произносили
его нараспев: "Ази-и-из". Марсель остался далеко позади. Интересно, как долго
продержится у меня акцент?
- Извини, что пристал к тебе со своим нытьем.
- Не за что извиняться, - сказал я, - наоборот.
Мне было бы куда интереснее слушать его и воображать эту привыкшую к роскоши
женщину, Клементину, теперь я видел ее совсем светлой, с короткой стрижкой -
полная противоположность Лиле. Но представить себе весь их антураж я не мог - не
хватало материала.
- А где вы живете, господин атташе?
- Можешь говорить мне "ты", как принято у тебя на родине, меня это нисколько не
шокирует.
Зато меня шокировало, что он говорил мне "ты", но я промолчал. В те полгода, что
я проучился в шестом классе, меня называли на "вы", и я с таким удовольствием
вспоминал об этом! Однако очень скоро он снова перешел на "вы", так ему явно
было удобнее. Но разрешил мне звать его не господином атташе, а господином
Шнейдером или просто Жан-Пьером. А на мой вопрос ответил, что жил на бульваре
Малерб, то есть там они жили с женой, но поскольку квартира принадлежит ей, то
он оказался бездомным.
- В какой-то степени мы с вами в одинаковом положении, Азиз.
Тут он смолк, вероятно, обдумывая, в какой именно, я тоже молчал, чтобы не
мешать его размышлениям. От этого человека пахло школой - приятный запах,
напоминавший коллеж Эмиль-Оливье, где, что ни говори, моя жизнь надломилась в
первый раз - когда пришлось бросить учебу. Теперь я как будто возвращался после
каникул, длинных-длинных, в целых шесть лет.
Так прошла минута-другая. Потом он снова раскрыл мое досье, чтобы ознакомиться
со всеми данными; непонятно, зачем оно ему было нужно, раз я сам, живьем, сидел
с ним рядом. Он вздохнул:
- Да, но, оставляя в стороне мои личные проблемы и некоторые, так сказать,
аналогии... я не одобряю подобных методов. То есть я не спорю, любая
гуманитарная миссия достойна уважения, и я готов отнестись к ней серьезно, но
эта поспешность... Во-первых, я долгое время занимался исключительно проблемой
распространения французского языка и культуры во Вьет-наме, по заданию
литературно-издательского отдела, - а потом еще удивляются, почему у нас, не
примите на свой счет, постоянные провалы во внешней политике. Во-вторых, я
переживаю душевный кризис, меня нельзя было никуда посылать, кроме того,
безотносительно к моему состоянию - еще раз прошу прощения за то, что докучаю
вам, - так вот, я все равно не могу устроить вас за два дня; если бы даже не
вмешался Лу-пиак, вы же видите: все делается с бухты-барахты; всем командует
пресса - ну, о вас я не говорю... Но мне даже не дали времени приготовиться. А я
совсем не знаю Марокко.
Как, и он тоже? Хорошенькое начало.
- У вас есть фотография? - спросил я.
- Какая фотография?
- Фото госпожи Шнейдер. А я вам покажу карточку Лилы. Это моя невеста, она меня
бросила.
Он вздернул бровь над очками, поколебался, но все-таки достал из бумажника
маленькую, как для паспорта, фотографию, которая была засунута между кредитных
карточек, и протянул мне ее, неохотно, как брезгливый человек дает попить из
своей бутылки. Я взглянул и неприятно поразился, но не выдавать же
разочарование: Клементина оказалась довольно противной, с холодными глазами,
поджатым ртом, тяжелым подбородком и, главное, чернявой. Нет, ему нужна была
блондинка, и я еще разок взглянул на молодую женщину напротив, но с другим
чувством: она уже не служила мне моделью для неведомой Клементины - смешное
имечко, все равно что Банана или Апельсина.
Блондинка перехватила мой взгляд. Я вежливо улыбнулся ей, она - мне, без всякой
мысли, улыбка передалась ей реф-лекторно, как зевота. Однако ее супруг счел, что
довольно и этого, он забрал ребенка, чтобы подчеркнуть свои отцовские права, и
велел жене спрятать грудь. Тогда я вытащил из кармана засунутого в сумку мятого
белого костюма карточку Лилы. Атташе сказал, что она тоже очень красивая, и
вернул мне фотографию, а я
...Закладка в соц.сетях
