Жанр: Драма
Гримасы социализма
Андрей Косоруков
Гримасы социализма
День валентинный
"Не умея ненавидеть, невозможно искренне любить" Великий пролетарский
писатель Максим Горький
"Если враг не сдается, его уничтожают" Он же
Ровно семнадцать лет назад в этот день дом наш на Пречистенке шумел,
как улей. Он был отстроен заново после пожара, как бы знаменуя начало
нового столетия. Я закрыл глаза, и передо мной всплыла неторопливая
суета маменькиных именин, когда все происходит как будто чинно и даже
замедленно, но в результате заканчивается всеобщим гвалтом, неразберихой
и потерянными калошами. Я тогда убежал в детскую, чтобы не ощущать
липкость губ двоюродных и троюродных тетушек и бабушек, которые все
приезжали и приезжали и, казалось, хотели зацеловать и затискать до
смерти любимого племянника и внука. В комнате было темно, бархатистые
шторы были задернуты, чтобы сохранить тепло камина. Я на ощупь нашел
деревянную лошадку, вытесанную умелыми руками Семеныча из цельного куска
дерева, уселся на нее верхом и стал прислушиваться к разговорам в
гостиной. К переливам женских голосов скоро добавился мужской, немного
хрипловатый, бас.
— Если бы, сударыня, не Вы, то жизнь в нашем захолустье совсем бы
остановилась. Одно только слово - город, а ведь недаром еще старики мои
говорили, что все это - большая деревня. Выйдите вон на Чистый, так
прямо под домом куры ходят. А у Вас всегда благолепие.... И не просите,
не останусь.... Ну никак не могу...
— Зачем Вы так, Иван Афанасьевич? Отобедайте сегодня с нами.
Все-таки, день именинный - день валентинный, а Вам завтра опять в
училище уезжать, так и не поговорим, - донесся голос маменьки. Папенька
присоединился к ней неразборчивым рокотом. Я выбрался из детской.
Взрослые уже сидели за столом. Я подбежал к гостю и стал жадно
вслушиваться в его речь.
— Надсон, помните, какие звенящие строки написал. Вот послушайте: "И
меч, что ты принес, запятнан весь руками, повинными в страдальческой
крови!" Вот потому мы и служим в дружной семье солдата, корнета и
генерала. Век-то новый начался, Господь знает, что он нам готовит.-
басил Иван Афанасьевич откуда-то сверху, потрепывая ласковой рукой мои
белые вихры. - Ну, про всех не знаю, а тебе, дружочек, дорога
определена. За Веру, Царя и Отечество с тобой вместе воевать будем.
Иван Афанасьевич лежал на соленых от крови, пота и морской воды
досках палубы. Его синий язык, распухший от жажды, пытался найти хоть
каплю, пригодную для питья, и облизывал холодные поручни, намертво
вбитые в проморенное дерево транспорта, названного именем Трувора, брата
Рюрика. Полковник не пил уже неделю, его иссохшие губы потрескались и
кровоточили. Его локти были связаны сзади обрывком ремня, руки затекли,
но он этого не чувствовал. Когда он приходил в себя, из его груди
вырывался стон, и я видел только пустоту в его серо-голубых глазах. И
снова, и снова впадал он в забытье, прерываемое пинками большевистских
матросов. Один из них направился ко мне и обошел меня сзади.
Что-то резко ударило между лопаток. Я почувствовал, как сдвинулись
локти, как напряглась веревка, обвивающая их. Она потянула меня вверх,
медленно, словно на дыбу, и подняла, удерживая в воздухе. Все тело ныло.
Нательная рубаха стала мокрой и липкой: матросик водил по мне острием
штыка, но не сильно, лишь немного взрезая кожу. К нему присоединились
другие, сзади раздался гогот, острый клинок воткнулся в ягодицу, и боль
парализовала седалищный нерв. Я удивился тому, что смотрел на себя со
стороны, как в синематографе, бесчувственно оценивая происходящее. Его
чуть замедленная лента крутилась и вспыхивала кадрами в темном зале,
показывая, как зверь колол меня острым кортиком, на котором я смог
спиной прочитать "За храбрость".
"Если мне удастся развязать руки, я смогу убить его." Я видел свое
тело, подвешенное на балке, но не мог пошевелить ни одним членом. Кортик
опять впился в мясо, и трехгранная сталь провернулась во мне. Меня стали
крутить на дыбе, покалывая штыками и ножами, кто-то отрезал мне ухо
вместе с куском щеки и стал запихивать папиросу в образовавшуюся дырку.
Неожиданно меня рвануло выше вверх, краем глаза сквозь слипшиеся от
крови веки я увидел безумный намарафеченный взгляд и замах сабли,
которая, казалось, разрезала стягивающую мои руки веревку. Я поднял
правую руку, чтобы перекреститься, но не смог сложить крест - кисть была
отрублена, и воспоминания пальцев бессильно двигались внутри моего
израненного тела. Вдруг я почувствовал боль: звериный взгляд этого
чудовища пронзил меня насквозь.
Кокаин. Вот бог современности. Белый порошок, от которого стынет в
горле и горячится кровь. Вот что движет этими существами - их мораль,
совесть и страх. Вот, во что превратился мир: в одно большое белое
заснеженное поле, где под настом кокаина умирает все, кроме звериной
ненависти и злобы.
"О, Господи. Дай мне силы не умереть в ненависти. Раньше я знал, что
ненавижу их. Но разве можно ненавидеть Твое творение? Как хорошо я это
сейчас понимаю. Нет, они, конечно, не люди. Ты их такими создал,
нелюдями со звериными лицами. Но ведь это я своими, земными мерками
меряю. Ты просил меня их возлюбить. Не могу, не могу. Но разве должен я
теперь их ненавидеть?"
Внезапно я увидел, как Иван Афанасьевич поднялся из последних сил и
повернулся к своим палачам. "На колени,- раздался рык. - Не хочешь,
сука? Сейчас заставим",- и кто-то одним ловким молодецким ударом
перерубил ему ноги чуть выше голеней, так, как на учениях перерубал
молоденькую березку, немного наискось, с оттягом, поэтому полковник стал
съезжать с собственных ног, странно дернувшись - и сапоги остались
стоять, специально не задетые умелой рукой, вещь добротная. Хотя,
пожалуй, и не было даже такого расчета, а просто - молодечество, юность,
кровь, настоянная на кокаине, играет в груди, как здорово - а можешь?
одним ударом? а на спор? а еще одного? а этого?
Еще через несколько мгновений, когда я ушел под воду в своей нелепой
попытке грести несуществующими руками, опускаясь все глубже и глубже,
резкая боль пронзила грудь, и я сделал первый глоток, соленые воды смыли
кровь с лица, и я, наконец, смог отчетливо видеть, что просходит вокруг
- я увидел маменьку, встречающую гостей в день валентинный ровно
семнадцать лет назад в нашем доме на Пречистенке, и тетушку, которая
раскидывая руки и становясь похожей на квочку, пыталась поймать меня, а
я убегал все дальше и дальше, пока не опустился на дно.
