Жанр: Драма
Гримасы социализма
Андрей Косоруков
Гримасы социализма
День валентинный
"Не умея ненавидеть, невозможно искренне любить" Великий пролетарский
писатель Максим Горький
"Если враг не сдается, его уничтожают" Он же
Ровно семнадцать лет назад в этот день дом наш на Пречистенке шумел,
как улей. Он был отстроен заново после пожара, как бы знаменуя начало
нового столетия. Я закрыл глаза, и передо мной всплыла неторопливая
суета маменькиных именин, когда все происходит как будто чинно и даже
замедленно, но в результате заканчивается всеобщим гвалтом, неразберихой
и потерянными калошами. Я тогда убежал в детскую, чтобы не ощущать
липкость губ двоюродных и троюродных тетушек и бабушек, которые все
приезжали и приезжали и, казалось, хотели зацеловать и затискать до
смерти любимого племянника и внука. В комнате было темно, бархатистые
шторы были задернуты, чтобы сохранить тепло камина. Я на ощупь нашел
деревянную лошадку, вытесанную умелыми руками Семеныча из цельного куска
дерева, уселся на нее верхом и стал прислушиваться к разговорам в
гостиной. К переливам женских голосов скоро добавился мужской, немного
хрипловатый, бас.
— Если бы, сударыня, не Вы, то жизнь в нашем захолустье совсем бы
остановилась. Одно только слово - город, а ведь недаром еще старики мои
говорили, что все это - большая деревня. Выйдите вон на Чистый, так
прямо под домом куры ходят. А у Вас всегда благолепие.... И не просите,
не останусь.... Ну никак не могу...
— Зачем Вы так, Иван Афанасьевич? Отобедайте сегодня с нами.
Все-таки, день именинный - день валентинный, а Вам завтра опять в
училище уезжать, так и не поговорим, - донесся голос маменьки. Папенька
присоединился к ней неразборчивым рокотом. Я выбрался из детской.
Взрослые уже сидели за столом. Я подбежал к гостю и стал жадно
вслушиваться в его речь.
— Надсон, помните, какие звенящие строки написал. Вот послушайте: "И
меч, что ты принес, запятнан весь руками, повинными в страдальческой
крови!" Вот потому мы и служим в дружной семье солдата, корнета и
генерала. Век-то новый начался, Господь знает, что он нам готовит.-
басил Иван Афанасьевич откуда-то сверху, потрепывая ласковой рукой мои
белые вихры. - Ну, про всех не знаю, а тебе, дружочек, дорога
определена. За Веру, Царя и Отечество с тобой вместе воевать будем.
Иван Афанасьевич лежал на соленых от крови, пота и морской воды
досках палубы. Его синий язык, распухший от жажды, пытался найти хоть
каплю, пригодную для питья, и облизывал холодные поручни, намертво
вбитые в проморенное дерево транспорта, названного именем Трувора, брата
Рюрика. Полковник не пил уже неделю, его иссохшие губы потрескались и
кровоточили. Его локти были связаны сзади обрывком ремня, руки затекли,
но он этого не чувствовал. Когда он приходил в себя, из его груди
вырывался стон, и я видел только пустоту в его серо-голубых глазах. И
снова, и снова впадал он в забытье, прерываемое пинками большевистских
матросов. Один из них направился ко мне и обошел меня сзади.
Что-то резко ударило между лопаток. Я почувствовал, как сдвинулись
локти, как напряглась веревка, обвивающая их. Она потянула меня вверх,
медленно, словно на дыбу, и подняла, удерживая в воздухе. Все тело ныло.
Нательная рубаха стала мокрой и липкой: матросик водил по мне острием
штыка, но не сильно, лишь немного взрезая кожу. К нему присоединились
другие, сзади раздался гогот, острый клинок воткнулся в ягодицу, и боль
парализовала седалищный нерв. Я удивился тому, что смотрел на себя со
стороны, как в синематографе, бесчувственно оценивая происходящее. Его
чуть замедленная лента крутилась и вспыхивала кадрами в темном зале,
показывая, как зверь колол меня острым кортиком, на котором я смог
спиной прочитать "За храбрость".
"Если мне удастся развязать руки, я смогу убить его." Я видел свое
тело, подвешенное на балке, но не мог пошевелить ни одним членом. Кортик
опять впился в мясо, и трехгранная сталь провернулась во мне. Меня стали
крутить на дыбе, покалывая штыками и ножами, кто-то отрезал мне ухо
вместе с куском щеки и стал запихивать папиросу в образовавшуюся дырку.
