Жанр: Драма
Пока подружка в коме
...вященный борьбе с мясоедением. Попытавшись
вставить слово, Карен была встречена ледяным материнским взглядом. "А ты,
дочка, - заявила Лоис, - если бы ела то, что тебе говорят, глядишь, и стала бы
чуть привлекательнее, и мне бы тогда не пришлось так переживать за твое
будущее". Мне же было дано тактичное пояснение: "Понимаешь, Ричард, у Карен
сейчас переходный возраст... Так вот, а что касается мяса..."
У Джорджа, отца Карен, была кузовная автомастерская; там он и пропадал по
шестнадцать часов в день, без выходных и без отпуска. Обедать он предпочитал в
тех кафе, куда Лоис не заглядывала. Мы его почти не видели, и это его постоянное
отсутствие сработало на создание мифа наподобие стандартной пары "добрый
следователь - злой следователь": будто эта стервозная истеричка миссис Мак-Нил
выставляет спокойного, достойнейшего Джорджа из собственного дома. Ни он, ни она
при этом не попадали под наше определение "счастливых людей".
- Эх, знать бы, как маме удалось папу заарканить, - как-то раз со вздохом
произнесла Карен. - Вот ведь всем секретам секрет. Спросить бы, да как
подступишься?...
Лоис выросла в Северной Британской Колумбии и всем своим видом, каждым взглядом
и демонстративно искусственной улыбкой старалась выразить снобистское презрение
к тем людям, которые - по ее мнению - не трудились в поте лица своего, добывая
хлеб насущный. Маленькие шпильки следовали одна за другой: "Мой муж зарабатывает
на жизнь своими руками, не то что некоторыеродители, у которых за всю жизнь ни
единой мозоли не было". Это, без всякого сомнения, относилось к моему отцу,
который, работая по бухгалтерской части, сумел добиться некоторого благополучия
- и только! - попав в самую середину самого что ни на есть среднейшего класса.
На другом конце города почему-то было принято считать наш расположившийся на
склоне горы район цитаделью непрекращающихся званых вечеров - коктейли, мартини,
понимаете ли, - и регулярно практикуемого обмена женами. На самом деле все было
куда прозаичнее. Тоскливость и тупое однообразие жизни в нашем пригороде
отличались почти что естественнонаучной предсказуемостью. Как-то раз, жаря
барбекю летним вечером семьдесят шестого года, мама пророчески назвала нашу
улицу и окрестности "местом, забытым Богом". В самую точку.
Первый месяц комы Карен можно списать с нашего счета - странный и унылый. Из нас
по капле вытекала надежда, и не было даже понятно, уйдет она совсем или нет. К
тому же мы все свалились с гриппом, считай, подарок судьбы: не пришлось ходить в
школу в последнюю неделю перед Рождеством.
Мы переползали в гости друг к другу да висели на телефоне. В пятницу вечером мне
позвонил Гамильтон.
- Ну, мы теперь попали! - сказал он. - В школе, уверен, только про нас и
говорят.
С этим мне оставалось только согласиться.
- Вампиры, - описал он одноклассников и прервал беседу, чтобы высморкаться. -
Черт, башка раскалывается. Словно на мозги кошки насрали.
В трубке послышались какие-то голоса. Гамильтон поспешил объяснить:
- Папаша решил поучить уму-разуму свою дуру. Ну, он тут подцепил себе подружку в
отделе кадров. Молоденькую. Ой, блин! А она-то, эта моя будущая мачеха, ему
спуску не дает. Ну и дела. Ничего, доживем до того времени, когда они нарожают
пачку блондинистых ребятишек. - В доме у Гамильтона завели музыку - завыла
пластинка "Бразилия-66" . -Ты бы ее видел! Ричард, это не мамаша, это золотистый
ретривер! Ладно, подождем, посмотрим, скоро ли она наставит ему рога. Тут уж не
до смеху будет. - Тяжелый вздох в трубке. - Пойду я... Все... Блин! Го-лова. Бо.
Лит. По. Ка.
Бип-бип-бип.
Через пару минут позвонила Венди и сказала, что Лайнус у нее и они без особого
энтузиазма сооружают пряничный домик.
