Жанр: Драма
Игра в классики
... случалось нам разговаривать о семейных делах и я пускался в
воспоминания о
теперь, две крошечные точки в необъяснимой вселенной, близко или далеко
друг от
своем детстве, о случаях, происходивших с моим отцом, доброго моего
дядюшку
друга, две точки, которые вычерчивают линию, две точки, которые
произвольно
охватывало нервное беспокойство и лихорадочное волнение при упоминании
тех великих
расходятся и сближаются, кои "украшали собою славное имя" — какая
вычурность.
людей, кои украшали собою славное имя Буэно де Гусман, и, достав
носовой платок, он
Мага, как ты могла читать эту пошлость дальше пятой страницы... Я уже
не объясню
пускался в рассказы, которым не видно было конца. Меня он полагал
последним
тебе, что такое броуновское движение, разумеется, не объясню, но
все-таки, Мага, как бы
представителем щедрого на характеры рода и нежил меня и баловал, как
ребенка,
то ни было, мы с тобой образуем одну фигуру, ты — точка, находящаяся
где-то, и я --
невзирая на мои тридцать шесть лет. Бедный дядюшка! В этих проявлениях
приязни,
другая, тоже где-то, ты, возможно, на улице Юшетт, а я у тебя в
комнате, над этим
которые всякий раз вызывали у него обильное слезоизвержение, крылась,
как я понял,
романом, ты завтра будешь на Лионском вокзале (если ты, любимая,
собираешься в
тайная и горькая печаль, терниями терзавшая сердце этого превосходного
человека. Не
Лукку), а я — на улице Шмен-Вер, где у меня припрятано чудесное винцо,
и так мало-
знаю, как я пришел к этому открытию, но я был уверен так твердо, что
эта
помалу, Мага, мы с тобой нашими перемещениями будем выписывать
абсурдную
скрываемая им рана существует, как если бы я видел ее своими глазами и
коснулся
фигуру, подобно той, какую выписывают носящиеся по комнате мухи:
туда-сюда, с
собственными пальцами. Безутешная и глубокая печаль его состояла в том,
что он не
полпути — обратно, отсюда — туда, — это и называют броуновским
движением --
мог женить меня на одной из трех своих дочерей, беда непоправимая, ибо
все его три
теперь понимаешь? — вверх под прямым углом, отсюда — туда, рывком
вперед, потом
дочери — о горе! — уже вышли замуж.
теперь понимаешь? — вверх под прямым углом, отсюда — туда, рывком
вперед, потом сразу вверх, камнем вниз, судорожные порывы, резкие остановки,
неожиданные броски в сторону, а в результате постепенно ткется рисунок,
фигура, нечто несуществующее, как мы с тобой, две точки, потерявшиеся в
Париже, которые снуют туда-сюда, туда-сюда, выписывая рисунок, вытанцовывая
свой танец, танец ни для кого, даже не для самих себя, просто — бесконечная
фигура безо всякого смысла.
(-87)
35
Да, Бэпс. да. Да, Бэпс, да. Да, Бэпс, давай погасим свет, darling160,
спокойной ночи, sleep well161, считай барашков, все прошло, детка, все
прошло. Какие все грубые с бедняжкой Бэпс, давай накажем их, исключим из
Клуба.
Они все плохие с бедняжкой Бэпс, и Этьен плохой, и Перико плохой, и
Оливейра плохой, а Оливейра хуже всех, просто инквизитор, правильно назвала
его моя красавица Бэпс, моя красавица. Да, Бэпс, да. Rock-a-bye baby162.
Там-пам-пам-парам. Да, Бэпс, да. Хочешь не хочешь, а что-то должно было
случиться, нельзя жить среди этих людей и чтобы ничего не случилось. Тшш,
baby, тшш. Ну вот, заснула. С Клубом кончено, Бэпс, это точно. Никогда мы не
увидим больше Орасио, извращенца Орасио. Клуб сегодня — как тесто для
кастрюльки: выскочило, приклеилось к потолку, да там и осталось. Можешь
убирать противень, Бэпс, назад ты его не получишь — и не жди, не убивайся.