Неожиданно меня рвануло выше вверх, краем глаза сквозь слипшиеся от
крови веки я увидел безумный намарафеченный взгляд и замах сабли,
которая, казалось, разрезала стягивающую мои руки веревку. Я поднял
правую руку, чтобы перекреститься, но не смог сложить крест - кисть была
отрублена, и воспоминания пальцев бессильно двигались внутри моего
израненного тела. Вдруг я почувствовал боль: звериный взгляд этого
чудовища пронзил меня насквозь.
Кокаин. Вот бог современности. Белый порошок, от которого стынет в
горле и горячится кровь. Вот что движет этими существами - их мораль,
совесть и страх. Вот, во что превратился мир: в одно большое белое
заснеженное поле, где под настом кокаина умирает все, кроме звериной
ненависти и злобы.
"О, Господи. Дай мне силы не умереть в ненависти. Раньше я знал, что
ненавижу их. Но разве можно ненавидеть Твое творение? Как хорошо я это
сейчас понимаю. Нет, они, конечно, не люди. Ты их такими создал,
нелюдями со звериными лицами. Но ведь это я своими, земными мерками
меряю. Ты просил меня их возлюбить. Не могу, не могу. Но разве должен я
теперь их ненавидеть?"
Внезапно я увидел, как Иван Афанасьевич поднялся из последних сил и
повернулся к своим палачам. "На колени,- раздался рык. - Не хочешь,
сука? Сейчас заставим",- и кто-то одним ловким молодецким ударом
перерубил ему ноги чуть выше голеней, так, как на учениях перерубал
молоденькую березку, немного наискось, с оттягом, поэтому полковник стал
съезжать с собственных ног, странно дернувшись - и сапоги остались
стоять, специально не задетые умелой рукой, вещь добротная. Хотя,
пожалуй, и не было даже такого расчета, а просто - молодечество, юность,
кровь, настоянная на кокаине, играет в груди, как здорово - а можешь?
одним ударом? а на спор? а еще одного? а этого?
Еще через несколько мгновений, когда я ушел под воду в своей нелепой
попытке грести несуществующими руками, опускаясь все глубже и глубже,
резкая боль пронзила грудь, и я сделал первый глоток, соленые воды смыли
кровь с лица, и я, наконец, смог отчетливо видеть, что просходит вокруг
- я увидел маменьку, встречающую гостей в день валентинный ровно
семнадцать лет назад в нашем доме на Пречистенке, и тетушку, которая
раскидывая руки и становясь похожей на квочку, пыталась поймать меня, а
я убегал все дальше и дальше, пока не опустился на дно.
И всех, кто так и не научился ненавидеть, утопили в Черном море. На
Земле остались другие, они дали начало новой жизни. Другой жизни.
Лишенка
"Лишенцы - категория людей, лишенных прав по Декларации прав
трудящегося и эксплуатируемого народа РСФСР." Она перечеркнула
написанное. "Лишенцы - люди, зачисленные по Декларации 18 года в
категорию..." Так, кажется, лучше. Нет... Она опять перечеркнула.
Оставила бумагу, налила еще чаю. Закурила, смешно отставив мизинец.
Статья явно не клеилась. Она затянулась, выдохнула и подумала, что так и
не научилась пускать колечки. Черная пластмассовая пепельница,
привезенная мальчиком из его давней загранпоездки, с трещиной, длиною в
их маленькую жизнь, напоминала о других берегах... Черный островок
радости на потрепанной, поцарапанной и прожженной клеенке, намертво
присосавшейся к столу на кухне... Она отложила сигарету и резко
придвинула к себе бумагу. Надо писать...
"..., но все-таки... Витя пошел к коменданту эшелона. Он просил,
умолял, как только мог умолять комсомолец двадцатых годов. Он ведь
честно поговорил с ячейкой, он же хотел жениться, а Наталья - была не
лишенкой, она ушла от родителей и работала в промышленном колхозе..."
Она отбросила ручку, почувствовав фальшь. Затянулась, стала писать
опять. "Ведь было все очень просто: кругом - враги, кроме друзей. Кто не
с нами, тот - против нас. А тут совместить несовместимое: Наташулечка и
"гражданка Власова", нежное прикосновение потных ладошек и
уполномоченный ГПУ товарищ имярек (Товарищ!). Кто решит? Надо писать...