И всех, кто так и не научился ненавидеть, утопили в Черном море. На
Земле остались другие, они дали начало новой жизни. Другой жизни.
Лишенка
"Лишенцы - категория людей, лишенных прав по Декларации прав
трудящегося и эксплуатируемого народа РСФСР." Она перечеркнула
написанное. "Лишенцы - люди, зачисленные по Декларации 18 года в
категорию..." Так, кажется, лучше. Нет... Она опять перечеркнула.
Оставила бумагу, налила еще чаю. Закурила, смешно отставив мизинец.
Статья явно не клеилась. Она затянулась, выдохнула и подумала, что так и
не научилась пускать колечки. Черная пластмассовая пепельница,
привезенная мальчиком из его давней загранпоездки, с трещиной, длиною в
их маленькую жизнь, напоминала о других берегах... Черный островок
радости на потрепанной, поцарапанной и прожженной клеенке, намертво
присосавшейся к столу на кухне... Она отложила сигарету и резко
придвинула к себе бумагу. Надо писать...
"..., но все-таки... Витя пошел к коменданту эшелона. Он просил,
умолял, как только мог умолять комсомолец двадцатых годов. Он ведь
честно поговорил с ячейкой, он же хотел жениться, а Наталья - была не
лишенкой, она ушла от родителей и работала в промышленном колхозе..."
Она отбросила ручку, почувствовав фальшь. Затянулась, стала писать
опять. "Ведь было все очень просто: кругом - враги, кроме друзей. Кто не
с нами, тот - против нас. А тут совместить несовместимое: Наташулечка и
"гражданка Власова", нежное прикосновение потных ладошек и
уполномоченный ГПУ товарищ имярек (Товарищ!). Кто решит? Надо писать...
Богу, товарищу Самому и его товарищам. Нет, не надо товарищам, может,
они - тоже враги."
я не могу говорить об этом красиво. прет фальшь. а что написать в
статье? мне ее надо завтра сдавать. статью о лишенцах. такой пустой и
бессмысленный кусочек нашей истории. витя полюбил наташу, а она
оказалась классовым врагом. ах, какое упоительное слово - "враг"! если
бы у меня врагов не было, я бы их придумала. ведь это так близко по
звучанию к слову "друг". так легко сделать опечатку ... надо писать.
Из кучи бумаг на полу она вытянула старую папку с отпечатком
подстаканника, достала чужую статью "Лишенцы. На материалах крестьянских
судеб уральцев, лишенных избирательных прав в 1918-1936 гг.". Глаза
заслезились от дыма. "Хреновы правозащитники",- подумалось. "Ну разве
можно быть таким бесчувственным." По данным Урализбиркома...
избирательная компания... сопоставительный анализ содержания
избирательных инструкций... Ей почему-то вспомнилась Елена Соловей.
"Господа - вы звери". Только изумление, шепот, крика нет.
"Как бы сейчас помогла Наташе карточка. Нет, не положено. А вы
знаете, как трудно без карточки? Не было у лишенцев карточек, не было
пенсий." Она задумалась. Вспомнила, как ее бабушка в семидесятых жила на
пенсию в 56 рублей. Как она сетовала, что яйца перестали продавать
поштучно, только коробками.
"Тогда это называли "сопутствующими мерами": увольнение с работы,
выселение, исключение детей из школ. Кто-то с государственной мудростью
предложил считать лишенцами и их детей. Слово потеряло свой смысл. Ну
как могут дети быть лишены избирательных прав! Прямо картина Гойя..."
Она опять потянулась к папке, достала выцветшую фотографию. На нее
глядела маленькая девочка в сером платке. Лицо не выражало ничего - ни
радости, ни горя. Знакомые серые глаза смотрели, не отрываясь, старались
заглянуть в будущее.
"Наташа останавливала его. "Витечка, родной мой, да что ты борешься с
ними, извергами, оставь их. Давай будем просто любить друг друга. Ну
живут ведь люди и так. Все когда-нибудь образуется." Но Витя не хотел
ничего сложного. "Жизнь - это простая штука" ,- все повторял он. "Либо -
друг, либо - враг. А ты не можешь быть врагом. Значит, надо этот вопрос
решить." И он написал письмо товарищу Сталину. А потом его вызвали к
товарищу оперуполномоченному, и пьяные рожи глумились на ним.
Через год он оказался в Дудинке, куда комсомол послал его работать. А
Наташа поехала за ним, потому что любила. И ехала она долгих три месяца
без денег и документов. Вы спросите: "Как это возможно? В сталинское-то
время?" А я буду молчать себе в тряпочку, потому что - не знаю..."
потому что никого никогда не любила... тоска. волком хочется выть.
надо еще чаю налить. хорошо, хоть сигаретами запаслась. господи! как же
хреново... ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет...
умрешь... а смысл? в чем смысл смерти? наташа с витей умирали друг за
друга. а я? можно ли умереть, если жизнь лишена смысла...
Валентина Олеговна проснулась. В окошко били солнечные лучи. Воробьи
шумели на улице. Под окном апрель развел грязноватые лужи. Недописанная
статья лежала перед ней на столе. Она вздохнула, посмотрела на часы: на
работу сегодня можно пойти попозже. Она помяла щеки, чтобы окончательно
проснуться, и достала чистый лист. Надо писать.
Пустячок
Весенним утром, часов в одиннадцать, молодой человек, которого звали,
кажется, Степан Аркадьевич... да-да, именно так: Степан Аркадьевич
Рюхин... вышел из дома, чтобы купить сигареты. Хотя он и умел не
оставаться утром без курева, но так вышло, что вчерашние гости
засиделись допоздна и истребили все запасы. Он направился к ближайшему
ларьку, позевывая, купил пачку "Астры", завернул за угол, в киоске
попросил местную газету и вернулся домой. Голова его кружилась - видно
было, что вчера он немного перебрал. Да в общем-то, и повод был
серьезный: Степан Аркадьевич отмечал переход на новую работу. Не то,
чтобы он устроился окончательно, но оформление было завершено, а будущий
начальник обещал это дело провернуть побыстрее.
Новая организация носила название какого-то драгоценного камня - то
ли рубина, то ли сапфира, и требовала заполнения огромного количества
бумаг. Но мелкие трудности окупались сторицей: большая зарплата,
перспективная работа, научная деятельность - все это заметно отличалось
от привычной жизни. Да и само оформление было не столько трудным,
сколько нудным: многочисленные "да", "да", "являюсь членом" и так далее,
вплоть до бессмысленной фразы "ни я, ни мои ближайшие родственники не
были в плену или интернированы во время Великой..."