- Думали сделать хоббичью нору, а получилось что-то вроде гитлеровского бункера.
У Лайнуса грипп прошел. Он сейчас собирается съездить проведать Карен. Передать
туда что-нибудь?
- Нет.
Лайнус был назначен нашим полномочным посланником, вот только толку от него было
мало. Никакой связной, полезной информации от него было не добиться - он не мог
вспомнить, открыты ли глаза Карен, не мог внятно описать оттенок ее кожи; его
интересовало все неодушевленное - всякие там приспособления и аппараты. В общем,
рассказ его представлял собой нагромождение бессмысленных деталей.
- Знаете, какие у нее стоят капельницы? Чего они туда намешивают? Непонятно, как
можно накормить человека какой-то прозрачной жидкостью. Я думал, что она должна
быть погуще, ну, вроде пюре, что ли...
- Это трубка искусственного питания, она проведена прямо в желудок, - пояснила
мне Венди. - Похоже, что Карен волей-неволей пришлось бросить курить. Как
страдает ее тело.
Гамильтон спросил напрямик:
- Ты ее саму-то видел, или это для тебя научно-популярная экскурсия была? Можешь
ты просто сказать - как она там?
- Да нормально вроде... Питание поступает через одну трубку, продукты
жизнедеятельности отводятся через другую. Тут проблем нет. Если, конечно, не
задумываться о том, что ее тело сравнялось, по сути, с дождевым червем - этакий
биопроцессор по переработке еды в компост...
Я взбеленился не на шутку.
- Лайнус! Как она там? Она двигается!
- Э-э... ну, вообще-то... да. У нее глаза были открыты, и когда я провел перед ее
лицом рукой, яблоки, то есть зрачки, повернулись следом...
- Что? Так она в сознании?
- Да нет же! Глаза - да, открыты, но, по-моему, она все равно спит. Да, еще у
нее на тумбочке стоит маленький приемник. Как раз передавали что-то в стиле
диско - сестер Следж, что ли? - Лайнус был явно доволен, что припомнил такую
ненаучную деталь.
Нам все-таки позволили навестить Карен за два дня до Рождества. Ослабевшие от
болезни и наглотавшиеся всяких лекарств, мы старались держаться подальше от ее
кровати. Лайнус оказался прав: зрачки Карен действительно реагировали на
движение руки. Это изрядно приободрило нас. Когда в больничный холл вышел доктор
Менгер, мы радостно сообщили ему о своем великом открытии. Врача эта новость
ничуть не обрадовала, он провел нас в буфет и усадил всех за столик.
- Ребята, я не хочу вас расстраивать, но ваша подруга Карен находится в так
называемом стабильном вегетативном состоянии. Она абсолютно не воспринимает и не
ощущает ни себя, ни окружающую среду. У нее инстинктивно происходит циклическая
смена фаз сна и бодрствования, но не более того. Ее мозг не контролирует даже
функции кишечника и мочевого пузыря. У нее нет спонтанных реакций на звук, свет,
движение. Она не воспринимает речь. И, к сожалению, надежд на выздоровление
вашей подруги очень мало. Настолько мало, что каждый подобный случай становится
большим событием и надолго привлекает к себе внимание прессы. Вот, пожалуй, и
все, что я собирался сказать вам.
- А глаза?! - чуть не взвизгнула Пэмми. - Она же двигает глазами, когда у нее
перед лицом проводишь рукой!
- Это ложное впечатление, - объяснил врач. - К сожалению. Это движение зрачков -
всего лишь безусловная рефлекторная реакция на внешнее раздражение. Высшая
нервная деятельность здесь ни при чем.
А мы так надеялись, думал я, пока мы ехали к Пэмми.
- Ой, ребята, я же к Рождеству ничего еще не купил, - вдруг вспомнил я. -
Слушайте, давайте в этом году не будем дарить друг другу подарки.
Все согласились с готовностью, без лишних эмоций. Мои домашние в то Рождество
получили шоколад да какие-то яркие журналы из ближайшего магазина, наскоро
завернутые в кухонную фольгу и врученные без всякого энтузиазма.
