Жанр: Драма
Игра в классики
...йра. — Во всей Аргентине не сыщешь
другого такого любителя устроить заварушку.
— Эту заварил ты, — сказал Тревелер объективно. — Давай скорей,
Талита. Швырни ему кулек в физиономию, и пусть отцепится, чтоб ему было
пусто.
— Немного поздно, — сказала Талита. — Теперь я уже не уверена, что
попаду в окно.
— Я тебе говорил, — прошептал Оливейра, который шептал очень редко и
только в тех случаях, когда готов был на что-нибудь чудовищное. — Вот уже и
Хекрептен идет, полны руки свертков. Только этого нам не хватало.
— Бросай как угодно, — сказал Тревелер нетерпеливо. — Мимо так мимо,
не расстраивайся.
Талита наклонила голову, и волосы упали ей на лоб, закрыв лицо до
самого рта. Ей приходилось все время моргать, потому что пот заливал глаза.
На языке было солоно, и колючие искорки, крошечные звездочки сталкивались и
скакали по деснам и небу.
— Подожди, — сказал Тревелер.
— Ты — мне? — спросил Оливейра.
— Нет. Подожди, Талита. Держись крепче, я сейчас протяну тебе шляпу.
— Не слезай с доски, — попросила Талита. — Я упаду вниз.
— Энциклопедия с комодом крепко держат. Не шевелись, я мигом.
Доски чуть подались вниз, и Талита вцепилась в них из последних сил.
Оливейра, желая удержать Тревелера, свистнул что есть мочи, но в окне никого
уже не было.
— Ну и скотина, — сказал Оливейра. — Не шевелись, не дыши. Речь идет
о жизни и смерти, поверь.
— Я донимаю, — проговорила Талита тоненьким, как ниточка, голосом. --
Всегда так.
— А тут еще Хекрептен, уже поднимается по лестнице. И она на нашу
голову, боже ты мой. Не шевелись.
— Я не шевелюсь, — сказала Талита. — Но мне кажется, что...
— Да, но совсем чуть-чуть, — сказал Оливейра. — Ты только не
шевелись — это единственный выход.
"Вот они и осудили меня, — подумала Талита. — Мне остается только
упасть, а они будут жить дальше, будут работать в цирке".
— Почему ты плачешь? — поинтересовался Оливейра.
— Я не плачу, — сказала Талита. — Я потею.
— Знаешь, — сказал Оливейра, задетый за живое, — может, я и грубая
скотина, но никогда еще не путал слезы с потом. Это совершенно разные вещи.
— Я не плачу, — сказала Талита. — Я почти никогда не плачу, клянусь
тебе. Плачут такие, как Хекрептен, которая сейчас поднимается по лестнице с
полными руками. А я, как птица лебедь, я с песней умираю, — сказала Талита.
— Так Карлос Гардель поет на пластинке.
Оливейра закурил сигарету. Доски пришли в равновесие. Он с
удовлетворением вдохнул дым.
— Знаешь, пока этот дурак Ману ходит за шляпой, мы могли бы поиграть с
тобой в "вопросы-на-весах".
— Давай, — сказала Талита. — Я как раз вчера приготовила несколько.
— Очень хорошо. Я начинаю, и каждый задает по одному вопросу.
Операция, состоящая в нанесении на твердое тело покрытия из металла,
растворенного в жидкости под действием электрического тока; не звучит ли это
похоже на название старинного судна с латинским парусом и водоизмещением в
сто тонн?
— Ну конечно, — сказала Талита, откидывая волосы назад. — Снимать
одежду, веселить, привораживать, уводить в сторону, вести за собой — не
одного ли они корня со словом, означающим получать растительные соки,
предназначенные для питания, как, например, вино, оливковое масло и т. п.?
— Очень хорошо, — снизошел Оливейра. — Растительные соки, как,
например, вино, оливковое масло... Никогда не приходило в голову считать
вино растительным соком. Великолепно. А теперь слушай: религиозная секта,
заболевание, большой водопад, потускнение глазного хрусталика, передняя лапа
морского зверя, американский коршун, — не похоже ли это на термин,
означающий по-гречески "очищение" в применении к трагедии?