"Слава богу, все позади", - с облегчением подумал Рюхин. В квартире
было тихо, капала вода из крана, и лишь немытая посуда напоминала о
вчерашнем вечере. К счастью, никто из гостей не остался ночевать, что
было бы не удивительно при холостяцком положении хозяина. Теперь он
лежал на диване, смотрел телевизор, какую-то никчемную передачу, и
старался отвлечься от нелепых мыслей. "Ведь все позади, - опять подумал
он. - К чему теперь эти глупости. Теперь пусть другие, а у меня есть
выбор, да и так все ясно, и выбирать не надо".
Но снова и снова в голову лезли воспоминания, даже не воспоминания, а
какие-то обрывки, осколки последних четырех лет, когда все осточертело,
хотелось махнуть рукой, а сделать это было нельзя... "Только со
скандалом!"... Молодой специалист. Да какой он в самом деле специалист,
так - ликбез закончил, ничего не знает, ничего не умеет. А что было?
Перетаскивание шкафов, беготня из комнаты в комнату, чаи, разговоры,
заполнение бесчисленных отчетов, опять разговоры... "А сколько ты
получаешь?" - и сожаление. Самое обидное - жалость, против чего и
возразить нельзя; и похлопывание по плечу - мол, что с него взять.
"Должность у меня простая - инженер", - ирония, граничащая с презрением
к самому себе.
А еще раньше: "Наше училище - одно из самых старейших учебных
заведений страны"... Вот именно, заведение... "Вы должны быть достойны
его славных традиций, высоко нести свое звание инженера". Надежды,
радость, честолюбие - распределен в ведущий институт Академии Наук.
Непонимание, обида. Сначала непонимание, затем презрение, ненависть. К
кому? За что? И казалось, что из этой трясины уже не вылезти, что так и
пойдешь вверх по лестнице, ступеньки которой достигаются лишь с
возрастом. Или еще путь - другая лестница, чуть грязная, но с надежными
перилами. И вцепиться бы в те перила, и ползти, ползти... И опять нет
выбора - либо пропасть в пивных, либо ухватиться и не выпускать.
"Да ну, что это за день такой!" - Степан Аркадьевич поморщился. Он
выключил телевизор и взял газету, стал читать все подряд: передовицу,
международные события, объявления... Так он просидел полчаса, хотел уже
подняться, вдруг взгляд споткнулся о знакомую фамилию. Рюхин. "Мария
Степановна Лисовская разыскивает родственников своего брата: Аркадия
Степановича Рюхина, уроженца села Большие Путиничи, пропавшего во время
второй мировой войны. Писать по адресу: Варшава, улица Коперника, дом
11."
"Не может быть!" - Степан Аркадьевич отложил газету и закурил. Отец и
вправду рассказывал о Маше, сестре - какая-то история с хлебом, кто-то
кого-то спасал в конце тридцатых годов - да теперь уже ничего и не
припомнишь. "Да нет, это не она, отец говорил, что сестра погибла в
сорок первом во время бомбежки, что он своими глазами видел сгоревший
дом..." Отца уже нет, и ничего не узнать. Рюхин задумался. Хороший был
человек. Как он хотел, чтобы сын устроился в жизни. И вот, не дожил
полгода. Опять на ум пришла суета последних дней. Беседы, фотографии,
документы, тревога, сомнения... Наконец-то появилось что-то светлое. Он
все сумеет, он еще себя покажет. Кончится это сожаление, постоянное
сочувствие соседей. Правильно ли он поступил? Еще месяц - и все готово,
ничего, что сложно, он справится. Он улыбнулся, поднялся с дивана и
пошел готовить завтрак, по дороге выбросив прочитанную газету.
1983 (?)
Феномен Шленского
Поход начался у потрепанной ветрами турбазы "Азау", прижавшейся к
подножью горы. Август месяц радовал теплыми днями, компания подобралась
дружная, и водки потому было выпито немеряно. Вероятно, особенности
кабардино-балкарского разлива и натолкнули нас незадолго перед отъездом
на мысль совершить самое главное восхождение. Но канатная дорога три дня
как была сломана, и, посоветовавшись с инструктором, мы решили
подниматься пешком.
Первые несколько километров пути мы проделали незаметно, несмотря на
крутой подъем. Когда дорога стала более ровной, пошли медленнее. Вековое
величие высочайших гор Европы заставило всех замолчать. Воздух стал
прозрачным. Оглянувшись назад, я увидел, как поменялся лес далеко внизу,
в долине: из ярко-зеленого, почти изумрудного, он превратился в
темно-бурый, как батон бородинского хлеба, с вкраплением холмов.
На Леночке был сине-зеленый спортивный костюм иностранного пошива и
начинающие входить тогда в моду кроссовки. Она была студенткой третьего
курса филологического факультета МГУ, за ней ухаживал сын советского
посла в одной очень капиталистической европейской стране, что,
несомненно, сулило новые красивые тряпочки, побрякушечки и другие мелкие
радости. Правда, Леночка и сама по себе была девушкой очень даже
симпатичной и умненькой, интересующейся такими бесполезными вещами, как,
например, поэзия серебряного века.
Леночка шла рядом с подружкой и весело щебетала. Катя, выглядевшая
лет на восемь старше Леночки, была похожа на пионерку тридцатых годов.
Неуклюжесть серого трикотажного костюма дополняла широкая белая панама,
похоже, доставшаяся Кате по наследству от бабушки.
— Как это здорово,- Леночка огляделась вокруг,- Королева играла в
тесной башне Шопена. Ах, а здесь ну никакой тесноты, посмотри: облака
уже под нами.
— В башне замка.
— Что в башне замка?
— У Северянина так было, а не "в тесной башне".
— Да ну, какая разница.
— А я больше Мандельштама люблю. Вслушайся, какие прелестные строки:
"Я буду метаться по табору улицы черной, за веткой черемухи в черной
рессорной карете".
— Катя, правда, здорово. А когда в Москву вернемся, дай почитать. А
какое у тебя издание?
— Так издание-то всего одно было. Правда, там этих строчек нет.
— Да? А откуда ты тогда знаешь?
Мужчины с некоторой завистью поглядывали на инструктора Жору, местого
жителя, ловко лавировавшего между кустами на узкой тропке. Жора
флиртовал со всеми молоденькими девушками, как проводник из "Гор" Тэффи.
И, как и тот житель гор шестьдесят лет назад, он пользовался постоянным
успехом. Не обошел он своим вниманием и московских туристок. Кому из них
он отдал свое предпочтение, мы не знали, видели лишь, что иногда по
утрам он тихонько возвращался к себе со стороны женских палаток.
Через несколько часов сделали привал. Похолодало. Мы зашли в какую-то
избу, построенную, видимо, специально для таких остановок. Поставили
чайник, кто-то достал припасенные фляги, а я решил выйти и осмотреться.
Пройдя метров сто, я остановился. Подо мной белой ватой лежали облака.
Склон был местами покрыт снегом, напоминая уставшего далматина, который
разодрал подушку хозяйки, успокоился и улегся в ожидании выговора.