Встреча Нового года и нового, свеженького десятилетия прошла и вовсе серо. Разве
что Гамильтон приволок остатки петард с Хэллоуина и довольно вяло взорвал бункер
Гитлера. Потом мы еще по пиву выпили да в настольный теннис поиграли. Все.
Наступил 1980 год.
У нас установился своего рода круговорот посещений Карен, Мак-Нилы тоже бывали у
нее каждый день. Некоторая заминка случилась только с ее мамой. Миссис Мак-Нил
все еще не могла простить Пэмми и Венди ту злосчастные пару глотков водки с
лимонадом, поэтому девчонкам приходилось по-тихому сваливать из больницы, если в
ее окрестностях намечалось появление Лоис. Отец же Карен встал на нашу сторону.
- Бог ты мой, Лоис! - вновь и вновь повторял он. - Это же дети! Никто не хотел
ничего плохого. Пить Карен никто не заставлял, да ведь и не это,скорее всего,
главная причина.
Миссис Мак-Нил оставалось только заткнуться, когда ее муж говорил:
- Между прочим, очень даже возможно, что именно твоитаблетки загнали ее в это
состояние. Так что нечего строить из себя невинную овечку! (Ой, спасибо вам,
мистер Мак-Нил.) Судя по всему, она не в тебя пошла, - столько лекарств ее
организм не выдержал. (Класс!)
Впрочем, уже после праздников у всех стали находиться причины - вполне
убедительные, - чтобы пропустить визит в больницу. А к концу января из
постоянных посетителей остались только родители Карен и я. Мистер Мак-Нил
ежедневно приезжал к дочери из мастерской и как-то раз искренне признался мне,
что вроде даже и не понимает, как это он мог бы взять и не прийти. Только мы
двое и навещали ее каждый день.
- Знаешь, Ричард, - сказал он мне, - мы ведь с ней так ни разу по-настоящему и
не поговорили. Представляешь себе? Все работа, работа... Думаешь, что потом
успеется. Мне кажется, сейчас я к ней ближе, чем когда-либо, даже ближе, чем в
дни ее рождения. Жаль, что она об этом никогда не узнает.
- Мистер Мак-Нил, когда-нибудь узнает.
- Что? Да, ты прав. Когда-нибудь.
В один из февральских дней, когда уже кончились каникулы и вовсю шли занятия, я
вернулся из школы и вдруг увидел около дома отцовскую машину. В четыре часа дня,
на два часа раньше обычного. Чтобы мой пунктуальнейший отец нарушил привычный
распорядок дня, должно было произойти нечто выдающееся - плохое или хорошее. Я
вошел в дом через кухню и прислушался. Мама о чем-то говорила по телефону,
слышалось шуршание отцовской газеты. Я перешагнул порог гостиной и осторожно
поинтересовался:
- Что-то случилось?
- Ричард, - голос мамы был предельно мягок и ласков, явно с целью смягчить
шок, - Карен беременна.
Столб пламени, родившись под теменем, пронзил меня сверху донизу. Тело словно
покрылось перьями, на лбу будто прорезались рога. Желудок скрутило, ноги
окаменели. Предохранялась ли она? Я ведь даже не спросил. Первый выстрел - в
яблочко. Сперминатор, блин.
Отец сказал:
- Сегодня утром нам позвонили из больницы. Потом мы пообедали вместе с МакНилами.
Тут в разговор снова вступила мама:
- Ты только насчет нас не волнуйся, Ричард. Мы все понимаем. И за ребенка можешь
не переживать; скорее всего, все будет нормально. Такие случаи бывали - я имею в
виду беременность у женщин, находящихся в коме. Ты же знаешь, мы любим Карен как
родную дочь.
У меня в голове ревела сирена.
- Ричард, в медицине описано немало случаев, когда у женщин в коме рождались
дети, - сказал отец. - Ричард?
- Да-да. Ой, дайте минуту... понять...
Огонь; горло сдавило, не вздохнуть, не смешно, шутка хватила через край.
- А Карен? - спросил я.
- Ну, принимая во внимание ее состояние, все неплохо. Роды в сентябре, будут
делать кесарево сечение.