— Как прекрасно, — сказала Талита, загораясь. — Замечательно,
Орасио. Как ты умеешь извлечь самый сок из "кладбища".
— Растительный сок, — сказал Оливейра.
Дверь открылась, и в комнату, бурно дыша, вошла Хекрептен. Хекрептен,
крашеная блондинка, не говорила, а сыпала словами; ее ничуть не удивило, что
шкаф опрокинут на кровать, а человек сидит верхом на доске.
— Ну и жара, — сказала она, сваливая пакеты на стул. — Худшего
времени ходить по магазинам не придумаешь, поверь. А ты что тут делаешь,
Талита? Почему-то я всегда выхожу на улицу во время сиесты.
— Ладно, ладно, — сказал Оливейра, не глядя на нее. — А теперь,
Талита, твоя очередь.
— Больше не вспоминается.
— Подумай, не может быть, чтобы ие вспомиияось.
— А все зубной врач, — сказала Хекрентеи. — Как до пломбы доходит --
всегда назначает мне самое неудобное время. Я тебе говорила, что должна идти
к зубному?
— Вспомнила один, — сказала Талита.
— А что получается, — сказала Хекрептен. — Прихожу к зубному, это на
улице Уорнес. Звоню у дверей, выходит служанка. Я ей говорю: "Добрый день".
А она: "Добрый день. Проходите, пожалуйста". Я вхожу, она проводит меня в
приемную.
— Вот он, — сказала Талита. — Толстощекий толстосум на плоту из
толстых бревен плывет по реке, где водится толстолобик и толстобрюхие
ящерицы, а в толще ила — толстокожие жуки. Вот видишь, слова все придумала,
осталось положить вопросы на весы.
— Какая прелесть, — поразился Оливейра. — Проста потрясающе.
— Она мне: "Посидите минутку, пожалуйста". Я сажусь и жду.
— У меня остался еще один, — сказал Оливейра. — Погоди, я немного
забыл.
— Там еще две сеньоры были и один сеньор с ребенком. А время как будто
не двигается. Представляешь, я успела прочитать три номера "Идилиос", от
корки до корки. Ребенок плачет, бедненький, а папаша нервничает... Не скажу
лишнего, но прошло больше двух часов, я ведь пришла в половине третьего.
Наконец моя очередь, и зубник говорит: "Проходите, сеньора"; я вхожу, и он
мне: "Не беспокоило лекарство, которое я положил в прошлый раз вам на зуб?"
Я ему: "Нет, доктор, чего ему беспокоить. Да я и жевала все время другой
стороной". Он мне: "Очень хорошо, так и надо. Садитесь, сеньора". Я сажусь,
а он мне: "Пожалуйста, откройте рот". Очень любезный доктор.
— Ну вот, — сказал Опивейра. — Слушай хорошенько, Талита. Что ты
оглядываешься?
— Смотрю, не вернулся ли Ману.
— Он вернется, жди больше. Лучше слушай: действие и результат на
турнирах и состязаниях, когда всадник заставляет своего коня удариться
грудью о грудь коня противника, — не похоже ли то, что произойдет, на
кризисное состояние во время тяжелой болезни?
— Странно, — задумалась Талита. — Есть такое слово в испанском
языке?
— Какое ты имеешь в виду?
— Что получается, когда всадник заставляет своего коня удариться
грудью о коня соперника.
— Да, во время турнира или состязания, — сказал Оливейра. — Оно есть
в словаре, че.
— Кризис, — сказала Талита, — тоже красивое слово. Жаль только, что
обозначает печальное.
— Ха, а как быть со словом "брак" в смысле союз — таких слов полно,
— сказал Оливейра. — Этим занимался аббат Бремон, но тут ничего не
поделаешь. Слова, как и мы, рождаются каждое на свое лицо, вот так. Вспомни,
пожалуйста, какое лицо было у Канта. Или у Бернардино Ривадавии, чтоб далеко
не ходить.
— Мне поставили пластиковую пломбу, — сказала Хекрептен.