— А какие у него были шутки смешные! "Хорошо тому живется, кто с
молочницей живет, молочко он попивает и молочницу ебет." - услышал я
голос Кати.
Девушки стояли совсем недалеко от меня и, похоже, продолжали разговор
о Мандельштаме.
— Катя!
— Ну, а что, посмотри - нас никто не слушает. Да и пусть слушают,
мужик - что кобель.
— Ну нельзя же так, ведь это же неприлично!
Я вернулся в дом.
Через час наша группа продолжила восхождение. До Приюта Одиннадцати
оставалось идти еще несколько часов. Все уже немного подустали и шли
молча. Лишь инструктор шагал размеренным шагом, что-то напевая, да
девушки продолжали свою беседу, похоже, забыв об окружающих.
— Ты права, Катенька, ни один ебнутый писатель сейчас так не
напишет.
— Вот я тебе про это и говорю.
Я вопросительно посмотрел на Жору, который с невозмутимым видом,
положив длинную палку на плечи, шагал чуть позади меня.
— Что, удивляешься? Ты в горах, поди, не часто бываешь.
— Ну да, вроде приличные девушки.
— А такое со многими случается. Когда человек в горы попадает,
понимаешь, воздух чистый, никакой грязи, немножко начинает аппарат
шалить. Вести...булярный. И у многих голова кружится, многие - сердцем
сдают. А вот девчонок на ругань потянуло. Это от перевозбуждения, феном
Шленского называют.
— Как, как?
— Феном Шленского. Альпинист один был, все горы облазил, сорвался
тут в прошлом году, может, видел, могила его в Тегенекли. Он про таких
девчонок говорил, что им просто слово "хер" нравится, так они его на
разные голоса и произносят.
Через пятнадцать лет я сидел в кругу приятелей на Гринич-Виллидж.
Квартира на шестом этаже дома из красного кирпича, напоминавшего
построенные в Москве пленными немцами, была переполнена. Большая комната
вместила в себя всех, с кем я не виделся много лет, кто покинул Россию
задолго до меня. Теперь и я оказался за океаном, по-видимому,
окончательно. Гости старались перекричать друг друга, уже немного выпив,
но еще не перейдя тонкую грань между ни к чему не обязывающей беседой и
спором, готовым окончиться слезами и мордобитием. Двое подростков,
сыновья хозяев дома, сидели за резным журнальным столиком у книжного
шкафа, доедая салат оливье и подумывая, как бы поскорее сделать ноги с
этого взрослого скучного вечера. Я заметил красивый фотоальбом
"Приэльбрусье", стоящий в центре полки между темно-кирпичными "Мифами
народов мира" и большой книгой "Baryshnikov in Color".
Мой друг, художник, картины которого гротескно украшали стены, что
делало дом похожим на запасники музея, поднял бокал и громко сказал,
стараясь перекричать гостей:
— Ну, Ксаверий, за тебя. За то, что ты, наконец, покинул эту ебаную
страну и никогда больше не будешь дышать их блядскими экскрементами.
Я посмотрел на детский столик и почувствовал себя немного неуютно.
Хозяйка, перехватив мой взгляд, тихо сказала:
Не обращай внимания, привыкнешь. Мы тут все немного изменились.
Биостанция
Биостанция-1
Биостанция-2
Неподалеку от одного маленького южноуральского городка стояла
построенная еще в начале века биологическая станция. Хотя маленьким
городок можно было назвать уже с некоторой натяжкой: эвакуация в годы
Великой Отечественной войны привела туда десятки тысяч людей. Несколько
заводов, успешно переведенных на Урал в сороковых годах, продолжали
служить и через тридцать пять лет. Неподалеку от города расположились
поселок золотоискателей и биостанция, детище первых красных академиков.
Золотоискатели жили за двухметровыми заборами, следанными из цельных
бревен, были людьми неприветливыми и, говорят, мыли золотишко прямо на
собственных дворах.
Неподалеку от одного маленького южноуральского городка стояла
построенная еще в начале века биологическая станция. Впрочем, за
прошедшие десятилетия городок сильно возмужал. Миграция населения на
Урал, усилившаяся по время войны, привела к возникновению новых заводов.
Через тридцать лет в городе было уже с десяток крупных предприятий, на
которых работало в общей сложности тысяч сто человек. Город расцвел и
похорошел. Академия Наук инициировала постройку новых центров и
вкладывала немалые деньги в развитие старенькой биостанции.
Биологи, геологи и геохимики приезжали на станцию из разных
научно-исследовательских институтов. Приезжали из Москвы, Новосибирска,
других далеких и суетных городов, чтобы проводить исследования еще не до
конца загаженной живой природы. Рассказывают, что однажды туда приехала
одна немолодая американская пара: ученые-экологи из Мичиганского
университета. С собой они привезли множество точных приборов, реактивов,
словом, целую полевую лабораторию. Однако, визит их был
непродолжительным: очистив местную воду при помощи каких-то специальных
химикатов, они решили на ней приготовить обед. Обед закончился вызовом
врача, а затем и вертолета, доставившего незадачливых экологов в
Челябинск с сильным отравлением.
Биологи, геологи и геохимики приезжали на станцию из разных
научно-исследовательских институтов. Москва, Ленинград и Новосибирск
посылали свои молодые кадры на практику и для получения бесценного опыта
на Урал. Редкая фауна этих мест делала биостанцию привлекательной для
молодых кандидатов наук, лелеявших мечту защитить докторскую до
тридцати. Юноши и девушки, холостые и женатые проводили там
фантастические эксперименты, оставившие далеко позади консервативную
науку Запада. В городке постоянно проходили конференции с участием
ведущих ученых мира. В Мичиганском университете, признанном центре
проблем экологии, несколько профессоров предложили совместную программу
исследования южноуральской фауны с выездом на место и полевых испытаний
в течение полутора лет.
Сентябрь в том году выдался удивительный. Было еще не очень холодно,
хотя и подмораживало по ночам. Днем температура была вполне приемлемой,
так что, приняв небольшую дозу горячительных напитков, молодые кандидаты
наук с воплями бросались в воды местного озера, и с неменьшим
энтузиазмом выскакивали обратно к костерку и добавке спиртного.
Спиртным, впрочем, был просто спирт, запасы которого постоянно
пополнялись, а любители красиво жить настаивали его на различных травах.
Особой любовью пользовалась настойка на лимоннике, привозимом с Дальнего
Востока: бодрит, можно не спать всю ночь, да и мужская сила, казалось,
прибавляется немеряно.
Сентябрь в том году выдался удивительный. Чуть подмораживало по
ночам, но дни продолжали стоять теплые и ясные. Сочная осень своей
несказанной красотой поражала воображение. Молодые биологи часто
отправлялись в лес за грибами, но приносили мало - научные споры
завлекали, и становилось не до грибов. Да и какие уж там грибы! Нетленки
и нобелевки рождались одна за другой.