Богу, товарищу Самому и его товарищам. Нет, не надо товарищам, может,
они - тоже враги."
я не могу говорить об этом красиво. прет фальшь. а что написать в
статье? мне ее надо завтра сдавать. статью о лишенцах. такой пустой и
бессмысленный кусочек нашей истории. витя полюбил наташу, а она
оказалась классовым врагом. ах, какое упоительное слово - "враг"! если
бы у меня врагов не было, я бы их придумала. ведь это так близко по
звучанию к слову "друг". так легко сделать опечатку ... надо писать.
Из кучи бумаг на полу она вытянула старую папку с отпечатком
подстаканника, достала чужую статью "Лишенцы. На материалах крестьянских
судеб уральцев, лишенных избирательных прав в 1918-1936 гг.". Глаза
заслезились от дыма. "Хреновы правозащитники",- подумалось. "Ну разве
можно быть таким бесчувственным." По данным Урализбиркома...
избирательная компания... сопоставительный анализ содержания
избирательных инструкций... Ей почему-то вспомнилась Елена Соловей.
"Господа - вы звери". Только изумление, шепот, крика нет.
"Как бы сейчас помогла Наташе карточка. Нет, не положено. А вы
знаете, как трудно без карточки? Не было у лишенцев карточек, не было
пенсий." Она задумалась. Вспомнила, как ее бабушка в семидесятых жила на
пенсию в 56 рублей. Как она сетовала, что яйца перестали продавать
поштучно, только коробками.
"Тогда это называли "сопутствующими мерами": увольнение с работы,
выселение, исключение детей из школ. Кто-то с государственной мудростью
предложил считать лишенцами и их детей. Слово потеряло свой смысл. Ну
как могут дети быть лишены избирательных прав! Прямо картина Гойя..."
Она опять потянулась к папке, достала выцветшую фотографию. На нее
глядела маленькая девочка в сером платке. Лицо не выражало ничего - ни
радости, ни горя. Знакомые серые глаза смотрели, не отрываясь, старались
заглянуть в будущее.
"Наташа останавливала его. "Витечка, родной мой, да что ты борешься с
ними, извергами, оставь их. Давай будем просто любить друг друга. Ну
живут ведь люди и так. Все когда-нибудь образуется." Но Витя не хотел
ничего сложного. "Жизнь - это простая штука" ,- все повторял он. "Либо -
друг, либо - враг. А ты не можешь быть врагом. Значит, надо этот вопрос
решить." И он написал письмо товарищу Сталину. А потом его вызвали к
товарищу оперуполномоченному, и пьяные рожи глумились на ним.
Через год он оказался в Дудинке, куда комсомол послал его работать. А
Наташа поехала за ним, потому что любила. И ехала она долгих три месяца
без денег и документов. Вы спросите: "Как это возможно? В сталинское-то
время?" А я буду молчать себе в тряпочку, потому что - не знаю..."
потому что никого никогда не любила... тоска. волком хочется выть.
надо еще чаю налить. хорошо, хоть сигаретами запаслась. господи! как же
хреново... ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет...
умрешь... а смысл? в чем смысл смерти? наташа с витей умирали друг за
друга. а я? можно ли умереть, если жизнь лишена смысла...
Валентина Олеговна проснулась. В окошко били солнечные лучи. Воробьи
шумели на улице. Под окном апрель развел грязноватые лужи. Недописанная
статья лежала перед ней на столе. Она вздохнула, посмотрела на часы: на
работу сегодня можно пойти попозже. Она помяла щеки, чтобы окончательно
проснуться, и достала чистый лист. Надо писать.
Пустячок
Весенним утром, часов в одиннадцать, молодой человек, которого звали,
кажется, Степан Аркадьевич... да-да, именно так: Степан Аркадьевич
Рюхин... вышел из дома, чтобы купить сигареты. Хотя он и умел не
оставаться утром без курева, но так вышло, что вчерашние гости
засиделись допоздна и истребили все запасы. Он направился к ближайшему
ларьку, позевывая, купил пачку "Астры", завернул за угол, в киоске
попросил местную газету и вернулся домой. Голова его кружилась - видно
было, что вчера он немного перебрал. Да в общем-то, и повод был
серьезный: Степан Аркадьевич отмечал переход на новую работу. Не то,
чтобы он устроился окончательно, но оформление было завершено, а будущий
начальник обещал это дело провернуть побыстрее.
