Жанр: Драма
Гримасы социализма
...стием
ведущих ученых мира. В Мичиганском университете, признанном центре
проблем экологии, несколько профессоров предложили совместную программу
исследования южноуральской фауны с выездом на место и полевых испытаний
в течение полутора лет.
Сентябрь в том году выдался удивительный. Было еще не очень холодно,
хотя и подмораживало по ночам. Днем температура была вполне приемлемой,
так что, приняв небольшую дозу горячительных напитков, молодые кандидаты
наук с воплями бросались в воды местного озера, и с неменьшим
энтузиазмом выскакивали обратно к костерку и добавке спиртного.
Спиртным, впрочем, был просто спирт, запасы которого постоянно
пополнялись, а любители красиво жить настаивали его на различных травах.
Особой любовью пользовалась настойка на лимоннике, привозимом с Дальнего
Востока: бодрит, можно не спать всю ночь, да и мужская сила, казалось,
прибавляется немеряно.
Сентябрь в том году выдался удивительный. Чуть подмораживало по
ночам, но дни продолжали стоять теплые и ясные. Сочная осень своей
несказанной красотой поражала воображение. Молодые биологи часто
отправлялись в лес за грибами, но приносили мало - научные споры
завлекали, и становилось не до грибов. Да и какие уж там грибы! Нетленки
и нобелевки рождались одна за другой.
Константин проснулся с несильного похмелья. Но еще больше, чем
опохмелиться, ему хотелось бабу. Вчерашний вечер окончился неудачей:
женщины довольно быстро удалились с какими-то геологами, которые
предпочли женские ласки несвязной мужской беседе. Попытки встать и
отправиться на поиски чего-нибудь шевелящегося были пресечены в самом
корне друзьями-приятелями, продолжавшими пьяно обсуждать преимущества
разных экосистем. В общем, когда Константин, наконец, смог оторваться от
дурного разговора, сил на подвиги у него уже не было.
Константин проснулся со странным легким ощущением радости. Вчера он
закончил эксперимент, который задумал еще прошлым летом. Институтская
текучка позволила спланировать работу только в этом году. И вот уже
несколько дней он отдавал всего себя только работе. "Времени у нас мало
- всего одна жизнь",- часто говаривал его отец, труженик науки,
интеллигент во втором поколении.
Константин заглянул в барак к соседям геологам. "Воды не найдется?"
"А что, у вас, на Большом Бодуне, вода кончилась?"- пошутили ему в
ответ. "Да, понимаешь, вчера всю на чай извели, а сегодня набрать пока
не успел". Его пожалели, налили полную кружку рассола.
Константин заглянул в барак к соседям геологам. Геологи склонились
над картой местности. "Чайку не найдется?"- низким красивым баритоном
спросил он. "Что, почифирить решил?"- грубовато пошутили друзья. Но чая
тут же налили, красавица Ирина подала ему конфет - батончиков, купленных
в местном продмаге.
Он выпил рассол и огляделся по сторонам. Мужики играли в карты,
единственная в бараке женщина, Ирка, делала вид, что внимательно следит
за игрой. Игра, видимо, затянулась со вчерашнего дня, и конца ей не было
видно за густым папиросным дымом, затянувшим комнату. Константин
поставил кружку, посмотрел на полную грудь Ирины, задумался и услышал:
"Чего зенки-то раззявил, молока из титьки захотел?"
Он глотнул крепкого чая из красивой гжельской кружки и огляделся по
сторонам. Ирина что-то рисовала фломастером, похоже, наносила какие-то
уровни. Константин пожалел, что проманкировал геодезию у университете.
"Эх, сейчас бы что-нибудь умное вставил, то-то бы у Ирки челюсть
отвалилась". Ирка словно догадалась о его мыслях, с незаметной
постороннему усмешкой искоса посмотрела на него и сказала: "Что, это
тебе не цветочки по полям собирать?"