Константин проснулся с несильного похмелья. Но еще больше, чем
опохмелиться, ему хотелось бабу. Вчерашний вечер окончился неудачей:
женщины довольно быстро удалились с какими-то геологами, которые
предпочли женские ласки несвязной мужской беседе. Попытки встать и
отправиться на поиски чего-нибудь шевелящегося были пресечены в самом
корне друзьями-приятелями, продолжавшими пьяно обсуждать преимущества
разных экосистем. В общем, когда Константин, наконец, смог оторваться от
дурного разговора, сил на подвиги у него уже не было.
Константин проснулся со странным легким ощущением радости. Вчера он
закончил эксперимент, который задумал еще прошлым летом. Институтская
текучка позволила спланировать работу только в этом году. И вот уже
несколько дней он отдавал всего себя только работе. "Времени у нас мало
- всего одна жизнь",- часто говаривал его отец, труженик науки,
интеллигент во втором поколении.
Константин заглянул в барак к соседям геологам. "Воды не найдется?"
"А что, у вас, на Большом Бодуне, вода кончилась?"- пошутили ему в
ответ. "Да, понимаешь, вчера всю на чай извели, а сегодня набрать пока
не успел". Его пожалели, налили полную кружку рассола.
Константин заглянул в барак к соседям геологам. Геологи склонились
над картой местности. "Чайку не найдется?"- низким красивым баритоном
спросил он. "Что, почифирить решил?"- грубовато пошутили друзья. Но чая
тут же налили, красавица Ирина подала ему конфет - батончиков, купленных
в местном продмаге.
Он выпил рассол и огляделся по сторонам. Мужики играли в карты,
единственная в бараке женщина, Ирка, делала вид, что внимательно следит
за игрой. Игра, видимо, затянулась со вчерашнего дня, и конца ей не было
видно за густым папиросным дымом, затянувшим комнату. Константин
поставил кружку, посмотрел на полную грудь Ирины, задумался и услышал:
"Чего зенки-то раззявил, молока из титьки захотел?"
Он глотнул крепкого чая из красивой гжельской кружки и огляделся по
сторонам. Ирина что-то рисовала фломастером, похоже, наносила какие-то
уровни. Константин пожалел, что проманкировал геодезию у университете.
"Эх, сейчас бы что-нибудь умное вставил, то-то бы у Ирки челюсть
отвалилась". Ирка словно догадалась о его мыслях, с незаметной
постороннему усмешкой искоса посмотрела на него и сказала: "Что, это
тебе не цветочки по полям собирать?"
Константин крякнул, ничего не сказал в ответ, и вышел во двор. Он
зашел за поленницу, расстегнул ширинку, и глубоко вздыхая, стал мочиться
на чуть-чуть заиндевевшую траву, пытаясь написать на земле слово "сука".
Он подумал, что если бы вчера он увел Ирку в каптерку, то может быть,
сегодня бы так и не мучался. "Все-таки трудно без бабы столько времени,-
думал он. - Козу что ли трахнуть?" Мысль эта не доставила ему
удовольствия, но немного развлекла.
Константин крякнул, ничего не сказал в ответ и вышел во двор.
Утренняя свежесть окружила его, захолонила, потянула в неизвестную даль.
Он посмотрел на прозрачное марево, висящее далеко над полем, и
задумался. Думал он о родной Москве, о проспекте Калинина, рядом с
которым родился и вырос, об улице Воровского, где стояла его школа и
прошли детство и отрочество. Думал он об учителях, прививших ему любовь
к биологии и показавших радость открытия.
Вдруг кто-то несильно пихнул его в спину. Он обернулся, не успев
заправить свое достоинство. Перед ним стояла Нинка, нездоровый румянец
играл на острых скулах, выдававших уроженку здешних мест. Нинка была
одета в кирзачи, черную юбку и старую, продранную в нескольких местах,
кофту. Сверху она прикрывалась серой телогрейкой. По лицу ее расползлась
улыбка, не выражавшая ничего, кроме того, что она увидела мужика.
Константин тоже глупо улыбнулся.
Вдруг кто-то несильно пихнул его в спину. Он встрепенулся, словно
отряхивая с себя густой осенний воздух, и обернулся. Перед ним стояла
Нинка, Нина, Ниночка, Нинусенька. И все немедленно пропало. Словно и не
было Москвы, Южного Урала, Земли, Вселенной, а была лишь одна она.
Нинулечка-красотулечка.
Нинка родилась 22 года назад, "в проходе на автозаводе", как она
любила говорить. Отец у нее работал на этом заводе до самой смерти, а
матери, жительницы соседнего села, она не помнила: мать скончалась от
голода, немного не дожив до двадцатого съезда. Жизнь в городе была
невыносимо скучной, и окончив школу, Нинка моментально выскочила замуж.
Получив передозировку какой-то "химии", муж скончался через несколько
месяцев после свадьбы, и Нинка пошла по рукам. Со временем она прибилась
к биостанции, помогая с уборкой, но иногда запивала и пропадала аж на
две-три недели. Так было и сейчас - Нинка только что вернулась после
долгого отсутствия.
Нинка родилась 22 года назад. Себя она называла
Нинка-многостаночница. За трудовые успехи на заводе она не раз получала
правительственные награды. В городе к ней относились с нескрываемой
симпатией. Родившись в трудные переломные годы, она выросла в семье, где
труд и уважение друг к другу ставились превыше всего. Окончив с отличием
школу, она не покинула родной городок, как это сделали многие ее
подруги. Любя, она все же называла их вертихвостками. После школы Нинка
отправилась на завод, в цех, где проработали десятки лет ее мать и отец.
На биостанцию она приходила помогать тетке, сестре отца, пожилой
учетчице. Здесь в прошлом году она и встретила Константина.
Внимательно посмотрев Константину в глаза, Нинка некрепко схватила
его за яйца и основание члена, и чуть-чуть потянула вбок. Константин
напрягся - от умелого движения его мужское естество немедленно приняло
вертикальное положение. "Ты че, Нинка, вернулась никак?" Нинка молча
притянула Константина к себе и потерла его животом.
Внимательно посмотрев Константину в глаза, Нинка прижалась к нему
грудью. "Где же ты была?" - промолвил он. - "Я ж тебя уже два дня не
видел, прямо тягостно на душе стало". "Да так", - начала говорить она и
замолкла. Парень понял, что она что-то скрывает, и по лицу его пробежала
тень.
Он резко развернул Нинку к невысокому заборчику, скорее даже не
заборчику, а сетке, сильно покосившейся от небрежного обращения, и
задрал ей юбку. Нинкина телогрейка мешала, пришлось ее тоже задрать,
затем приспустить теплые чулки и трусы. Константин сильно наклонил
Нинку, отчего та еле удержалась на ногах и пробормотала: "Ну ты, это,
давай кончай скорее, холодно".
Он резко отвернулся от Нинки. Вдалеке, за заборчиком желтоглазая роща
меняла свои наряды по прихоти охальника-ветра. "Миленький,- пробормотала
девушка,- да ты че? Я же подарок тебе искала. У тебя ж день рождения
сегодня! Аль забыл?"