Новая организация носила название какого-то драгоценного камня - то
ли рубина, то ли сапфира, и требовала заполнения огромного количества
бумаг. Но мелкие трудности окупались сторицей: большая зарплата,
перспективная работа, научная деятельность - все это заметно отличалось
от привычной жизни. Да и само оформление было не столько трудным,
сколько нудным: многочисленные "да", "да", "являюсь членом" и так далее,
вплоть до бессмысленной фразы "ни я, ни мои ближайшие родственники не
были в плену или интернированы во время Великой..."
"Слава богу, все позади", - с облегчением подумал Рюхин. В квартире
было тихо, капала вода из крана, и лишь немытая посуда напоминала о
вчерашнем вечере. К счастью, никто из гостей не остался ночевать, что
было бы не удивительно при холостяцком положении хозяина. Теперь он
лежал на диване, смотрел телевизор, какую-то никчемную передачу, и
старался отвлечься от нелепых мыслей. "Ведь все позади, - опять подумал
он. - К чему теперь эти глупости. Теперь пусть другие, а у меня есть
выбор, да и так все ясно, и выбирать не надо".
Но снова и снова в голову лезли воспоминания, даже не воспоминания, а
какие-то обрывки, осколки последних четырех лет, когда все осточертело,
хотелось махнуть рукой, а сделать это было нельзя... "Только со
скандалом!"... Молодой специалист. Да какой он в самом деле специалист,
так - ликбез закончил, ничего не знает, ничего не умеет. А что было?
Перетаскивание шкафов, беготня из комнаты в комнату, чаи, разговоры,
заполнение бесчисленных отчетов, опять разговоры... "А сколько ты
получаешь?" - и сожаление. Самое обидное - жалость, против чего и
возразить нельзя; и похлопывание по плечу - мол, что с него взять.
"Должность у меня простая - инженер", - ирония, граничащая с презрением
к самому себе.
А еще раньше: "Наше училище - одно из самых старейших учебных
заведений страны"... Вот именно, заведение... "Вы должны быть достойны
его славных традиций, высоко нести свое звание инженера". Надежды,
радость, честолюбие - распределен в ведущий институт Академии Наук.
Непонимание, обида. Сначала непонимание, затем презрение, ненависть. К
кому? За что? И казалось, что из этой трясины уже не вылезти, что так и
пойдешь вверх по лестнице, ступеньки которой достигаются лишь с
возрастом. Или еще путь - другая лестница, чуть грязная, но с надежными
перилами. И вцепиться бы в те перила, и ползти, ползти... И опять нет
выбора - либо пропасть в пивных, либо ухватиться и не выпускать.
"Да ну, что это за день такой!" - Степан Аркадьевич поморщился. Он
выключил телевизор и взял газету, стал читать все подряд: передовицу,
международные события, объявления... Так он просидел полчаса, хотел уже
подняться, вдруг взгляд споткнулся о знакомую фамилию. Рюхин. "Мария
Степановна Лисовская разыскивает родственников своего брата: Аркадия
Степановича Рюхина, уроженца села Большие Путиничи, пропавшего во время
второй мировой войны. Писать по адресу: Варшава, улица Коперника, дом
11."
"Не может быть!" - Степан Аркадьевич отложил газету и закурил. Отец и
вправду рассказывал о Маше, сестре - какая-то история с хлебом, кто-то
кого-то спасал в конце тридцатых годов - да теперь уже ничего и не
припомнишь. "Да нет, это не она, отец говорил, что сестра погибла в
сорок первом во время бомбежки, что он своими глазами видел сгоревший
дом..." Отца уже нет, и ничего не узнать. Рюхин задумался. Хороший был
человек. Как он хотел, чтобы сын устроился в жизни. И вот, не дожил
полгода. Опять на ум пришла суета последних дней. Беседы, фотографии,
документы, тревога, сомнения... Наконец-то появилось что-то светлое. Он
все сумеет, он еще себя покажет. Кончится это сожаление, постоянное
сочувствие соседей. Правильно ли он поступил? Еще месяц - и все готово,
ничего, что сложно, он справится. Он улыбнулся, поднялся с дивана и
пошел готовить завтрак, по дороге выбросив прочитанную газету.
1983 (?)
Феномен Шленского
Поход начался у потрепанной ветрами турбазы "Азау", прижавшейся к
подножью горы. Август месяц радовал теплыми днями, компания подобралась
дружная, и водки потому было выпито немеряно. Вероятно, особенности
кабардино-балкарского разлива и натолкнули нас незадолго перед отъездом
на мысль совершить самое главное восхождение. Но канатная дорога три дня
как была сломана, и, посоветовавшись с инструктором, мы решили
подниматься пешком.