Мысль об аборте пронеслась у меня в мозгу, но тотчас же исчезла. Нет. Этот
ребенок должен появиться на свет.
- Ричард, - сказал отец, - если об этом станет известно, журналисты сожрут тебя,
как змея мышь. Вы с Карен превратитесь в клоунов в дешевом балагане.
- Ты должен сделать так, - вслед за отцом повторила мама, - чтобы никто, даже
друзья, ничего не знали. Мы на этом настаиваем. Через несколько месяцев, когда
внешние признаки скрыть будет невозможно, мы объявим, что у Карен проблемы с
дыханием и к ней никого не пускают.
- А если она проснется? - зачем-то спросил я и по взглядам родителей понял
бессмысленность этого вопроса. - А... а кто будет заботиться о ребенке? - Я
мысленно представил себе, что держу на руках спеленутого младенца. В голове
неотчетливо всплыло слово "свивальник".
- Миссис Мак-Нил (ни фига себе!)с готовностью вызвалась его растить. Мы тоже
были бы рады взять малыша к себе, но она настаивала на своем особом праве.
Разумеется, мы возьмем на себя часть расходов; тебе, кстати, тоже придется это
учитывать, когда начнешь работать. Ричард, ты теперь отец, и у тебя будут
соответствующие обязанности. Но учти, до тех пор, пока все не утрясется и не
забудется, ребенок будет числиться кем-нибудь из двоюродных "племянников" или
"племянниц" Мак-Нилов, взятых в семью на воспитание после случившейся трагедии.
- У ребенка будет их фамилия?
- Да. А что - тебе это не нравится? - спросил отец.
- Ну... - Я был слишком потрясен, чтобы дать связный ответ.
Спокойствие не раз выручало родителей в жизни: самые сногсшибательные новости
они встречали невозмутимо, трезво и немногословно. Я еще толком не переварил
само известие, так что дальнейшее обсуждение деталей можно было смело оставить
на потом.
- А ребенок, он будет... нормальным? - спросил я. - Мозг там, способность думать?...
- До этого еще далеко, сынок, - сказала мама. - Вот когда придет время, тогда и
подумаем.
7. Если ты думаешь о будущем, значит, ты чего-то хочешь
И время пришло.
Семидесятые кончились. С ними ушли покой и мягкость. Больше нельзя было
прикидываться простодушным. Нас закрутил водоворот все ускоряющегося времени.
"Хонду" Карен продали. Ее одежду, косметику, детские игрушки и дневники
распихали по коробкам и сложили в пыльный чулан под черной лестницей дома ее
родителей. Карен постепенно стиралась из памяти знакомых. Она уже была не
личностью, скорее - образом: кто-то, если не что-то, спящий где-то, в какой-то
комнате... Где же она? Да так... где-то, думаем мы.
Последние месяцы школы проплыли словно широкая, неторопливо текущая река
остывающего какао. Бесцеремонное декабрьско-январское разглядывание со стороны
одноклассников прекратилось, но все равно я время от времени ловил на себе
осуждающий или сочувствующий взгляд, а то и слышал за спиной сдавленный смешок.
Мы впятером превратились в беззащитные перед всеобщим интересом
достопримечательности. Когда мы шли к стоянке, ребята шеи сворачивали, провожая
нас взглядами. С их точки зрения, мы не многим отличались от убийц, по какой-то
причине все еще разгуливающих на свободе. Порой мне казалось, что они ничуть бы
не удивились, ворвись мы в бар ближайшего клуба, хлебни по глотку бурбона,
разгроми всю мебель, испиши все стены проклятиями и ругательствами, причем -
собачьей кровью.
В будние дни я частенько уходил с уроков; мне нравилось сидеть на траве под
кедрами за пожарной частью, где я мог бездельничать, курить, резать перочинным
ножом тонкие веточки и думать - думать о ребенке, о Карен, о том, что она тогда
увидела. Что все это могло значить?