— Жуткая жарища, — сказала Талита. — Ману говорил, что пошел за
шляпой.
— Этот принесет, жди, — сказал Оливейра.
— Если ты не против, я брошу кулечек и вернусь к себе, — сказала
Талита.
Оливейра оглядел мост, раскинул руки в стороны, как бы измеряя ширину
окна, и кивнул.
— Вряд ли попадешь, — сказал он. — А с другой стороны, как-то не по
себе, что ты торчишь на адском морозе. Чувствуешь, у тебя на волосах и под
носом сосульки?
— Не чувствую, — сказала Талита. — Сосульки, наверное, тоже
кризисное состояние?
— В некотором роде конечно, — сказал Оливейра. — Эти вещи при всем
своем различии похожи, как мы с Ману, если призадуматься. Согласись, мы и
ссоримся с Ману потому, что слишком похожи.
— Да, — сказала Талита. — Но иногда бывает довольно тяжело.
— Масло растаяло, — сказала Хекрептен, намазывая ломоть черного
хлеба. — В жару с маслом просто беда.
— И самая страшная разница — в этом, — сказал Оливейра. — Самая
страшная. Два типа с одинаково черными волосами, с лицами типичных
буэнос-айресских гуляк, одинаково презирающие почти одно и то же, и ты...
— Ну, я... — сказала Талита.
— Не отмежевывайся, — сказал Оливейра. — Это факт: ты в определенном
смысле присоединяешься к нам обоим и тем самым увеличиваешь наше сходство и,
следовательно, наше различие.
— Мне не кажется, что я присоединяюсь к вам обоим, — сказала Талита.
— Откуда ты знаешь? Как ты можешь знать? Вот ты у себя в комнате,
живешь там, варишь-паришь, читаешь энциклопедию по самообразованию, вечером
идешь в цирк, и тебе всегда кажется, что ты там, где находишься в данный
момент. А ты никогда не обращала внимания на дверные ручки, на металлические
пуговицы, на кусочки стекла?
— Иногда обращала, — сказала Талита.
— Если бы обращала, то заметила бы, что повсюду и там, где ты меньше
всего ждешь, множество изображений повторяют каждое твое движение. Знаешь, я
ужасно чувствителен к этим идиотским вещам.
— Ну-ка, выпей молока, его уже пенкой затянуло, — сказала Хекрептен.
— Почему вы всегда говорите о каких-то странных вещах?
— Ты слишком серьезно относишься ко мне, — сказала Талита.
— О, такие вещи не нам решать, — сказал Оливейра. — Все имеет свой
порядок, мы над ним не властны, и случается, нас донимает вовсе не самое
серьезное. Я говорю тебе это в утешение. К примеру: я хотел выпить мате. А
тут, пожалуйста, является эта и начинает варить кофе с молоком, хотя никто
ее не просил. А в результате: если я его не выпью, то образуется пенка. В
общем, ничего серьезного, а раздражает. Ты понимаешь, о чем я говорю?
— О да, — сказала Талита, глядя ему прямо в глаза. — Ты и в самом
деле ужасно похож на Ману. Вы оба умеете так говорить про кофе с молоком,
что в конце концов начинаешь думать, будто кофе с молоком и мате в
действительности...
— Вот именно, — сказал Оливейра. — В действительности. Таким
образом, мы можем вернуться к тому, о чем я говорил раньше. Разница между
Ману и мною состоит в том, что мы почти одинаковые. А в этом случае
мельчайшее различие подобно грандиозному катаклизму. Мы друзья? Да, конечно,
но я бы ничуть не удивился, если бы... Обрати внимание: с тех пор как мы
знакомы, я могу тебе это сказать потому, что ты и сама это знаешь, с тех пор
как мы знакомы, мы только и делаем, что цепляем друг друга. Ему не хочется,
чтобы я был таким, какой я есть, стоило мне взяться гвозди выпрямлять, он из
этого целую историю раздул и тебя мимоходом запутал. Не нравится ему, что я
такой, какой я есть, потому что в действительности многое из того, что
приходит мне в голову, многое из того, что я делаю, как бы выскальзывает у
него из-под носу. Он еще подумать об этом не успел, а это уже — бац! --
готово. Бам-бам-бам, он выглядывает в окно, а я уже выпрямляю гвозди.