Тшш, darling, не надо плакать,, до чего ж пьяна эта женщина, душа и та у нее
коньяком пропахла.
Рональд соскользнул вниз, прислонился поудобнее к Бэпс и стал засыпать.
Клуб, Осип, Перико, ну-ка припомни: все началось потому, что все должно было
кончиться, боги ревнивы, эта яичница да вдобавок Оливейра, конкретной
причиной была треклятая яичница, по мнению Этьена, не было никакой
необходимости бросать ее в помойное ведро, прелестное зеленое изделие из
железа, а Бэпс к тому времени уже разбушевалась, как Хокусай: яичница воняла
падалью, не может, в конце концов, Клуб заседать, когда так воняет, и тут
Бэпс разрыдалась, коньяк лился у нее даже из ушей, и Рональд понял, что,
пока они спорили о вечном, Бэпс в одиночку выхлестала полбутылки коньяка, а
яичница была только поводом, чтобы исторгнуть этот коньяк из организма, и
никого не удивило, а Оливейру менее, чем кого бы то ни было, что от яичницы
Бэпс постепенно перешла на похороны, а пережевав их, готовилась, не
переставая всхлипывать и сотрясаться всем телом, выложить все про дитятю и
основательно распотрошить эту тему. Напрасно Вонг разворачивал ширму из
улыбок, тщетно пытался он встать между Бэпс и сохранявшим рассеянный вид
Оливейрой и зря нахваливал издание "La rencontre de la langue d'oil, de la
langue d'oc et du franco-provencal entre Loire et Allier — limites
phonetiques et morphologiques"163, подчеркивал Вонг, выпущенное С. Эскофье,
книгу в высшей степени интересную, говорил Вонг, а сам масляно-мягко
подталкивал Бэпс к коридору, но все равно ничто не помешало Оливейре
услышать про инквизитора, на что он поднял брови удивленно и как бы в
недоумении и вопросительно глянул на Грегоровиуса, как будто тот мог
объяснить ему смысл этого эпитета. Весь Клуб знал, что" если Бэпс сорвется,
катапульте до нее далеко, — такое уже случалось; единственный выход --
встать вокруг устроительницы всех собраний, отвечающей за буфет, и ждать,
пока время возьмет свое: никто не может плакать вечно, даже вдовы и те
выходят замуж. Но пьяная Бэпс, путаясь в сваленных горою плащах и шарфах,
отступала из коридора в комнату, желая все-таки свести счеты с Оливейрой,
это был самый подходящий момент, чтобы сказать ему про инквизитора и со
слезами заверить, что в этой сучьей жизни она знавала мерзавцев и похлеще,
чем этот прохвост, сукин сын, садист, негодяй, палач, расист без стыда и
совести, грязная мразь, дерьмо вонючее, погань, сифилитик. Сообщение
доставило безграничное удовольствие Этьену и Перико и вызвало противоречивые
чувства у остальных, в том числе и у того, кому оно было адресовано.
Это была не Бэпс, а циклон, торнадо в шестом округе Парижа, и все дома
— всмятку. Клуб потупил голову, закутался по уши в плащи, схватился за
сигареты. И когда Оливейра наконец смог открыть рот, воцарилась театральная
тишина. Оливейра сказал, что маленькая картина Николя де Сталь показалась
ему просто прекрасной и что Вонгу, проевшему им плешь своей Эскофье, следует
прочитать книгу и изложить ее суть на одном из заседаний Клуба. Бэпс еще раз
назвала его инквизитором, а Оливейре в этот момент, должно быть, пришло в
голову что-то забавное, потому что он улыбнулся. Рука Бэпс хлестнула его по
лицу. Клуб принял срочные меры, и Бэпс зарыдала в голое, а Вонг,
протиснувшись между нею и разъяренным Рональдом, бережно взял ее под руку.