Первые несколько километров пути мы проделали незаметно, несмотря на
крутой подъем. Когда дорога стала более ровной, пошли медленнее. Вековое
величие высочайших гор Европы заставило всех замолчать. Воздух стал
прозрачным. Оглянувшись назад, я увидел, как поменялся лес далеко внизу,
в долине: из ярко-зеленого, почти изумрудного, он превратился в
темно-бурый, как батон бородинского хлеба, с вкраплением холмов.
На Леночке был сине-зеленый спортивный костюм иностранного пошива и
начинающие входить тогда в моду кроссовки. Она была студенткой третьего
курса филологического факультета МГУ, за ней ухаживал сын советского
посла в одной очень капиталистической европейской стране, что,
несомненно, сулило новые красивые тряпочки, побрякушечки и другие мелкие
радости. Правда, Леночка и сама по себе была девушкой очень даже
симпатичной и умненькой, интересующейся такими бесполезными вещами, как,
например, поэзия серебряного века.
Леночка шла рядом с подружкой и весело щебетала. Катя, выглядевшая
лет на восемь старше Леночки, была похожа на пионерку тридцатых годов.
Неуклюжесть серого трикотажного костюма дополняла широкая белая панама,
похоже, доставшаяся Кате по наследству от бабушки.
— Как это здорово,- Леночка огляделась вокруг,- Королева играла в
тесной башне Шопена. Ах, а здесь ну никакой тесноты, посмотри: облака
уже под нами.
— В башне замка.
— Что в башне замка?
— У Северянина так было, а не "в тесной башне".
— Да ну, какая разница.
— А я больше Мандельштама люблю. Вслушайся, какие прелестные строки:
"Я буду метаться по табору улицы черной, за веткой черемухи в черной
рессорной карете".
— Катя, правда, здорово. А когда в Москву вернемся, дай почитать. А
какое у тебя издание?
— Так издание-то всего одно было. Правда, там этих строчек нет.
— Да? А откуда ты тогда знаешь?
Мужчины с некоторой завистью поглядывали на инструктора Жору, местого
жителя, ловко лавировавшего между кустами на узкой тропке. Жора
флиртовал со всеми молоденькими девушками, как проводник из "Гор" Тэффи.
И, как и тот житель гор шестьдесят лет назад, он пользовался постоянным
успехом. Не обошел он своим вниманием и московских туристок. Кому из них
он отдал свое предпочтение, мы не знали, видели лишь, что иногда по
утрам он тихонько возвращался к себе со стороны женских палаток.
Через несколько часов сделали привал. Похолодало. Мы зашли в какую-то
избу, построенную, видимо, специально для таких остановок. Поставили
чайник, кто-то достал припасенные фляги, а я решил выйти и осмотреться.
Пройдя метров сто, я остановился. Подо мной белой ватой лежали облака.
Склон был местами покрыт снегом, напоминая уставшего далматина, который
разодрал подушку хозяйки, успокоился и улегся в ожидании выговора.
— А какие у него были шутки смешные! "Хорошо тому живется, кто с
молочницей живет, молочко он попивает и молочницу ебет." - услышал я
голос Кати.
Девушки стояли совсем недалеко от меня и, похоже, продолжали разговор
о Мандельштаме.
— Катя!
— Ну, а что, посмотри - нас никто не слушает. Да и пусть слушают,
мужик - что кобель.
— Ну нельзя же так, ведь это же неприлично!
Я вернулся в дом.
Через час наша группа продолжила восхождение. До Приюта Одиннадцати
оставалось идти еще несколько часов. Все уже немного подустали и шли
молча. Лишь инструктор шагал размеренным шагом, что-то напевая, да
девушки продолжали свою беседу, похоже, забыв об окружающих.
— Ты права, Катенька, ни один ебнутый писатель сейчас так не
напишет.
— Вот я тебе про это и говорю.
Я вопросительно посмотрел на Жору, который с невозмутимым видом,
положив длинную палку на плечи, шагал чуть позади меня.
— Что, удивляешься? Ты в горах, поди, не часто бываешь.
— Ну да, вроде приличные девушки.