Константин крякнул, ничего не сказал в ответ, и вышел во двор. Он
зашел за поленницу, расстегнул ширинку, и глубоко вздыхая, стал мочиться
на чуть-чуть заиндевевшую траву, пытаясь написать на земле слово "сука".
Он подумал, что если бы вчера он увел Ирку в каптерку, то может быть,
сегодня бы так и не мучался. "Все-таки трудно без бабы столько времени,-
думал он. - Козу что ли трахнуть?" Мысль эта не доставила ему
удовольствия, но немного развлекла.
Константин крякнул, ничего не сказал в ответ и вышел во двор.
Утренняя свежесть окружила его, захолонила, потянула в неизвестную даль.
Он посмотрел на прозрачное марево, висящее далеко над полем, и
задумался. Думал он о родной Москве, о проспекте Калинина, рядом с
которым родился и вырос, об улице Воровского, где стояла его школа и
прошли детство и отрочество. Думал он об учителях, прививших ему любовь
к биологии и показавших радость открытия.
Вдруг кто-то несильно пихнул его в спину. Он обернулся, не успев
заправить свое достоинство. Перед ним стояла Нинка, нездоровый румянец
играл на острых скулах, выдававших уроженку здешних мест. Нинка была
одета в кирзачи, черную юбку и старую, продранную в нескольких местах,
кофту. Сверху она прикрывалась серой телогрейкой. По лицу ее расползлась
улыбка, не выражавшая ничего, кроме того, что она увидела мужика.
Константин тоже глупо улыбнулся.
Вдруг кто-то несильно пихнул его в спину. Он встрепенулся, словно
отряхивая с себя густой осенний воздух, и обернулся. Перед ним стояла
Нинка, Нина, Ниночка, Нинусенька. И все немедленно пропало. Словно и не
было Москвы, Южного Урала, Земли, Вселенной, а была лишь одна она.
Нинулечка-красотулечка.
Нинка родилась 22 года назад, "в проходе на автозаводе", как она
любила говорить. Отец у нее работал на этом заводе до самой смерти, а
матери, жительницы соседнего села, она не помнила: мать скончалась от
голода, немного не дожив до двадцатого съезда. Жизнь в городе была
невыносимо скучной, и окончив школу, Нинка моментально выскочила замуж.
Получив передозировку какой-то "химии", муж скончался через несколько
месяцев после свадьбы, и Нинка пошла по рукам. Со временем она прибилась
к биостанции, помогая с уборкой, но иногда запивала и пропадала аж на
две-три недели. Так было и сейчас - Нинка только что вернулась после
долгого отсутствия.
Нинка родилась 22 года назад. Себя она называла
Нинка-многостаночница. За трудовые успехи на заводе она не раз получала
правительственные награды. В городе к ней относились с нескрываемой
симпатией. Родившись в трудные переломные годы, она выросла в семье, где
труд и уважение друг к другу ставились превыше всего. Окончив с отличием
школу, она не покинула родной городок, как это сделали многие ее
подруги. Любя, она все же называла их вертихвостками. После школы Нинка
отправилась на завод, в цех, где проработали десятки лет ее мать и отец.
На биостанцию она приходила помогать тетке, сестре отца, пожилой
учетчице. Здесь в прошлом году она и встретила Константина.
Внимательно посмотрев Константину в глаза, Нинка некрепко схватила
его за яйца и основание члена, и чуть-чуть потянула вбок. Константин
напрягся - от умелого движения его мужское естество немедленно приняло
вертикальное положение. "Ты че, Нинка, вернулась никак?" Нинка молча
притянула Константина к себе и потерла его животом.
Внимательно посмотрев Константину в глаза, Нинка прижалась к нему
грудью. "Где же ты была?" - промолвил он. - "Я ж тебя уже два дня не
видел, прямо тягостно на душе стало". "Да так", - начала говорить она и
замолкла. Парень понял, что она что-то скрывает, и по лицу его пробежала
тень.