Клуб сомкнулся вокруг Оливейры, так что Бэпс осталась за его пределами, и ей
пришлось согласиться, во-первых, сесть в кресло, а во-вторых --
воспользоваться платком Перико. Уточнения по поводу улицы Монж, по-видимому,
пошли вслед за этим, а за ними — история о Маге-самаритянке, и Рональду
показалось — перед глазами зеленой расплывчатой тенью проходили все события
ночного сборища, показалось, будто Оливейра спросил у Вонга, правда ли, что
Мага живет в меблированных комнатах на улице Монж, и, наверное, Вонг
ответил, что не знает или что да, а кто-то, по-видимому Бэпс, всхлипывая в
кресле, снова принялась оскорблять Оливейру, тыча ему в лицо
самоотверженность Маги-самаритянки, дежурящей у постели больной Полы, и,
кажется, в этот момент Оливейра расхохотался, глядя почему-то на
Грегоровиуса, и попросил сообщить ему подробности насчет самоотверженности
Маги-сиделки, и если она и вправду живет на улице Монж, то назвать номер
дома, — словом, описать все до точности. Рональд вытянул руку и пристроил
ее между ног у Бэпс, которая проворчала что-то, словно издалека; Рональду
нравилось спать так, спрятав пальцы в ее мягкое тепло, ох уж эта Бэпс,
сработала катализатором — и Клуб раньше времени распался, надо будет
пожурить ее завтра утром: так-не-поступают. А Клуб все стоял вокруг
Оливейры, словно верша суд чести, Оливейра понял это раньше, чем сам Клуб,
и, стоя в центре этого круга позора, он расхохотался, не выпуская изо рта
сигареты и не вынимая рук из карманов куртки, рахохотался, а потом спросил
(никого конкретно, глядя поверх окружавших его голов), не ожидает ли Клуб
amende honorable164 или чего-нибудь в этом же роде, но Клуб не сразу его
понял и или предпочел не понять, и только Бэпс из своего кресла, в котором
удерживал ее Рональд, снова крикнула ему про инквизитора, что прозвучало
почти по-могильному мрачно в столь поздний час. И тогда Оливейра, давно
переставший смеяться, словно бы вдруг согласился с судом (хотя никто его не
судил, не для того существует Клуб), швырнул сигарету на пол, раздавил ее
ногой, помолчал мгновение, а потом отстранился от нерешительно тянувшейся к
его плечу руки Этьена и очень тихо, но твердо заявил, что выходит из Клуба и
что сам Клуб, начиная им и кончая всеми остальными, может катиться к
растакой-то матери. Don't act165.
(-121)
Улица Дофин была недалеко, и, может быть, стоило зайти — проверить,
правду ли говорила Бэпс. Конечно, Грегоровиус с самого начала знал, что Мага
— она всегда была сумасшедшей — пойдет проведать Полу. Caritas166.
Мага-самаритянка. Читайте "Эль Крусадо". Дал пройти дню без благого дела?
Смех, да и только. Все, что ни возьми, — сплошной смех. А может быть, этот
сплошной смех и называется Историей. Дойти до улицы Дофин, тихонько
постучать в дверь комнаты на последнем этаже, чтобы вышла Мага, nurse167
Лусиа собственной персоной, — нет, это уж слишком. С плевательницей или с
клизмой в руке. Бедняжку больную никак нельзя видеть, очень поздно, она
спит. Vade retro, Asmodeo168. Или же впустят и дадут кофе, нет, еще хуже:
одна из них начнет плакать, а слезы дело заразное, и вот уже ревут все трое,
ревут, пока не простят друг дружку, а потом может случиться все что угодно
— обезвоженные женщины ужасны. А не то возьмутся отсчитывать двадцать
капель белладонны, каплю за каплей.