Пока я сидел и решал эту головоломку, Гамильтон развлекался, опуская кусочки
сворованного в лаборатории натрия в лужу, а Пэм все расчесывала и расчесывала
волосы своей голубенькой пластмассовой расческой. Школа стала чем-то из
прошлого. Что-то сломалось, и мне стало все равно. Ходить в школу я продолжал
скорее просто по привычке. Другое дело - Венди и Лайнус. Эти с удвоенной силой
взялись за учебу и дни напролет зубрили свои уравнения и формулы:
политетрафторэтилен; гравитация; расчет орбиты Луны... Оба они закончили учебу с
отличием, и кто бы мог подумать, что я - некогда подававший большие надежды, -
едва сдам выпускные экзамены, скорее по милости неплохо ко мне относившихся
учителей, уже прозревавших, что бывший кандидат на золотую медаль станет, не
выпуская из зубов сигареты, драить чьи-то "бьюики" на автомойке да шататься
ночами по улицам за компанию с Гамильтоном Ризом.
В день выпуска, в начале июня, Карен, у которой начался третий триместр
беременности, перевели в родильное отделение. Я заехал посмотреть на ее
перемещение в парадном виде - в синем, по тогдашней моде, смокинге и со стильной
прической "перышками". Как мне казалось, выглядел я хоть куда. Мистер Мак-Нил
даже присвистнул и сказал, обращаясь к Карен:
- Эй, дочка, а вот и твой принц на белом коне.
Медсестра разрешила мне переложить Карен на каталку. Господи, какой же она
оказалась худой и легкой! У меня было ощущение, что я держу в руках несколько
щепок, не больше. Я ведь не обнимал Карен с того вечера в лесу на склоне. Я
заглянул ей в глаза, наши зрачки встретились, но контакта не произошло. Я словно
ткнулся взглядом в глаза аквариумной рыбки, нет, даже фотографии аквариумной
рыбки. Живот ее вздулся, как опухоль на стариковской шее.
Через некоторое время я припарковал свой "датсун" на Чартвел-драйв, где должен
был проходить выпускной вечер. Стены из натурального камня, живая изгородь,
карликовые кусты. Светило яркое солнце. Мне вдруг показалось, что я проспал всю
дорогу от больницы - впрочем, машина и я сам остались в целости. Вынимая ключ из
замка зажигания, я подумал, что ведь Карен запросто может никогда не проснуться.
Я же видел ее глаза, они мертвы.Моя шапкозакидательская надежда куда-то пропала,
уступив место чувству потери и отчаянной горечи. Я сидел в машине, всасывая в
себя воздух, напрягая грудную клетку, прячась от проходивших мимо
одноклассников. Мне все же не хватало воздуха, живот ныл так, словно я только
что сделал штук двести приседаний. Вдруг кто-то деликатно постучал в окно
машины; дверца чуть-чуть приоткрылась, и в образовавшуюся щель я увидел Венди в
странном, сшитом ею самой желтом платье; прическа ее больше всего походила на
пучок медных телефонных проводов. Она скрючилась, чтобы не попадаться никому на
глаза. Я промычал что-то невнятное, она посмотрела на меня и спокойно сказала:
"Ричард, Карен была бы сейчас здесь". Я кивнул, и мы оба посмотрели вверх, на
потолок машины - с никотиновой желтизной, отпечатками Гамильтоновых ботинок,
следами тычков зонтиком и сигаретными ожогами.
Венди сказала: "И Джаред..." - и вдруг села, скрестив ноги, прямо на щебенку -
камешки примяли ей платье, и из этих камешков она стала машинально строить
пирамидки - этакие грустные тотемные столбики.
- Джаред тоже должен был быть с нами, - Венди вздохнула и расслабила плечи; я
тоже слегка расслабился. - Я была в него влюблена, - добавила Венди.
- Ну да, я думаю, многие догадывались, что ты по нему сохнешь, но... только ты не
обижайся... Правда, Венди, если уж на то пошло, то запишись в список и стань в
очередь. Он переспал, наверное, с половиной класса.
- Я об этом никому не говорила, ну, о том, что люблю Джареда. Даже маме. Смешно
как-то получается. Как произнесла эти слова - выпустила их наружу - они стали
значить совсем другое. Взмахом руки она снесла старательно выстроенную
пирамидку. Я же сказал:
- Они бы сегодня были в центре внимания. Они бы просто блистали...