Он резко развернул Нинку к невысокому заборчику, скорее даже не
заборчику, а сетке, сильно покосившейся от небрежного обращения, и
задрал ей юбку. Нинкина телогрейка мешала, пришлось ее тоже задрать,
затем приспустить теплые чулки и трусы. Константин сильно наклонил
Нинку, отчего та еле удержалась на ногах и пробормотала: "Ну ты, это,
давай кончай скорее, холодно".
Он резко отвернулся от Нинки. Вдалеке, за заборчиком желтоглазая роща
меняла свои наряды по прихоти охальника-ветра. "Миленький,- пробормотала
девушка,- да ты че? Я же подарок тебе искала. У тебя ж день рождения
сегодня! Аль забыл?"
Нинка стояла, переминаясь с ноги на ногу, чтобы не упасть, левой
рукой держась за металлический стояк забора. Правую руку она пыталась
отогреть, поднося ко рту. На руках у нее были надеты вязаные серые
перчатки с отрезанными пальцами, как носят кассиры, чтобы было легче
пересчитывать деньги. Перчатки были испачканы чернилами. Нинка
перехватила забор и стала быстро дышать на другую руку, сжав озябшие
пальцы в кулачок.
Нинка стояла, переминаясь с ноги на ногу. Ее красивая вязаная кофта и
темно-малиновая юбка приятно гармонировали с недорогим и очень
аккуратным пальтишком. Она достала из кармана маленький сверток.
Константин развязал ленточку - ему на руку лег изящный резной мундштук,
талантливо выточенный каким-то местным умельцем. "Вот же дурак!" -
прошептал он.
Константин запустил руки ей глубоко под кофту. Ему было тепло.
Константин вздохнул полной грудью и сильнее прижался к Нинке. Ему
было хорошо.
Биостанция-3
..... А потом он ее все-таки вы...ал .....
2003
Quantum satis
— Вы, конечно хороший человек, Ксаверий Яковлевич, хотя и яврей.
Слово "еврей" он поизносил немного нараспев, с едва ощутимым южным
акцентом.
— Да не еврей я, Владимир Анатольевич... Поляк. Уж сколько раз
говорил. Ксаверий - это польское имя, у меня так и дедушку звали, паном
был еще тем. Меня в честь него и назвали.
— Не то беда, что ты поляк, - он поднял указательный палец и чуть
потряс им. Под обломанным ногтем виднелся тонкий слой грязи. - Беда, что
ты все-таки жидок. Ну да, ладно, брат Ксаверий. Не обидчивый ты. Как в
Писании сказано "нет еллина, нет иудея". Давай вот эту докончим.
Перед нами стояло две пустых трехлитровых банки. В третьей на донышке
были остатки пива - солнечный лучик прошел через толщу янтарной жидкости
и ударил моему собеседнику в лицо. Он снял очки и полез в карман за
носовым платком. У него были близко поставленные глаза, которые он свел
вместе, разглядывая соринку на роговой оправе. Я невольно засмеялся. Он
недоуменно посмотрел на меня, долил себе в кружку пива и продолжил.
— Так вот, брат Ксаверий. Иные видят соринку в чужом глазу, а в
своем и сучец не замечают. Вот мы с Вами сейчас допьем, помолимся и по
домам разойдемся. А сатанист наш работать будет.
— Сатанист наш, брат Владимир, деньги зарабатывает. Ведь, как
говорил классик, без этих желтеньких кружочков - никуда.
— Да, деньги - это хорошо. Но я не об этом говорю. Меня в последнее
время очень волнует проблема компьютерных сетей. Ведь введение буржуями
электронных денег может свести на нет всю нашу экономику. Да и Господу
это не угодно... Так про что я?.- Он на минуту задумался.