Нинка стояла, переминаясь с ноги на ногу, чтобы не упасть, левой
рукой держась за металлический стояк забора. Правую руку она пыталась
отогреть, поднося ко рту. На руках у нее были надеты вязаные серые
перчатки с отрезанными пальцами, как носят кассиры, чтобы было легче
пересчитывать деньги. Перчатки были испачканы чернилами. Нинка
перехватила забор и стала быстро дышать на другую руку, сжав озябшие
пальцы в кулачок.
Нинка стояла, переминаясь с ноги на ногу. Ее красивая вязаная кофта и
темно-малиновая юбка приятно гармонировали с недорогим и очень
аккуратным пальтишком. Она достала из кармана маленький сверток.
Константин развязал ленточку - ему на руку лег изящный резной мундштук,
талантливо выточенный каким-то местным умельцем. "Вот же дурак!" -
прошептал он.
Константин запустил руки ей глубоко под кофту. Ему было тепло.
Константин вздохнул полной грудью и сильнее прижался к Нинке. Ему
было хорошо.
Биостанция-3
..... А потом он ее все-таки вы...ал .....
Quantum satis
— Вы, конечно хороший человек, Ксаверий Яковлевич, хотя и яврей.
Слово "еврей" он поизносил немного нараспев, с едва ощутимым южным
акцентом.
— Да не еврей я, Владимир Анатольевич... Поляк. Уж сколько раз
говорил. Ксаверий - это польское имя, у меня так и дедушку звали, паном
был еще тем. Меня в честь него и назвали.
— Не то беда, что ты поляк, - он поднял указательный палец и чуть
потряс им. Под обломанным ногтем виднелся тонкий слой грязи. - Беда, что
ты все-таки жидок. Ну да, ладно, брат Ксаверий. Не обидчивый ты. Как в
Писании сказано "нет еллина, нет иудея". Давай вот эту докончим.
Перед нами стояло две пустых трехлитровых банки. В третьей на донышке
были остатки пива - солнечный лучик прошел через толщу янтарной жидкости
и ударил моему собеседнику в лицо. Он снял очки и полез в карман за
носовым платком. У него были близко поставленные глаза, которые он свел
вместе, разглядывая соринку на роговой оправе. Я невольно засмеялся. Он
недоуменно посмотрел на меня, долил себе в кружку пива и продолжил.
— Так вот, брат Ксаверий. Иные видят соринку в чужом глазу, а в
своем и сучец не замечают. Вот мы с Вами сейчас допьем, помолимся и по
домам разойдемся. А сатанист наш работать будет.
— Сатанист наш, брат Владимир, деньги зарабатывает. Ведь, как
говорил классик, без этих желтеньких кружочков - никуда.
— Да, деньги - это хорошо. Но я не об этом говорю. Меня в последнее
время очень волнует проблема компьютерных сетей. Ведь введение буржуями
электронных денег может свести на нет всю нашу экономику. Да и Господу
это не угодно... Так про что я?.- Он на минуту задумался.
Мы с братом Владимиром сидели в скверике возле работы. От теплого
пива и легкого летнего ветерка голова моя немного кружилась. Собственно,
и желание выпить пива возникло в результате нашего утреннего
"богословского" спора. Начался, он, как обычно, за чаем. У работников
нашей конторы была унаследованная с советских времен привычка начинать
рабочий день с чаепития. Когда чай был заварен и разлит по кружкам,
Владимир Анатольевич вставал со своего стула, поворачивался лицом на
восток и, поглаживая длинную растрепанную бороду, читал благодарственную
молитву. Попервоначалу все, особенно молодые девушки, чувствовали себя
немного не в своей тарелке. Но их сконфуженное хихиканье перекрывалось
мощным басом. Через пару минут неловкость пропадала, и незатейливый треп
продолжался.
— Так вот, Ксаверий Яковлевич, вчера Вы говорили о свободе
необходимости.
— Ну, почти. Я говорил, что Бенедикт Спиноза был неправильно
переведен на русский, что он говорил не об осознанной необходимости, а
об осознании необходимости.
— Барух, а не Бенедикт. Давайте называть вещи своими именами.
— Ну путь будет Барух. Какая к черту разница?
Владимир Анатольевич перекрестился. Мне стало немного неловко.
— Ну,- повторил я,- какая - к лешему - разница?
— Да очень простая. Барух-то, поди, ни грамма в рот не брал, и не
потому, что иудей был, а потому что так осознал свою необходимость. А
мы-то с Вами, брат Ксаверий, не сатанисты. Мы-то сейчас выйдем на улицу,
посмотрим на солнышко, возрадуемся творению Господнему и направим стопы
наши по направлению к вон той точке. - Он показал на видневшийся из окна
пивной ларек.- Там и продолжим нашу богоугодную дискуссию.
Стиль рассуждений и свободный полет мысли брата Владимира когда-то
меня озадачивал. Это было то неизведанное, что повлекло меня к нему пару
лет назад. В наше контору он попал в качестве особы, приближенной к
директору, новому русскому, сочетавшему в себе цинизм парвеню, кругозор
советского инженера и наивность мальчика, выросшего в очень православной
семье. Как у всех нуворишей, у директора были свои шуты и лакеи, а
заодно и "советник при генерал-губернаторе", роль которого очень
талантливо играл брат Владимир.
Итак, вместо того, чтобы разбирать мудреный компьютерный код, к
полудню я уже сидел под липой и думал о бренности бытия и вечной
нехватке пива.
— Так про что это я? - продолжил Владимир Анатольевич. - А...
— Про компьютерные сети, батенька.
— Ну да. Сегодня зашел у меня спор с нашим сатанистом. Он ведь
ближний мой, и я его возлюбил и спасения его ищу. Потому и открыть ему
хочу свет, который ему пока недоступен. Он, дурашка, думает, что мир
перед ним открыт, если он с корешем из Америцы в чате поговорить может.
А я ведь так скажу: нет света истинного, кроме Господа.
— Так ведь Сергей и не мыслит Вашими категориями. Вы бы ему попроще
чего, если спасти хочете... хотите.- Мой язык немного заплетался.
— Иная простота, брат Ксаверий, хуже воровста будет. Если уготовлено
ему гореть в геенне огненной, так значит - так Богу угодно. А моя задача
- его спасти. Не от геенны, а от него самого.
— Ну а при чем тут компьютеры?
— Сети, Ксаверий Яковлевич, сети, мать их грешницу. Компьютеры-то
тут ни при чем. А вот сети диаволовы,- он опять перекрестился,- это беда
большая. Поразмыслите вместе со мной, грешным - ну, что будет, если
сатанисты всего мира объединятся?
— Плохо, наверное.
— Плохо - не то слово... А вот читали ли Вы про такой выверт:
объединившись, эти бестии наслали вирусов в центральный банк Америцы.