Мимо нас по дороге проносились мощные машины. Из здания долетали вопли Боба
Сигера. Я успокоился. Дышать стало легче, и я сел нормально.
- Пойдешь туда? - спросила Венди.
- Вообще-то не тянет.
- Давай съездим куда-нибудь, прогуляемся. А с нашими потом пообщаемся, в
гостинице.
Мы доехали до долины реки Капилано, где, оставив машину, пошли пешком по
тропинкам. Говорили мало, что было к лучшему. На нижней ветке одного из кленов
мы нашли гнездо дрозда с тремя крохотными птенцами - слабые шейки, бесперые
головки. Они ждали, когда мама-птица притащит червяка. Солнце светило попрежнему
ярко, пробиваясь сквозь листву снопами прожекторных лучей - прямо в
стиле слащавых картинок из серии "Иисус-любит-тебя". Птенцы были словно
подсвечены изнутри - этакие елочные игрушки или лампочки с гирлянды. Каждая вена
проступала со всей отчетливостью, каждое чуть Заметное перышко, глазки,
разинутые клювики. А потом такой же луч упал на платье Венди, и у меня
перехватило дыхание.
- Ричард, ты что-то скрываешь. Я права? Ричард?
- Да.
- Можно, я попробую угадать? Если получится, ты не обманывай, подтверди.
Согласен?
- Идет.
- Карен беременна.
Я обернулся.
- Да.
- Какой срок?
- Шесть месяцев.
- Я таки думала. - Подняв кленовый лист, она стала смотреть сквозь него на
солнце. - Ну, а ты как?
Я швырнул палочку.
- Я еще слишком мал, чтобы быть отцом. Слишком мал, чтобы быть вообще кем-либо.
Мне всего семнадцать лет. Я еще живу с мамой-папой. Во все это просто не
верится. Только ты никому не говори, ладно?
- Могила, - буркнула она, снимая травинку с платья. - Это будет... как если бы
частичка Карен вернулась. Я по ней так скучаю. Мы ведь никогда не говорим об
этом. Но мне ее очень не хватает. Тебе тоже?
- Еще бы.
- Только мы почему-то вслух не хотим в этом признаться.
- Получается, что нет, - вот все, что я смог ответить. - Только и молчание мне
тоже не нравится.
Я тогда еще не понимал, что быть взрослым - это во многом необходимость мириться
с противоречивостью, нелогичностью и даже странностью собственных ощущений и
мыслей. Юность же - это время, когда живешь ради каких-то воображаемых зрителей.
Краски леса сгустились. Небо приобрело цвет глубокого чистого озера. Я сорвал
несколько припозднившихся цветков рододендрона; последние волшебные лучи
пробивались сквозь лепестки, окрашиваясь в тропическое пурпурное сияние.
Мы заехали в больницу к Карен. Венди приложила ухо к ее животу. Я поставил
рододендроны в вазу, которую перенесли в эту палату из той, предыдущей. А потом
мы поехали в город, в отель "Ванкувер", на выпускной вечер.
То лето я отработал на шевроновской заправочной станции, не замечая ни колонок,
ни клиентов, которые наверняка принимали меня за слабоумного. От того лета в
памяти у меня остались только неясные отрывки, обгоревшие на солнце шеи, пивные
бутылки, позвякивающие в багажнике "датсуна", походы за черникой с Пэм и Венди и
костры на берегу моря.
Конец эпохи.
Всем, кто справлялся о здоровье Карен в больнице, отвечали, что ее состояние
стабильно. Никаких посетителей. Никто, впрочем, не протестовал против такого
изменения режима. Летом единственными посетителями Карен остались я и Джордж.
Венди, с ее по-ученому четким голосом, помогала мне поддерживать правильный тон
в общении со знакомыми и не проговориться. Гамильтон, Лайнус и Пэм как-то
незаметно исчезли из поля зрения. Я на них не сердился за их отсутствие. По
правде говоря, Карен особо неменялась от недели к неделе; как эти ни жестоко,
запас того, что можно было увидеть и сказать в ее палате, уже иссяк.