Мы с братом Владимиром сидели в скверике возле работы. От теплого
пива и легкого летнего ветерка голова моя немного кружилась. Собственно,
и желание выпить пива возникло в результате нашего утреннего
"богословского" спора. Начался, он, как обычно, за чаем. У работников
нашей конторы была унаследованная с советских времен привычка начинать
рабочий день с чаепития. Когда чай был заварен и разлит по кружкам,
Владимир Анатольевич вставал со своего стула, поворачивался лицом на
восток и, поглаживая длинную растрепанную бороду, читал благодарственную
молитву. Попервоначалу все, особенно молодые девушки, чувствовали себя
немного не в своей тарелке. Но их сконфуженное хихиканье перекрывалось
мощным басом. Через пару минут неловкость пропадала, и незатейливый треп
продолжался.
— Так вот, Ксаверий Яковлевич, вчера Вы говорили о свободе
необходимости.
— Ну, почти. Я говорил, что Бенедикт Спиноза был неправильно
переведен на русский, что он говорил не об осознанной необходимости, а
об осознании необходимости.
— Барух, а не Бенедикт. Давайте называть вещи своими именами.
— Ну путь будет Барух. Какая к черту разница?
Владимир Анатольевич перекрестился. Мне стало немного неловко.
— Ну,- повторил я,- какая - к лешему - разница?
— Да очень простая. Барух-то, поди, ни грамма в рот не брал, и не
потому, что иудей был, а потому что так осознал свою необходимость. А
мы-то с Вами, брат Ксаверий, не сатанисты. Мы-то сейчас выйдем на улицу,
посмотрим на солнышко, возрадуемся творению Господнему и направим стопы
наши по направлению к вон той точке. - Он показал на видневшийся из окна
пивной ларек.- Там и продолжим нашу богоугодную дискуссию.
Стиль рассуждений и свободный полет мысли брата Владимира когда-то
меня озадачивал. Это было то неизведанное, что повлекло меня к нему пару
лет назад. В наше контору он попал в качестве особы, приближенной к
директору, новому русскому, сочетавшему в себе цинизм парвеню, кругозор
советского инженера и наивность мальчика, выросшего в очень православной
семье. Как у всех нуворишей, у директора были свои шуты и лакеи, а
заодно и "советник при генерал-губернаторе", роль которого очень
талантливо играл брат Владимир.
Итак, вместо того, чтобы разбирать мудреный компьютерный код, к
полудню я уже сидел под липой и думал о бренности бытия и вечной
нехватке пива.
— Так про что это я? - продолжил Владимир Анатольевич. - А...
— Про компьютерные сети, батенька.
— Ну да. Сегодня зашел у меня спор с нашим сатанистом. Он ведь
ближний мой, и я его возлюбил и спасения его ищу. Потому и открыть ему
хочу свет, который ему пока недоступен. Он, дурашка, думает, что мир
перед ним открыт, если он с корешем из Америцы в чате поговорить может.
А я ведь так скажу: нет света истинного, кроме Господа.
— Так ведь Сергей и не мыслит Вашими категориями. Вы бы ему попроще
чего, если спасти хочете... хотите.- Мой язык немного заплетался.
— Иная простота, брат Ксаверий, хуже воровста будет. Если уготовлено
ему гореть в геенне огненной, так значит - так Богу угодно. А моя задача
- его спасти. Не от геенны, а от него самого.
— Ну а при чем тут компьютеры?
— Сети, Ксаверий Яковлевич, сети, мать их грешницу. Компьютеры-то
тут ни при чем. А вот сети диаволовы,- он опять перекрестился,- это беда
большая. Поразмыслите вместе со мной, грешным - ну, что будет, если
сатанисты всего мира объединятся?
— Плохо, наверное.
— Плохо - не то слово... А вот читали ли Вы про такой выверт:
объединившись, эти бестии наслали вирусов в центральный банк Америцы.
Там все пошло прахом. Или вот вчера. Общаюсь я с братьями моими во
Христе посредством чата. Такая у нас душевная беседа получилась с братом
Егорием... И вот я замечаю, что брат Егорий странный посыл мне шлет,
вроде бы он и не брат Егорий, а кто-то другой.
— Ну, и что?