Талита оглянулась и увидела тень Тревелера, который слушал, укрывшись
между комодом и окном.
— Не надо преувеличивать, — сказала Талита. — А тебе не пришли бы в
голову некоторые вещи, до которых додумается Ману.
— Например?
— Молоко стынет, — недовольно сказала Хекрептен. — Хочешь, я
подогрею его, дорогой?
— Сделай лучше флан на завтра, — посоветовал Оливейра. — Продолжай,
Талита.
— Нет, — сказала Талита со вздохом. — Ни к чему. Такая жара,
по-моему, я сейчас упаду в обморок.
Она почувствовала, как мост под ней дрогнул, — это Тревелер сел верхом
на доску по ту сторону подоконника. Навалившись грудью на подоконник, но не
перевешиваясь через него, Тревелер положил на доску соломенную шляпу и
метелочкой из перьев стал подталкивать ее к Талите сантиметр за сантиметром.
— Чуть-чуть в сторону, — сказал Тревелер, — и она упадет вниз, а там
ищи-свищи.
— Лучше бы мне вернуться в комнату, — сказала Талита, жалобно глядя
на Тревелера.
— Но сначала ты должна передать траву Оливейре, — сказал Тревелер.
— Теперь уже не обязательно, — сказал Оливейра. — Если она
собирается бросать кулек в окно, то может и не бросать.
Талита посмотрела на одного, потом на другого и замерла неподвижно.
— Тебя трудно понять, — сказал Тревелер. — Столько сил потрачено, а
выходит, что тебе все равно, получишь ты мате или нет.
— Минутная стрелка на месте не стоит, друг мой, — сказал Оливейра. --
В непрерывном пространстве — времени ты движешься со скоростью гусеницы.
Подумай, сколько всего произошло с тех пор, как ты отправился за своей
трухлявой шляпой. Цикл мате завершился безрезультатно, а между тем сюда
шумно явилась верная Хекрептен, до зубов вооруженная множеством кулинарных
затей. И теперь мы находимся в кофейно-молочном секторе — ничего не
поделаешь.
— Ну и доводы, — сказал Тревелер.
— Это не доводы, это совершенные в своей объективности доказательства.
Ты тяготеешь к тому, чтобы двигаться к> непрерывности, как говорят физики, в
то время как я чрезвычайно чувствителен к головокружительной прерывистости
существования. В этот самый момент кофе с молоком вторгается, внедряется,
владычествует, распространяется и оседает в сотнях тысяч очагов. А мате
отброшен, спрятан, отменен. Временное владычество кофе с молоком
распростерлось на данной части американского континента. Подумай, что это
означает и что влечет за собой. Заботливые мамаши наставляют своих малолеток
по части молочной диеты, сидя за столом возле кухни, и над столом — одни
улыбки, а под столом — пинки и щипки до синяков. Кофе с молоком в это время
дня означает перемены, означает, что рабочий день наконец-то близится к
концу и пора подвести итоги всех добрых дел и получить за них все, что
причитается, — это время мимолетных переговоров, задумок и предположений,
которые шесть часов вечера — ужасный час, когда ключи гремят в замках и все
галопом несутся к автобусу, — сразу сделают реальностью. В этот час почти
никто не занимается любовью, этим занимаются до или после. В этот час все
мысли о том, как бы принять душ (но примем мы его в пять часов), и люди
начинают пережевывать планы на вечер и на ночь, другими словами, пойти на
Паулияу Симгерман иди на Токо Тарантолу (пока еще не ясно, еще есть время
подумать). Разве можно сравнить это с питьем мате? Я не говорю о мате,
который пьется наспех или заодно с кофе на молоке, но о настоящем мате,
который я так любил, который пьют в определенное время, в самую стужу.
Этого, сдается мне, ты по-настоящему не понимаешь.
— А портниха просто обманщица, — сказала Хекрептен. — Ты шьешь у
портнихи, Талита?