— По правде говоря, надо бы пойти, — сказал Оливейра черному коту на
улице Дантон. — Чисто эстетическое обязательство дополнить недостающие
штрихи. Три — это Число. И кроме того, не следует забывать пример Орфея. А
может, с обритой, посыпанной пеплом главою прийти с кружкой для подаяния в
руках. О женщины, я уже не тот, кого вы знали. Паяц. Утешитель. Ночь с
эмпусами, с ламиями, злосчастная ночь, конец великой игры. Как устаешь все
время быть одним и тем же. Непростительно одним и тем же. Нет, я никогда их
больше не увижу, так суждено. "О toi que voila, qu'as tu fais de ta
jeunesse?"169 Инквизитор, и вправду, эта девушка знает, что говорит... Во
всяком случае, сам себе инквизитор; et encore...170 Самая справедливая
эпитафия: "Слишком мягок характером". Однако мягкая инквизиция ужасна: пытка
рисовым зерном, костры из тапиоки, зыбучие пески, медуза, сосущая больные
язвы. Больной, медузящий язвенный сос. А все дело в том, что слишком много
сострадания, и это во мне, считавшем себя неспособным сострадать. Нельзя
любить то, что я люблю, да еще так, как я люблю, и вдобавок жить среди
людей... Надо было научиться жить одному и чтобы любовь сделала свое дело,
спасла бы меня или погубила, но только чтобы не было улицы Дофин, мертвого
ребенка, Клуба и всего остального. Ты что, не согласен, че?
Кот не ответил.
Около Сены не так холодно, как на улице среди домов, и Оливейра, подняв
воротник куртки, подошел и стал смотреть на воду. А поскольку он был не из
тех, кто спешит топиться, то стал искать мост, под который можно забраться и
подумать о единстве и единичности в сообществе людей (уже некоторое время
эта мысль не давала ему покоя), о сообществе желаний. "Интересно, иногда
прорезывается фраза вроде бы бессмысленная, как эта, — сообщество желаний,
но с третьего раза она начинает проясняться, и вдруг чувствуешь, что это
вовсе не бессмысленная фраза; вот, например, фраза "Надежда, эта толстая
Пальмира" — полный абсурд, а сообщество желаний — вовсе не абсурд, это как
бы итог, да, довольно ограниченный, но итог блуждания по кругу, от заскока к
заскоку. Сообщество; колония, settlement171, угол на земле, где можно
наконец разбить свою последнюю палатку, и выйти ночью подставить ветру лицо,
омытое временем, и слиться с миром, с Великим Безумием, с Грандиозной Чушью,
устремиться к кристаллизации желания, на встречу с ним. "Стопъ, Орасио", --
сказал себе Оливейра, усаживаясь на парапете под мостом и прислушиваясь к
хриплому дыханию бродяг, укрывшихся под ворохом газет и ветоши.
Впервые без тяжелого чувства поддался он грусти. Греясь от вновь
закуренной сигареты, под хрипы и сопение, доносившиеся словно из-под земли,
он с прискорбием вынужден был признать, что расстояние, отделявшее его от
его сообщества желаний, было непреодолимым. А поскольку надежда была всего
лишь толстой Пальмирой, то и строить иллюзии не было никаких оснований.
Напротив, надо было воспользоваться ночною прохладой, чтобы на свежую голову
понять и прочувствовать прямо сейчас, под разверстым, в россыпи звезд,
небом, что его поиски наугад окончились провалом, но, возможно, как раз в
этом и состояла победа. Во-первых, потому, что провал был достоин его (ибо
Оливейра был достаточно высокого мнения о себе как о представителе
человеческого рода); поиски сообщества желаний, безнадежно далекого, под
силу были сказочному оружию, а не душе Западного человека, и даже не духу,
да и эти потенции были растрачены во лжи и метаниях, о чем ему совершенно
справедливо сказали в Клубе, во лжи и метаниях, этих уловках, к которым
прибегает животное по имени человек, ступившее на путь, по которому нельзя
пойти вспять. Сообщество желаний, а не души и не духа. И хотя желание --
тоже довольно туманное определение непонятных сил, он чувствовал, что они у
него есть и они живы, он ощущал их в каждой своей ошибке и в каждом рывке
вперед, это и называется быть человеком, не просто телом и душою, но
неразрывным единством — постоянно сталкиваться с тем, что чего-то
недостает, с тем, что украли у поэта, и ощущать смутную тоску по иным краям,
где жизнь могла бы трепетать, ориентируясь на другие полюса и другие
понятия. Даже если смерть и поджидает на углу с метлой на изготовку и
надежда — всего лишь толстая Пальмира. А под кучей ветоши кто-то храпит и
время от времени испускает газы.