— А то. Я ему пишу в ответ: "Ты, брат Егорий, наверное, белены
объелся". А он меня в ответ - по матери. Ну, по матери-то я сам могу не
хуже, все-таки детство свое я с родителями в лагере провел, так я и
отвечаю теми же словами.
— Ну, и что?
— А то. Поглядел я ошую и понял - кто-то личиной брата Егория
прикрывается. И меня попутал в дискуссию с ним вступить. Ну, я молитовку
прочел, полегчало.
— Так, родной мой, Владимир Анатольевич, а какого же хрена Вы вообще
в эту сатанинскую сеть полезли? Дьявол-то на то Богом и создан, чтобы
нас с Вами искушать.
— Вот и я о том же. Как Барух Ваш говорил - "осознал - и свободен".
Ничего подобного. А чем бы нам с Вами закусить?- Он с сожалением
посмотрел на пустые банки и добавил.- Да и запить эту закуску тоже бы не
мешало.
Мы, уже немного неуверенно, опять отправились за пивом. Какой-то
молодой человек пытался протиснуться в очередь передо мной, делая вид,
что он стоит у ларька с момента основания города. Во мне заиграло уже
выпитое пиво, но коллега мой остановил меня еще до того, как я успел
сделать какое-либо движение: "Оставьте его, Ксаверий Яковлевич, не стоит
он нашего внимания.""Вот, падла, - подумал я.- Где ж ты так научился
чужие мысли читать?" Но не сказал ничего.
Купив у старичка с лицом веселого пройдохи несколько лопаток воблы,
мы взяли еще пару банок пива и отправились обратно на скамейку.
"Пятнадцать литров...- немного обреченно подумал я.- У тебя-то, брат
Владимир, вон какой пузень. А я опять с головной болью завтра проснусь."
— Ну, хорошо,- немного неуверенно продолжил я.- вернемся к нашим
баранам. Что такое, по Вашему, свобода?
— А я так понимаю, что дефинициями тут не обойтись. Это только для
дурачков - дефиниции. Для Сергея-сатаниста. А мы с Вами люди грамотные,
мы должны понимать, что никто не свободен от Господа. Но с другой
стороны, позвольте мне рассказать вам историю, поведанную мне моей
матушкой, Алевтиной Игнатьевной.
— Я весь - внимание.
— Так вот, матушка моя, как Вы знаете, работала с моим папенькой,
Царствие ему Небесное, в местах не столь отдаленных. Учетчицей там была,
хотя, казалось, чего там учитывать? И людишек повидала - много разных. И
вот сидел у них там один деятель старообрядской веры. И утверждал он,
что и на нарах - он свободен. А папенька мой прописал ему горячих
полторы сотни, так сразу шелковый стал.
— Вы Владимир Анатольевич как помещик какой-то говорите. Ну что это
за разговор такой: "горячих", "как шелковый".
— Я, брат мой, любил и продолжаю любить его заблудшую душу. Он хоть
и старообрядец, а Божье творение. Да и папеньку моего люблю, ибо
сказано: почитай родителей. Да и Вас, Ксаверий Яковлевич, люблю, хоть Вы
и яврей.
Он заключил меня в свои объятья и троекратно облобызал. Пахло воблой,
пивом и потом. Я чуть отпрянул.
День перевалил за полудень. Прохладный ветерок выгонял нас из
скверика. Последняя банка пива была допита. Мы с Владимиром
Анатольевичем запрятали пустые банки поглубже под скамейку и направились
к автобусной остановке. "И что это мы целый день как-то... что-то..."
Мысль моя отправилась в направлении мне явно неведомом. Как бы пытаясь
ее поймать, Владимир Анатольевич необычайно трезво промолвил:
— Вот, брат Ксаверий. Просидели мы с Вами, пива с добрых полбочонка
выкушали. Вы думаете - зачем?
— И вправду...- поддакнул я.