— А такое со многими случается. Когда человек в горы попадает,
понимаешь, воздух чистый, никакой грязи, немножко начинает аппарат
шалить. Вести...булярный. И у многих голова кружится, многие - сердцем
сдают. А вот девчонок на ругань потянуло. Это от перевозбуждения, феном
Шленского называют.
— Как, как?
— Феном Шленского. Альпинист один был, все горы облазил, сорвался
тут в прошлом году, может, видел, могила его в Тегенекли. Он про таких
девчонок говорил, что им просто слово "хер" нравится, так они его на
разные голоса и произносят.
Через пятнадцать лет я сидел в кругу приятелей на Гринич-Виллидж.
Квартира на шестом этаже дома из красного кирпича, напоминавшего
построенные в Москве пленными немцами, была переполнена. Большая комната
вместила в себя всех, с кем я не виделся много лет, кто покинул Россию
задолго до меня. Теперь и я оказался за океаном, по-видимому,
окончательно. Гости старались перекричать друг друга, уже немного выпив,
но еще не перейдя тонкую грань между ни к чему не обязывающей беседой и
спором, готовым окончиться слезами и мордобитием. Двое подростков,
сыновья хозяев дома, сидели за резным журнальным столиком у книжного
шкафа, доедая салат оливье и подумывая, как бы поскорее сделать ноги с
этого взрослого скучного вечера. Я заметил красивый фотоальбом
"Приэльбрусье", стоящий в центре полки между темно-кирпичными "Мифами
народов мира" и большой книгой "Baryshnikov in Color".
Мой друг, художник, картины которого гротескно украшали стены, что
делало дом похожим на запасники музея, поднял бокал и громко сказал,
стараясь перекричать гостей:
— Ну, Ксаверий, за тебя. За то, что ты, наконец, покинул эту ебаную
страну и никогда больше не будешь дышать их блядскими экскрементами.
Я посмотрел на детский столик и почувствовал себя немного неуютно.
Хозяйка, перехватив мой взгляд, тихо сказала:
Не обращай внимания, привыкнешь. Мы тут все немного изменились.
Биостанция
Биостанция-1
Биостанция-2
Неподалеку от одного маленького южноуральского городка стояла
построенная еще в начале века биологическая станция. Хотя маленьким
городок можно было назвать уже с некоторой натяжкой: эвакуация в годы
Великой Отечественной войны привела туда десятки тысяч людей. Несколько
заводов, успешно переведенных на Урал в сороковых годах, продолжали
служить и через тридцать пять лет. Неподалеку от города расположились
поселок золотоискателей и биостанция, детище первых красных академиков.
Золотоискатели жили за двухметровыми заборами, следанными из цельных
бревен, были людьми неприветливыми и, говорят, мыли золотишко прямо на
собственных дворах.
Неподалеку от одного маленького южноуральского городка стояла
построенная еще в начале века биологическая станция. Впрочем, за
прошедшие десятилетия городок сильно возмужал. Миграция населения на
Урал, усилившаяся по время войны, привела к возникновению новых заводов.
Через тридцать лет в городе было уже с десяток крупных предприятий, на
которых работало в общей сложности тысяч сто человек. Город расцвел и
похорошел. Академия Наук инициировала постройку новых центров и
вкладывала немалые деньги в развитие старенькой биостанции.
Биологи, геологи и геохимики приезжали на станцию из разных
научно-исследовательских институтов. Приезжали из Москвы, Новосибирска,
других далеких и суетных городов, чтобы проводить исследования еще не до
конца загаженной живой природы. Рассказывают, что однажды туда приехала
одна немолодая американская пара: ученые-экологи из Мичиганского
университета. С собой они привезли множество точных приборов, реактивов,
словом, целую полевую лабораторию. Однако, визит их был
непродолжительным: очистив местную воду при помощи каких-то специальных
химикатов, они решили на ней приготовить обед. Обед закончился вызовом
врача, а затем и вертолета, доставившего незадачливых экологов в
Челябинск с сильным отравлением.
Биологи, геологи и геохимики приезжали на станцию из разных
научно-исследовательских институтов. Москва, Ленинград и Новосибирск
посылали свои молодые кадры на практику и для получения бесценного опыта
на Урал. Редкая фауна этих мест делала биостанцию привлекательной для
молодых кандидатов наук, лелеявших мечту защитить докторскую до
тридцати. Юноши и девушки, холостые и женатые проводили там
фантастические эксперименты, оставившие далеко позади консервативную
науку Запада. В городке постоянно проходили конференции с уча
...Закладка в соц.сетях