Сам я часто о ней думал. Единственный раз, когда мы были вместе, - это было так
здорово. Я бессчетное число раз проигрывал в голове тот день, наслаждаясь
тончайшими нюансами ощущений. Вот ее кожа - словно молоко на фоне снега. Вот сам
снег, его запах. Ее хлопчатобумажное, с кружевной оборочкой белье, холодное до
сухости. Я так и не сказал ей, что люблю ее. Сентиментальность, конечно, но
такие вещи не отпускают: слишком многого они стоят. К концу лета я даже пришел к
выводу, что так и не успел узнатьКарен как следует. Какой она была - внутри? Это
делало ее еще более таинственной. По вечерам, когда такие размышления совсем уж
доставали меня, я позволял себе немного поплакать, потом шел во дворик -
проветриться, а затем возвращался домой и присоединялся к родителям, бодро
смотревшим по телевизору новости. Я садился рядом с ними и делал вид, что все
хорошо.
К концу августа, когда ждать родов оставалось всего ничего, я понял, что живу,
нет - существую, как под куполом перевернувшейся лодки: в духоте, зловонии и под
ежесекундной угрозой удушья. Такое существование долго продолжаться не могло.
Джордж по-прежнему ежедневно навещал дочь, я же стал появляться реже, особенно
по будним дням. Говорили мы с ним мало, а если разговор и заходил, то быстро
скатывался к обмену банальными милыми словечками - от которых почему-то
казалось, что Карен находится в коме уже целую вечность. Кроме того, Джордж
пускался в слезливые воспоминания о дочери. Например, как она пела в "Оклахоме"
на школьном спектакле.
- Ричард, она была хорошенькой девочкой, правда?
- Джордж, она такая и есть.
- Помнишь, как она играла на гитаре на годовщине нашей свадьбы?
- А то!
- Такая была хорошенькая...
Потом он вздыхал и начинал негромко напевать куплет из "Оклахомы":
- Выходи ко мне вечером, крошка, и я вот что тебе покажу...
- Как дела в мастерской? - спрашивал я, чтобы поскорей сменить тему.
Лоис же хоть и не вычеркнула Карен из списка живых окончательно, но, несомненно,
проявила больший прагматизм, чем ее муж. Ознакомившись со статистикой
относительно пациентов в коме и длительном вегетативном состоянии, она убедилась
в том, что с каждым прожитым днем надежды на выздоровление Карен приближаются к
нулю.
В начале беременности Карен Лоис относилась ко мне едва ли с большей теплотой,
чем к анонимному донору спермы. Впрочем, она скоро поняла, что для юридического
оформления опеки над ребенком ей потребуется мое согласие, а значит - придется
быть со мной любезнее (что явно представляло для нее сущую пытку).
Я же с течением времени начинал все сильнее злиться на Лоис. Она ведь фактически
отбирала у меня ребенка. Не то чтобы у меня была масса других выходов, но все
равно - так было нечестно: просто ворваться в мой мир и вырвать из него ребенка.
Только благодаря долгим разговорам с отцом, рисовавшим живописные картинки
ожидавшего меня будущего, я был вынужден согласиться, что оставить малыша с Лоис
будет правильнее всего. По крайней мере, до поры до времени.
Мы встречались в больничных коридорах.
- Ах, Ричард, это ты. Привет. Ну что, еще один день? Растем-мудреем?
Верблюжьей шерсти пиджак, белые перчатки. Обмен любезностями давался ей нелегко.
Относись она ко мне хорошо или плохо, творческого начала ей это не прибавляло.
То немногое, что в ней было артистичного, по всей видимости, без остатка ушло на
коллекционирование совиных фигурок. Встречаясь с Лоис в больнице или на улице, я
был вынужден брать себя в руки, чтобы достойно выдержать проявления ее
участливого ко мне отношения.
- Ричард, а ты не так уж плохо выглядишь. Я-то слышала, ты приболел. (Неловкая
пауза.) М-м... тебе идет этот цвет, носи почаще. (Неловкая пауза.) Ну, она там.
Вс
...Закладка в соц.сетях