А затем, что провели мы этот прекрасный день в богоугодной беседе, а
не в компьютерных Ваших бесовских изысканиях. И ячейки Вашей души в
сетях этих не появилось. Так что я и душу Вашу спас, и диаволову империю
ослабил. Прости меня, Господи, грешного.
"Репа" (вместо послесловия)
Я помню, кто первый произнес это слово. Вовка Минкин.
Мы стояли недалеко от тети Аниного буфета под памятником великому
борцу с природой. У каждого было по паре чашек крепкого черного кофе,
которые мы расставили Принцевыми островами на мраморном парапете. Вовка,
обжигаясь и немного дергаясь - он всегда дергался - допил свой кофе и,
пытаясь попасть бычком в урну, еще стоявшую рядом с когда-то заслуженным
ординарным профессором, промолвил:
— Ну что? Завтра под "репой" в девять?
— Какой такой репой? - жуя слова, спросил Слон.
Минкин уже несся по лестнице. Чуть притормозив, он показал куда-то
вверх. Я подняла глаза и увидела: яблоко - не яблоко, помидор - не
помидор, в общем, что-то бесформенно-круглое прямо у себя над головой. Я
предчувствую, как сейчас налетят на меня педанты. "Так бесформенное или
круглое? Вы уж уточните пожалуйста, Ян-н-ночка." Уточняю специально для
них: бесформенное... и круглое. Все, больше не буду отвлекаться.
— Репа, ха! - выдохнул Слон всеми своими ста двадцатью килограммами.
- Пошли лучше водки примем.
Его никто не поддержал. Завтра начиналась сессия, и по правилам
напиваться надо было после экзамена. Или, в крайнем случае, во время.
Итак, мы стали собираться под "репой", а затем и "на репе". Через год
"репа" плавно переместилась напротив, к Дмитрию Ивановичу, изобретателю
сорокоградусной водки. Втайне многие из нас хотели прославиться, как он,
написав докторскую диссертацию о любимом напитке. Вы, кстати, знаете,
что он вначале назвал ее не "о соединении", а "о разбавлении"? Этакое
единство и борьба противоположностей. Закон, очень широко применяемый в
середине семидесятых. Примерно в это же время родилось слово "стеб",
хотя журналисты испоганили его только в девяностых.
Ах, я, кажется, где-то забыла кавычки поставить.
Компания подобралась веселая. На "репе" собирались, в основном,
студенты геофака, химфака и мехмата, но заходили и другие, правда реже -
всего человек пятнадцать.
Вовка Минкин... Есть три степени известности. Можно сказать: вон идет
тот самый Минкин, о котором я тебе говорила, а можно: вон идет тот самый
Минкин. Вовка достиг высшей степени. Я слышала не раз, как первокурсницы
громко шептали: "Смотри, вон Минкин идет."
Самые бездельные появлялись на "репе" уже в девять утра, а часто и
раньше. Покупали кофе или пиво, смотря по настроению, и тихонько
отходили ото сна под пятую сигарету. К обеду народ подтягивался. Малыш
иногда приносил гитару и стены Alma Mater содрогались от его мощного
"Ra, Ra, Rasputin... Hey hey hey hey...". Кофе пили ведрами. Читали
вслух стихи, свои и чужие. Никифор считал себя поэтом и декламировал,
залезая на стул и чем-то напоминая ожившую статую Ленина. Он уже начинал
лысеть. Помню, как он долго доставал всех рифмой "натурщица -
настурция". Каждый мнил себя интеллектуалом, кое-кто, действительно,
являлся таковым... Шпанистый Лелик, изысканный Альберт... почему-то
почти не помню девчонок. Помню одну, и то по смешной случайности. У нее
было прозвище "Клювик", приклеившееся к ней из-за длинного носа с
небольшой горбинкой. Сэм, который не скрывал своих любовных похождений,
как-то сказал: "Она так хорошо берет в клювик".