А значит, ошибиться не так страшно, как если бы поиски велись по всем
правилам, при помощи карт Географического общества, настоящих, выверенных
компасов, где север — действительно Север, а запад — Запад; тут достаточно
было понять или догадаться, что его сообщество в этот студеный час, после
всего, что случилось за последние дни, ничуть не более невозможно, чем если
бы он гнался за ним по правилам своего племени, достойным образом и не
заработал бы яркого эпитета "инквизитор", если бы ему не совали бы без конца
в нос оборотную сторону медали и вокруг не плакали бы, а его не грызла бы
совесть и не хотелось бросить все к чертовой матери и вернуться к своей
заданной роли, заползти в нору, угадав пределы своих душевных сил и
жизненного срока. Он мог так и умереть, не добравшись до своего сообщества,
а оно было, далеко, но было, и он знал, что оно есть, потому что был сыном
своих желаний, и желания его были такими же, как он сам, и весь мир или
представления о мире были желаниями, его собственными или просто желаниями,
сейчас это было не так важно. А значит, можно было закрыть лицо руками,
оставив только маленькую щелочку для сигареты, и сидеть вот так, у реки,
рядом с бродягами, размышляя о сообществе желаний.
Бродяжка проснулась оттого, что во сне кто-то твердил ей: "Са suffit,
conasse"172, но она знала, что Селестэн ушел среди ночи и увез детскую
коляску, набитую банками рыбных консервов (помятыми), которые накануне им
отдали в квартале Марэ. Тото и Лафлер спали, как кроты, под грудой тряпья, а
новенький сидел на скамейке и курил. Светало.
Бродяжка тихонько собрала страницы "Франс Суар", которыми прикрывалась,
и почесала голову. В шесть давали горячую похлебку на улице Жур, Селестэн
почти наверняка пойдет за супом, и можно было бы отобрать у него консервы,
если только он уже не продал их Пипону или в "Ла-Ваз".
— Merde, — сказала бродяжка, приступая к непростому делу --
выпрямиться и встать. — Y a la bise, c'est cul173.
Облачившись в черное пальто, доходившее ей до щиколоток, она подошла к
новенькому. Новенький согласился с тем, что холод хуже полиции. Когда же она
получила от него сигарету и закурила, то ей подумалось, что, пожалуй, она
его откуда-то знает. Новенький сказал, что он тоже ее откуда-то знает, и
обоим им в этот рассветный час очень приятно было узнать друг друга.
Усевшись на скамейку рядом, бродяжка сказала, что за супом идти еще рано.
Они немножко поговорили о супе, хотя, судя по всему, новенький ничего в этом
Деле не понимал, и пришлось объяснять ему, где выдавали похлебку получше, он
и вправду был новенький и на самом деле всем интересовался и, возможно, даже
отважился бы отнять у Селестэна рыбные консервы. Они поговорили о консервах,
и новенький пообещал, что если он встретит Селестэна, то потребует у него
консервы.
— Он отчаянный, — предупредила бродяжка. — Надо действовать быстро,
дать ему как следует по башке, и дело с концом. Тонио пришлось ткнуть раз
пять, он орал так, что слышно было в Понтуазе. C'est cul, Pontoise174, --
добавила бродяжка, заскучав.