— Нет, — сказала Талита. — Я сама немного крою и шью.
— И правильно делаешь, детка. А я после зубного помчалась к портнихе
— она живет в соседнем квартале от него, — надо было забрать юбку, срок
был неделю назад. А она мне: "Ой, сеньора, у меня мама болела, и я просто,
как говорится, за иголку не бралась". А я ей: "Но сеньора, юбка-то мне
нужна". А она мне: "Поверьте, я очень сожалею. Вы такая у меня заказчица. Я
ужасно извиняюсь". А я ей: "Извинения вместо юбки не наденешь, сеньора.
Выполняли бы заказы в срок, и все бы довольны остались". А она мне: "Если вы
так, почему не пойдете к другой портнихе?" А я ей: "И пошла бы, да только
уже с вами сговорилась, так что лучше уж подожду, а вы, по-моему, просто
невежливая".
— Именно так все было? — сказал Оливейра.
— Ну да, — сказала Хекрептен. — Разве не слышишь, я рассказываю
Талите?
— Это совершенно разные вещи.
— Опять за свое.
— Ну вот, — сказал Оливейра Тревелеру, который смотрел на него
сдвинув брови. — Ну вот, видишь. Каждый полагает, что, если он
рассказывает, остальные должны разделять его чувства.
— А это не так, разумеется, — сказал Тревелер. — Подумаешь, новость.
— Повторенье — мать ученья.
— Ты готов повторять все, что против других.
— Господь ниспослал меня на ваш город, — сказал Оливейра.
— А если не меня судишь, то цепляешься к Хекрептен.
— Пощипываю вас, чтобы не дремали, — сказал Оливейра.
— У тебя закономания, как у Моисея. Пройдет, когда спустишься с Синая.
— Я люблю, — сказал Оливейра, — чтобы все было как можно яснее.
Тебе, к примеру, безразлично, что мы разговариваем, а Хекрептен встревает со
своими россказнями насчет зубного и какой-то юбки. Похоже, ты не понимаешь,
что такое можно извинить, если человек прерывает, чтобы рассказать
прекрасное или хотя бы волнующее, и совершенно отвратительно, когда тебя
прерывают только затем, чтобы прервать и разрушить. Как я формулирую, а?
— Кто о чем, а Орасио о своем, — сказала Хекрептен. — Не слушай его,
Тревелер.
— Просто мы с тобой до невозможности мягкотелые, Ману. Миримся с тем,
что действительность все время проскальзывает у нас меж пальцев, как вода
паршивая. Вот, кажется, она у нас в руках, почти совершенная, точно радуга,
поднявшаяся с мизинца. И какого труда стоило заполучить ее, сколько времени
нужно, сколько умения... Но тут — бац! — по радио говорят, что генерал
Писотелли выступил с заявлением. И капут. Капут всему. "Наконец что-то
серьезное", — решает служанка или эта вот, а может быть, и ты. Да и я,
потому что, не думай, я вовсе не считаю себя безгрешным. Откуда мне знать, в
чем заключается истина. Но что делать, нравилась мне эта радуга, все равно
как жабенка поймать на ладонь. А сегодня... Подумай, несмотря на стужу, мне
кажется, мы наконец-то занялись чем-то всерьез. Взять хотя бы Талиту: она
совершила беспримерный подвиг, не свалилась с моста вниз, и ты вот, и я...
Знаешь, некоторые вещи удивительно трогают, чертовски трогают.
— Не знаю, правильно ли я тебя понимаю, — сказал Тревелер. — Насчет
радуги — это совсем неплохо. Но почему ты такой нетерпеливый? Живи сам и
дай жить Другим, приятель.
— Ну, поигрался — и хватит, поднимай шкаф с постели, — сказала
Хекрептен.
— Видишь? — сказал Оливейра.
— Вижу, — согласился Тревелер.
— Quod erat demostrandum203, старик.
— Quod erat, — сказал Тревелер.
— А хуже всего, что, по сути, мы еще и не начинали.
— Как это? — сказала Талита, отбрасывая волосы назад и оглядываясь,
достаточно ли придвинул к ней Тревелер шляпу.