А, вообще-то, о сексе говорили практически в открытую, не стесняясь
друг друга. Да и кого стесняться, когда порой в маленькой комнатке башни
общежития оставались ночевать три-четыре пары? А там не было большого
выбора. "Ну что, ребята, сегодня отгораживаться будем?" Отгораживаться -
значило занавесить отстоящие друг от друга на полметра койки
какой-нибудь тряпкой.
Да чем еще можно заниматься, когда тебе девятнадцать лет? Римановыми
пространствами? Анализом гипсографических кривых? Да ты болен, дружок,
пойди прими озверин. Ах, как мы ебались! Отдавая себя без остатка, рыча
и крича, под музыку Вивальди и Бетховена. Крики радости заполняли башню
каждую ночь. Я знаю, кому-то может не понравиться, как я выражаюсь. Но я
ведь просто называю вещи своими именами. Это же мои воспоминания, в
конце концов. Другие, может быть, занимались любовью, трахались,
перепихивались, имели секс... не имели секса... Но то другие. Они об
этом так и напишут в своих воспоминаниях. Мне их не жаль.
Гриша, друг мой, мне так было с тобой хорошо...
На "репе" культивировалась свобода мысли. Вольный полет фантазии при
неплохом образовании заносил нас порой в колючие джунгли несогласия. Мне
кажется, это не было нигилизмом, скорее - диссидентством. Но как при
этом все было непохоже на старших, заставших двадцатый съезд. У тех был
надрыв и боль. Я помню перекошенное лицо Алика Мирзояна. Однажды увидев
его, я испугалась и решила, что не буду с ним больше встречаться. Не
получилось. Конечно, мы тоже стали диссидентами. Потом, когда подросли.
Тогда же была игра, ведь нам было девятнадцать. Придя утром с похмельной
головой, мы могли обсужать "Адама и Еву" и, не таясь, достать
отксерокопированный и любовно переплетенный в синий коленкор томик пьес
прямо в буфете. И тетя Аня, вынося нам целый поднос кефира, с нежностью
говорила: "Вот мои мальчики пришли". Я, кстати, только сейчас осознала,
что даже она не замечала девочек. И что-то мне стало обидно.
Семидесятые кончились. Под шумок Олимпиады на каждом входе в главное
здание наставили милиционеров. В буфете перестали продавать
"Жигулевское", что мы немедленно сочли отвратительным попранием наших
прав. Разговоры временами стали скатываться в ре-минор, хотя, конечно,
"А я, крестом раскинув руки, Как оступившийся минер" пришло намного
позднее. Почему? Да потому что "поют девчонки о разлуке", потому что нам
было только двадцать. И вот произошло ужасное - убрали урну из-под
памятника Менделееву. Как-то тем летом я пришла на "репу", достала БТ,
зажгла спичку, прикурила. Ко мне немедленно подошел милиционер.
— Здесь курить нельзя. Вон знак.
— А я не под знаком курю,- я сделала заученное "в угол, на нос, на
предмет".
— Нельзя. - Молоденький мент был неумолим.
Я обиделась и ушла.
Несколько лет после университета прошли незаметно. Странная суетная
жизнь оторвала меня от моих друзей, закрутилась паранойным
калейдоскопом. Я почти ни с кем не виделась, только радовалась, находя
знакомые имена на страницах научных журналов; кое-кто уже публиковался
за рубежом. С временем многие имена стали появляться только в
иностранной печати. Другие - замелькали на первой полосе газет, а кто-то
ушел навсегда с последней.
Но которые на первой, те чаще? Нет. Пожалуй, нет.
Через десять лет, когда я собралась уезжать, я зашла на свою бывшую
работу в Черноголовке и случайно встретила Вовку. Он затащил меня к себе
в лабораторию, он был пьян, стал меня обнимать, достал из шкафа сумку,
полную баночного пива. Мы с ним немного посидели, хотя я все порывалась
уйти.
— Ну куда ты поедешь? Посмотри, здесь все только начинается,-
говорил он.
— Вовка, я боюсь.
— Чего боишься? Ха. Смотри
Закладка в соц.сетях