Новенький глядел на рассвет, вставший над Вер-Галан, на иву,
выпроставшую из утреннего тумана тонкую паутину ветвей. Когда бродяжка
спросила, почему он дрожит в такой куртке, он пожал плечами и предложил ей
еще сигарету. Так они курили и разговаривали, поглядывая друг на друга с
симпатией. Бродяжка объясняла ему повадки Селестэна, а новенький вспоминал,
как вечерами они видели ее, обнимавшую Селестэна на всех скамейках и у всех
парапетов, у моста Дез-ар, на углу Лувра, перед полосатыми, точно тигры,
платанами, под сводами Сен-Жермен-Л'Оксеруа, а однажды ночью на улице
Жи-ле-Кер, они то целовались, то отталкивали друг друга, как самые пропащие
пьяницы, и Селестэн был в свободной блузе, какую носят художники, а на
бродяжке, как всегда, пять или шесть одежек, плащ или пальто и в руках
связка чего-то красного, откуда торчали лоскутья, рукава и даже сломанный
корнет; она так была влюблена в Селестэна, просто на удивление, и все лицо
заляпала ему помадой и чем-то жирным, казалось, они оба были по уши в своей
разворачивающейся на глазах у всех любви, но, свернув на улицу Невер, Мага
сказала: "Это она влюблена, а ему — без разницы" — и еще некоторое время
смотрела им вслед, а потом наклонилась, подняла маленький зеленый листик и
накрутила его на палец.
— В это время не холодно, — говорила бродяжка, подбадривая его. --
Пойду посмотрю, не осталось ли у Лафлера немножко вина. С вином и ночь
краше. Селестэн унес две полных бутыли, это мои бутыли, да еще рыбные
консервы. Нет, у Лафлера ничего не осталось. Вы прилично одеты, вы могли бы
сходить и купить литр вина у Хабиба. И булку, если хватит на булку. --
Новенький очень ей приглянулся, хотя в глубине души она знала, что никакой
он не новенький — слишком хорошо одет, так что вполне может пойти
облокотиться о стойку у Хабиба и попросить перно или чего-нибудь, и никто не
станет возражать, что, мол, от него пахнет плохо и тому подобное. Новенький
курил и соглашался, рассеянно кивая головой. Знакомое лицо. Селестэн бы
сразу узнал, у Селестэна на лица глаз-алмаз... — А вот в девять станет
по-настоящему холодно. Холод поднимется снизу, от глинистого берега. Мы в
это время можем пойти поесть супу, довольно вкусный бывает.
И, почти уже скрывшись в глубине улицы Невер, дойдя, наверное, до того
места, где когда-то автомобиль переехал Пьера Кюри ("Пьера Кюри?" --
спросила Мага, удивленная и готовая внимать), они не спеша повернули к
высокому берегу реки и прислонились к лотку букиниста; Оливейре в потемках
жестяные лотки букинистов всегда казались мрачной чередою гробов, словно
выставленных на каменном парапете, и однажды ночью, когда выпал снег, они
забавы ради на всех лотках палочкой написали RIP175, но полиция не сочла
выходку остроумной, их совестили, призывая уважать смерть и интересы
туризма, и почему последнее — неизвестно. В те дни все еще было как в
желанном сообществе, во всяком случае, сообщество было еще возможно, и
бродить по улицам, писать RIP на лотках букинистов и восхищаться влюбленной
бродяжкой — тоже входило в расплывчатый список того, что делалось наперекор
всему, что следовало делать, испытать, оставить за плечами. А теперь было
холодно, от сообщества не осталось и следа. Разве только обмануться и пойти
купить красного вина у Хабиба, состряпать себе сообщество в духе "Кубла
Хан", закрыв глаза на разницу между опиевой настойкой и красным винцом
Хабиба.
In Xanadu did Kubia Khan
A stately pleasure-dome decree176.
— Иностранец, — сказала бродяжка уже с меньшей симпатией к
новенькому. — Испанец? Или итальянец.