— Не нервничай, — посоветовал Тревелер. — Повернись тихонько и
протяни руку, вот так. Погоди, я еще чуточку пододвину... Ну, что я говорил?
Готово.
Талита схватила шляпу и рывком нахлобучила на голову. Внизу к служанке
присоединилась еще одна сеньора и двое мальчишек, они смотрели на мост и
переговаривались со служанкой.
— Ну вот, бросаю кулек Оливейре, и конец, — сказала Талита,
почувствовав себя в шляпе более уверенно. — Держите крепче доски, это не
трудно.
— Будешь бросать? — сказал Оливейра. — Не попадешь, я уверен.
— Пусть попробует, — сказал Тревелер. — Но если кулек упадет не в
комнату, а на мостовую, то как бы не угодить по башке этой дуре Гутуззо,
этой мерзкой сове Гутуззо.
— Ах, тебе она тоже не нравится, — сказал Оливейра. — Очень рад,
потому что я ее не выношу. А ты, Талита?
— Я бы все-таки хотела бросить кулек, — сказала Талита.
— Сейчас, сейчас, по-моему, ты слишком спешишь.
— Оливейра прав, — сказал Тревелер. — Как бы не испортить все под
конец, столько труда вложили.
— Но мне ужасно жарко, — сказала Талита. — И я хочу вернуться, Ману.
— Ты не так далеко забралась, чтобы жаловаться. Можно подумать, ты
шлешь мне письма из Мату-Гросу.
— Это он из-за травы так говорит, — пояснил Оливейра Хекрептен,
которая стояла и смотрела на опрокинутый шкаф.
— Долго еще играть собираетесь? — спросила Хекрептен.
— Недолго, — сказал Оливейра.
— А, — сказала Хекрептен. — Ну, тогда ничего. Талита уже достала
кулечек из кармана халата и теперь примеривалась, раскачивая рукой. Доски
под ней задрожали, и Тревелер с Оливейрой вцепились в них что было сил.
Рука, видно, устала, и Талита потрясла ею, не отрывая другой руки от доски.
— Не делай глупостей, — сказал Оливейра. — Спокойнее. Ты меня
слышишь? Спокойнее.
— Держи! — крикнула Талита.
— Спокойнее, ты свалишься!
— Пускай! — крикнула Талита и бросила кулек. Кулек влетел в окно,
шмякнулся о шкаф, и все рассыпалось по комнате.
— Великолепно, — сказал Тревелер, глядевший на Талиту так, словно
желал удержать ее на мостике одной лишь силой взгляда. — Превосходно,
дорогая. Говоря яснее — невероятно. Вот и demostrandum.
Мостик постепенно успокаивался. Талита взялась за доски обеими руками и
нагнула голову. Теперь Оливейра видел только шляпу да волосы, рассыпавшиеся
по плечам. Он поднял глаза и поглядел на Тревелера.
— Так полагаешь, — сказал он. — Я тоже считаю, что яснее невероятно.
"Наконец-то, — подумала Талита, глядя на плитку мостовой, на тротуар.
— Что угодно, только не торчать между двух окон".
— Ты можешь сделать одно из двух, — сказал Тревелер. — Продолжать
двигаться вперед, что легче, и войти к Оливейре или пятиться назад, что
труднее, но зато минуешь лестницы и не надо будет идти через улицу.
— Лучше сюда, бедняжка, — сказала Хекрептен. — У нее все лицо в
поту.
— Ну чистые дети или психи, — сказал Оливейра.
— Погодите, я передохну минутку, — сказала Талита. — у меня,
по-моему, голова кружится.
Оливейра налег грудью на окно и протянул ей руку. Талите оставалось
продвинуться всего на полметра, чтобы дотянуться до него.
— Настоящий кабальеро, — сказал Тревелер. — Сразу видно, читал
правила поведения в обществе профессора Майданы. Одним словом, граф. Не
промахнись, Талита!
— Это он от мороза, — сказал Оливейра. — Отдохни немножко, Талита, и
последний бросок. А на него внимания не обращай, известное дело, в мороз,
перед тем как заснуть беспробудным сном, всегда бредят.