Там все пошло прахом. Или вот вчера. Общаюсь я с братьями моими во
Христе посредством чата. Такая у нас душевная беседа получилась с братом
Егорием... И вот я замечаю, что брат Егорий странный посыл мне шлет,
вроде бы он и не брат Егорий, а кто-то другой.
— Ну, и что?
— А то. Я ему пишу в ответ: "Ты, брат Егорий, наверное, белены
объелся". А он меня в ответ - по матери. Ну, по матери-то я сам могу не
хуже, все-таки детство свое я с родителями в лагере провел, так я и
отвечаю теми же словами.
— Ну, и что?
— А то. Поглядел я ошую и понял - кто-то личиной брата Егория
прикрывается. И меня попутал в дискуссию с ним вступить. Ну, я молитовку
прочел, полегчало.
— Так, родной мой, Владимир Анатольевич, а какого же хрена Вы вообще
в эту сатанинскую сеть полезли? Дьявол-то на то Богом и создан, чтобы
нас с Вами искушать.
— Вот и я о том же. Как Барух Ваш говорил - "осознал - и свободен".
Ничего подобного. А чем бы нам с Вами закусить?- Он с сожалением
посмотрел на пустые банки и добавил.- Да и запить эту закуску тоже бы не
мешало.
Мы, уже немного неуверенно, опять отправились за пивом. Какой-то
молодой человек пытался протиснуться в очередь передо мной, делая вид,
что он стоит у ларька с момента основания города. Во мне заиграло уже
выпитое пиво, но коллега мой остановил меня еще до того, как я успел
сделать какое-либо движение: "Оставьте его, Ксаверий Яковлевич, не стоит
он нашего внимания.""Вот, падла, - подумал я.- Где ж ты так научился
чужие мысли читать?" Но не сказал ничего.
Купив у старичка с лицом веселого пройдохи несколько лопаток воблы,
мы взяли еще пару банок пива и отправились обратно на скамейку.
"Пятнадцать литров...- немного обреченно подумал я.- У тебя-то, брат
Владимир, вон какой пузень. А я опять с головной болью завтра проснусь."
— Ну, хорошо,- немного неуверенно продолжил я.- вернемся к нашим
баранам. Что такое, по Вашему, свобода?
— А я так понимаю, что дефинициями тут не обойтись. Это только для
дурачков - дефиниции. Для Сергея-сатаниста. А мы с Вами люди грамотные,
мы должны понимать, что никто не свободен от Господа. Но с другой
стороны, позвольте мне рассказать вам историю, поведанную мне моей
матушкой, Алевтиной Игнатьевной.
— Я весь - внимание.
— Так вот, матушка моя, как Вы знаете, работала с моим папенькой,
Царствие ему Небесное, в местах не столь отдаленных. Учетчицей там была,
хотя, казалось, чего там учитывать? И людишек повидала - много разных. И
вот сидел у них там один деятель старообрядской веры. И утверждал он,
что и на нарах - он свободен. А папенька мой прописал ему горячих
полторы сотни, так сразу шелковый стал.
— Вы Владимир Анатольевич как помещик какой-то говорите. Ну что это
за разговор такой: "горячих", "как шелковый".
— Я, брат мой, любил и продолжаю любить его заблудшую душу. Он хоть
и старообрядец, а Божье творение. Да и папеньку моего люблю, ибо
сказано: почитай родителей. Да и Вас, Ксаверий Яковлевич, люблю, хоть Вы
и яврей.
Он заключил меня в свои объятья и троекратно облобызал. Пахло воблой,
пивом и потом. Я чуть отпрянул.
День перевалил за полудень. Прохладный ветерок выгонял нас из
скверика. Последняя банка пива была допита. Мы с Владимиром
Анатольевичем запрятали пустые банки поглубже под скамейку и направились
к автобусной остановке. "И что это мы целый день как-то... что-то..."
Мысль моя отправилась в направлении мне явно неведомом. Как бы пытаясь
ее поймать, Владимир Анатольевич необычайно трезво промолвил:
— Вот, брат Ксаверий. Просидели мы с Вами, пива с добрых полбочонка
выкушали. Вы думаете - зачем?
— И вправду...- поддакнул я.
А затем, что провели мы этот прекрасный день в богоугодной беседе, а
не в компьютерных Ваших бесовских изысканиях. И ячейки Вашей души в
сетях этих не появилось. Так что я и душу Вашу спас, и диаволову империю
ослабил. Прости меня, Господи, грешного.
"Репа" (вместо послесловия)
Я помню, кто первый произнес это слово. Вовка Минкин.
Мы стояли недалеко от тети Аниного буфета под памятником великому
борцу с природой. У каждого было по паре чашек крепкого черного кофе,
которые мы расставили Принцевыми островами на мраморном парапете. Вовка,
обжигаясь и немного дергаясь - он всегда дергался - допил свой кофе и,
пытаясь попасть бычком в урну, еще стоявшую рядом с когда-то заслуженным
ординарным профессором, промолвил:
— Ну что? Завтра под "репой" в девять?
— Какой такой репой? - жуя слова, спросил Слон.
Минкин уже несся по лестнице. Чуть притормозив, он показал куда-то
вверх. Я подняла глаза и увидела: яблоко - не яблоко, помидор - не
помидор, в общем, что-то бесформенно-круглое прямо у себя над головой. Я
предчувствую, как сейчас налетят на меня педанты. "Так бесформенное или
круглое? Вы уж уточните пожалуйста, Ян-н-ночка." Уточняю специально для
них: бесформенное... и круглое. Все, больше не буду отвлекаться.
— Репа, ха! - выдохнул Слон всеми своими ста двадцатью килограммами.
- Пошли лучше водки примем.
Его никто не поддержал. Завтра начиналась сессия, и по правилам
напиваться надо было после экзамена. Или, в крайнем случае, во время.
Итак, мы стали собираться под "репой", а затем и "на репе". Через год
"репа" плавно переместилась напротив, к Дмитрию Ивановичу, изобретателю
сорокоградусной водки. Втайне многие из нас хотели прославиться, как он,
написав докторскую диссертацию о любимом напитке. Вы, кстати, знаете,
что он вначале назвал ее не "о соединении", а "о разбавлении"? Этакое
единство и борьба противоположностей. Закон, очень широко применяемый в
середине семидесятых. Примерно в это же время родилось слово "стеб",
хотя журналисты испоганили его только в девяностых.
Ах, я, кажется, где-то забыла кавычки поставить.
Компания подобралась веселая. На "репе" собирались, в основном,
студенты геофака, химфака и мехмата, но заходили и другие, правда реже -
всего человек пятнадцать.
Вовка Минкин... Есть три степени известности. Можно сказать: вон идет
тот самый Минкин, о котором я тебе говорила, а можно: вон идет тот самый
Минкин. Вовка достиг высшей степени. Я слышала не раз, как первокурсницы
громко шептали: "Смотри, вон Минкин идет."