— Помесь, — сказал Оливейра, призывая на помощь все свое мужество,
чтобы вынести запах.
— Но вы работаете, сразу видно, — пригвоздила его бродяжка.
— Да нет. В общем-то, я вел счета у одного старика, но уже некоторое
время мы с ним не видимся.
— Работать — не позор, если не в тягость. Я, когда была молодой...
— Эммануэлъ, — сказал Оливейра, кладя руку туда, где у нее должно
было находиться плечо. При звуке своего имени бродяжка вздрогнула и
взглянула на него искоса, а потом достала из кармана пальто зеркальце и
оглядела свой рот. Оливейра подумал: какая, невероятная цепь обстоятельств
привела ее к тому, чтобы вытравить волосы перекисью? Процедура накрашивания
губ огрызком помады занимала ее целиком и полностью. Времени было
достаточно, чтобы еще раз назвать себя круглым дураком. Дружески положить
руку на плечо после того, что было с Берт Трепа. Результат — всегда один и
тот же и известен наперед. Все равно, что пнуть себя самого, самому себе
дать по физиономии. Кретин вонючий, грязный самец, RIP, RIP. Malgre le
tourisme177.
— Откуда вы знаете, что меня зовут Эммануэль?
— Не помню. Кто-то сказал.
Эммануэль достала жестяную коробочку из-под карамелек, в которой
держала розовую пудру, и принялась пудрить щеку. Будь Селестэн тут, он бы,
конечно. Наверняка, Селестэн, он такой, не знает устали. Десятки коробок с
консервами, le salaud178. Она вдруг вспомнила.
— А, — сказала она.
— Возможно, — согласился Оливейра, закутываясь в клубы дыма.
— Я много раз видела вас вместе, — сказала Эммануэль.
— Мы бродили здесь.
— Но она разговаривала со мной, только когда бывала одна. Очень
славная девушка, немного сумасшедшая.
"Вполне согласен", — подумал Олидейра. Он слушал, а Эммануэль
припоминала, как та угостила ее мороженым, отдала ей белый пуловер, совсем
хороший, замечательная девушка, и не работала, и времени не губила не на
какие дипломы, иногда, правда, вела себя как чокнутая, зря франками сорила,
голубей кормила на острове Сен-Луи, то печальная до ужаса, а то прямо
помирала со смеха. А бывала и плохой.
— Один раз мы подрались, — сказала Эммануэль. — Она сказала, чтобы я
отвязалась от Селестэна. И больше не приходила, а я ее очень полюбила.
— И часто она приходила поболтать с вами?
— А вам это не по вкусу?
— Да нет, — сказал Оливейра, глядя на другой берег. Но ему и на самом
деле было не по вкусу, потому что Мага рассказывала ему лишь часть своих
отношений с бродяжкой, и напрашивался элементарный вывод и т.д. и т.п.
Ревность по поводу того, что было и быльем поросло, читайте Пруста, тихая
пытка and so on179. Похоже, собирался дождь, ива точно повисла над землей в
мокром воздухе. И стало теплее, да, теплее. Кажется, он обронил что-то
вроде: "О вас она не особенно много рассказывала", потому что у Эммануэль
вырвался довольный и ехидный смешок, при этом она не переставала почти
черным пальцем втирать себе в щеку розовую пудру; время от времени она
поднимала руку и хлопала себя по свалявшимся волосам, повязанным чем-то
зелело-красно-полосатым, скорее всего шарфом, добытым на помойке. В общем,
пора было уходить, возвращаться в город, а о" был рядом, рукой подать,
только подняться метров на шесть — и вот он, сразу же за парапетом, на том
берегу Сены, за жестяными лотками RIP, где, раздуваясь, беседуют голуби в
ожидании первых бессильных и мягких солнечных лучей " бледной манной крупы,
которая падает им в половине девятого с низкого неба, не обрушивающегося на
землю только потому, что наверняка, как вс
...Закладка в соц.сетях