Талита уже медленно распрямилась и теперь, опершись обеими руками о
доску, сантиметров на двадцать переместилась назад. Снова оперлась — и еще
на двадцать сантиметров назад. А Оливейра все тянул руку, словно пассажир с
палубы корабля, который медленно отчаливает от пристани.
Тревелер вытянул руки и ухватил Талиту под мышки. Она замерла и вдруг
откинула голову назад, да так резко, что шляпа планером полетела на тротуар.
— Как на корриде, — сказал Оливейра. — Глядишь, Гутуззо вздумает
принести ее.
Талита, не открывая глаз, дала оторвать себя от доски и втащить в
комнату. Она почувствовала на своем затылке рот Тревелера, его жаркое,
частое дыхание.
— Вернулась, — шептал Тревелер. — Вернулась, вернулась.
— Да, — сказала Талита, подходя к кровати. — А как же иначе? Бросила
ему кулек и вернулась, бросила ему кулек и вернулась, бросила...
Тревелер сел на край кровати. Он думал о радуге между пальцами, о
вещах, которые всегда приходят в голову Оливейре. Талита опустилась рядом и
тихо заплакала. "Нервы, — подумал Тревелер. — Переволновалась". Пойти бы
сейчас принести ей большой стакан воды с лимоном, дать бы ей аспирину и
сидеть бы обмахивать ей лицо журналом, а потом заставить поспать немного. Но
сначала надо было снять энциклопедию по самообразованию, поставить на место
комод и втащить в комнату доску. "Какой кавардак, — подумал он, целуя
Талиту. — Как только перестанет плакать, надо попросить ее навести порядок
в комнате". Он гладил ее и говорил ласковые слова.
— Наконец-то, наконец-то, — сказал Оливейра.
Он отошел от окна и сел на край кровати, не занятый шкафом. Хекрептен
кончила собирать ложкой траву с пола.
— В ней полно гвоздей, — сказала Хекрептен. — Странно.
— Очень, — сказал Оливейра.
— Наверное, надо спуститься подобрать шляпу. Сам знаешь, какие дети.
— Здравая мысль, — сказал Оливейра, поднимая гвоздь и вертя его в
пальцах.
Хекрептен спустилась на улицу. Дети уже подобрали шляпу и теперь
обсуждали случившееся со служанкой и сеньорой Гутуззо.
— Дайте-ка сюда, — сказала Хекрептен с гордой улыбкой. — Это шляпа
моей знакомой сеньоры, что живет напротив.
— Она всем знакомая, милочка, — сказала сеньора Гутуззо. — Ну и
спектакль устроили среди бела дня, да еще на глазах у детей.
— А что в этом плохого? — сказала Хекрептен не слишком убежденно.
— Светила тут голыми ногами на всю улицу, какой пример юным созданиям.
Вы-то не знаете, но отсюда у нее все было видно, ну все до капельки, клянусь
вам.
— Много волос, — сказал самый младший.
— Ну вот, — сказала сеньора Гутуззо. — Невинные создания говорят то,
что видят, на то они и дети. И что ей надо было верхом на доске, скажите,
пожалуйста? Среди бела дня, когда приличные люди отдыхают в сиесту или
занимаются делами. Вы бы сели верхом на доску, сеньора, извините за вопрос?
— Я — нет, — сказала Хекрептен. — Но Талита работает в цирке, они
артисты.
— Репетировали? — спросил мальчишка. — А в каком цирке они такое
показывают?
— Нет, они не репетировали, — сказала Хекрептен. — Просто хотели
передать траву для заварки моему мужу, ну и...
Сеньора Гутуззо посмотрела на служанку. Служанка приставила палец к
виску и покрутила им. Хекрептен обеими руками схватила шляпу и вошла в дом.
А ребятишки выстроились в ряд и запели на мотив "Легкой кавалерии":
Они его догнали, они его догнали
И палку в зад вогнали.
Бедный сеньор! Бедный сеньор!
Не вытащить назад.
(Дв
...Закладка в соц.сетях