Самые бездельные появлялись на "репе" уже в девять утра, а часто и
раньше. Покупали кофе или пиво, смотря по настроению, и тихонько
отходили ото сна под пятую сигарету. К обеду народ подтягивался. Малыш
иногда приносил гитару и стены Alma Mater содрогались от его мощного
"Ra, Ra, Rasputin... Hey hey hey hey...". Кофе пили ведрами. Читали
вслух стихи, свои и чужие. Никифор считал себя поэтом и декламировал,
залезая на стул и чем-то напоминая ожившую статую Ленина. Он уже начинал
лысеть. Помню, как он долго доставал всех рифмой "натурщица -
настурция". Каждый мнил себя интеллектуалом, кое-кто, действительно,
являлся таковым... Шпанистый Лелик, изысканный Альберт... почему-то
почти не помню девчонок. Помню одну, и то по смешной случайности. У нее
было прозвище "Клювик", приклеившееся к ней из-за длинного носа с
небольшой горбинкой. Сэм, который не скрывал своих любовных похождений,
как-то сказал: "Она так хорошо берет в клювик".
А, вообще-то, о сексе говорили практически в открытую, не стесняясь
друг друга. Да и кого стесняться, когда порой в маленькой комнатке башни
общежития оставались ночевать три-четыре пары? А там не было большого
выбора. "Ну что, ребята, сегодня отгораживаться будем?" Отгораживаться -
значило занавесить отстоящие друг от друга на полметра койки
какой-нибудь тряпкой.
Да чем еще можно заниматься, когда тебе девятнадцать лет? Римановыми
пространствами? Анализом гипсографических кривых? Да ты болен, дружок,
пойди прими озверин. Ах, как мы ебались! Отдавая себя без остатка, рыча
и крича, под музыку Вивальди и Бетховена. Крики радости заполняли башню
каждую ночь. Я знаю, кому-то может не понравиться, как я выражаюсь. Но я
ведь просто называю вещи своими именами. Это же мои воспоминания, в
конце концов. Другие, может быть, занимались любовью, трахались,
перепихивались, имели секс... не имели секса... Но то другие. Они об
этом так и напишут в своих воспоминаниях. Мне их не жаль.
Гриша, друг мой, мне так было с тобой хорошо...
На "репе" культивировалась свобода мысли. Вольный полет фантазии при
неплохом образовании заносил нас порой в колючие джунгли несогласия. Мне
кажется, это не было нигилизмом, скорее - диссидентством. Но как при
этом все было непохоже на старших, заставших двадцатый съезд. У тех был
надрыв и боль. Я помню перекошенное лицо Алика Мирзояна. Однажды увидев
его, я испугалась и решила, что не буду с ним больше встречаться. Не
получилось. Конечно, мы тоже стали диссидентами. Потом, когда подросли.
Тогда же была игра, ведь нам было девятнадцать. Придя утром с похмельной
головой, мы могли обсужать "Адама и Еву" и, не таясь, достать
отксерокопированный и любовно переплетенный в синий коленкор томик пьес
прямо в буфете. И тетя Аня, вынося нам целый поднос кефира, с нежностью
говорила: "Вот мои мальчики пришли". Я, кстати, только сейчас осознала,
что даже она не замечала девочек. И что-то мне стало обидно.
Семидесятые кончились. Под шумок Олимпиады на каждом входе в главное
здание наставили милиционеров. В буфете перестали продавать
"Жигулевское", что мы немедленно сочли отвратительным попранием наших
прав. Разговоры временами стали скатываться в ре-минор, хотя, конечно,
"А я, крестом раскинув руки, Как оступившийся минер" пришло намного
позднее. Почему? Да потому что "поют девчонки о разлуке", потому что нам
было только двадцать. И вот произошло ужасное - убрали урну из-под
памятника Менделееву. Как-то тем летом я пришла на "репу", достала БТ,
зажгла спичку, прикурила. Ко мне немедленно подошел милиционер.
— Здесь курить нельзя. Вон знак.
— А я не под знаком курю,- я сделала заученное "в угол, на нос, на
предмет".
— Нельзя. - Молоденький мент был неумолим.
Я обиделась и ушла.
Несколько лет после университета прошли незаметно. Странная суетная
жизнь оторвала меня от моих друзей, закрутилась паранойным
калейдоскопом. Я почти ни с кем не виделась, только радовалась, находя
знакомые имена на страницах научных журналов; кое-кто уже публиковался
за рубежом. С временем многие имена стали появляться только в
иностранной печати. Другие - замелькали на первой полосе газет, а кто-то
ушел навсегда с последней.
Но которые на первой, те чаще? Нет. Пожалуй, нет.
Через десять лет, когда я собралась уезжать, я зашла на свою бывшую
работу в Черноголовке и случайно встретила Вовку. Он затащил меня к себе
в лабораторию, он был пьян, стал меня обнимать, достал из шкафа сумку,
полную баночного пива. Мы с ним немного посидели, хотя я все порывалась
уйти.
— Ну куда ты поедешь? Посмотри, здесь все только начинается,-
говорил он.
— Вовка, я боюсь.
— Чего боишься? Ха. Смотри, я недавно заработал двадцать пять штук,
ко мне вчера братки из Спорткомитета приходили, хотели развести, так я
им вот показал.- Он сложил нетвердую дулю.
— Вовка, ну ты же знаешь, хозяин-то из тебя все достанет.
— К.? - Он назвал имя.- Да я его в рот ...
— Вов, я пойду, ты пьяный уже.
Я посмотрела на него и вздрогнула. На меня глядел уставший, больной,
отчаявшийся старый человек. И тут я отчетливо поняла, что решила
правильно, что ни о каком выборе речи не идет, что дорога - только одна,
и я осилю ее.
Незадолго перед отъездом я зашла на второй этаж. Там стояло несколько
ребят, оживленно беседующих о Ричарде Бахе. Знакомая сумасшедшинка
светилась в их глазах. Кто-то сказал слово "репа", или мне послышалось?
Я купила кофе, встала около Тимирязева, с ненавистью посмотрела на знак
"Не курить". Закурила.
... Пару лет назад я получила письмо от своей однокурсницы, которая
приглашала меня на двадцатилетие выпуска. Я уже жила в Канаде, сделав
свой выбор, и полететь в Москву даже ради этой встречи было мне не по
средствам. Через пару месяцев я посмотрела юбилейные фотографии в
интернете. Oh, my Goodness! Ребята, как Вы постарели! Мальчики, я гляжу
на Вас и не верю своим глазам. Альбертик, что это у тебя на голове?
Лысина? Ну скажи мне, что ты придуряешься. Ну скажи... А вот и список
курса. Ах, как хорошо, что многие опять неподалеку. Но не все... Я долго
сидела за экраном, пролистывая выпуски разных лет и факультетов. А где
же Вовка? Слон? А где Гриша...
Мальчики, мальчики, где же вы?
(С) Косоруков Андрей Александрович
http://lib.nexter.ru
Закладка в соц.сетях
