Жанр: Драма
Книга теней. РОМАН-БУМЕРАНГ
...но переоценить в основу диссертации положены новые и
оригинальные идеи методы ее
выполнения также весьма и весьма новы...
Все это Илья Семенович Кузин пел совершенно обворожительно, в лучших традициях
бельканто, то есть
демонстрируя только голос - и ничего больше. За время пения он ни разу не
изменил позы, да что там позы -
пальцем не пошевелил и даже не моргнул ни разу. Сонная одурь накатила на зал:
утихомиренные,
убаюканные члены немели от удовольствия.
- Таким образом, - заканчивал уже крокодил, - мне кажется что рассматриваемая
диссертация является
серьезным научным трудом и позволяет ходатайствовать о присвоении ее автору
ученой степени кандидата
филологических наук.
Когда он допел свою песнь, сонные члены один за другим вернулись к
неприглядной яви и насупились.
Крокодил сел, не дождавшись ни аплодисментов, ни цветов, на которые, судя по
угрюмому теперь
выражению его лица, он явно рассчитывал.
- Вениамин Федорович, ответьте, пожалуйста, Вашему оппоненту. - Лысый
включился в работу вовсю.
Продавцов поднялся на кафедру, как на гильотину.
- Во-первых, я хотел бы поблагодарить моего глубокоуважаемого оппонента за
то, что он внимательно
прочел мою диссертацию, и за ценные замечания, сделанные им. Я согласен, первая
глава действительно
немного длиннее второй, и учту это замечание при переработке диссертации в
книгу...
- О-о-ох, - застонали на галерке, - он еще и книгу опубликует!
- Простите, пожалуйста, - не дав никак отнестись к стону голландской
молочницы, изумительно вежливо
обратился к крокодилу бородач, - Вы действительно внимательно прочли
диссертацию?
- Почему этот человек позволяет себе... - начал крокодил, но тут же и умолк от
следующего вопроса
сверху.
- И пересказать можете? - усомнились там.
- Все, больше нет сил терпеть! - трагически запел Кузин. - Кто он такой? Кто
знает этого... этого человека?
Скажите, Вы кто такой в самом деле?
- Я папа римский, - смиренно ответили с галерки, - и представляю здесь
Ватикан.
- Он же издевается, я сейчас покину зал заседаний. - Кузин вскочил и побежал
покидать.
- Вам укол сделать надо, транквилизатор какой-нибудь! - неслось вслед.
Кузина перехватили у дверей и тоже вложили ему в ухо сведения, от которых ему
пришлось остановиться
и присесть на краешке первого ряда.
- Выведите этих наглецов! - заорал вдруг спавший до этого член, но другой
член, бодрствовавший, взял на
себя обязанность нашептать ему на ухо все необходимое - и нашептал. Заоравший
пожал плечами и
нахмурился.
- Садитесь, Продавцов, поблагодарили и - ладно! - взмолился председатель. -
Слово предоставляется
второму официальному оппоненту - Слепокуровой Глории Викторовне, кандидату
филологических наук.
Слепокурова Глория Викторовна, робкое существо лет четырнадцати, боязливо
переступила в сторону
кафедры. На носу ее были квадратные темные очки с темными же стеклами,
занимавшими большую часть
поверхности лица и тем самым оказывавшими лицу неоценимую услугу. Человек, раз
взглянувший на
Глорию Викторовну, мог не опасаться, что ему захочется это повторить.
На кафедре официальная-оппонент сразу же сильно изменилась, себя-в-коняпреобразив.
Она раздула
мощные ноздри и направила свои телескопы сначала на галерку, а потом в сторону
наиболее прытких
членов.
Зал превратился в относительно-братскую могилу.
- Я надеюсь, - тихо-тихо сказала Слепокурова Глория Викторовна, - что у
присутствующих хватит
деликатности не перебивать женщину, чтобы мне не зачитывать одно и тоже по многу
раз?
Испугав всех таким образом, она еще тише продолжала - и, между прочим, каждое
слово было отчетливо
слышно... наверное, даже на улице: вот как умела заставить себя слушать эта
Слепокурова Глория
Викторовна!
- Итак, мы имеем дело с диссертацией, актуальность которой несомненна.
Несомненна, - повторила она,
строго взглянув сразу на всех окружающих. - Лексико-стилистическая избыточность
в газетно-журнальной
публицистике конца семидесятых - начала восьмидесятых годов была предметом
внимания двенадцати
советских и одного зарубежного, а именно восточногерманского, исследователя. -
Слепокурова упомянула
их фамилии, имена, отчества, названия книг и статей, место и год их издания,
издательства и количество
страниц с указанием тех, на которых речь шла именно об этих материях. - Однако я
заметила, - телескопы
опять поблуждали по залу, - что диссертанту известно лишь десять исследований, -
и это сразу внушило мне
опасения. Выяснилось следующее: опасения отнюдь не беспочвенны. Я полностью не
принимаю
интерпретации фактов лексико-стилистической избыточности на страницах 45, 46,
47, 48, 49, 108, 114, 145,
146, 147 и 163; факты заимствованы автором из газеты "Советская культура" за
номерами 18, 32, 39. 47, 58,
116, 291 и из журнала "Театральная жизнь" за номерами 1, 4 и 6. Я также не
принимаю интерпретации всех
фактов, заимствованных из всех номеров журнала "Рыболов-спортсмен". В каждом из
упомянутых случаев
мы имеем дело не с избыточностью, а с дополнительными новыми и интересными
сведениями. Чтобы не
быть голословной, разберу каждый из упомянутых мною примеров.
И Слепокурова Глория Викторовна начала анализ, длившийся ровно полтора часа.
- Теперь позволю себе перейти к примерам, в интерпретации которых мое мнение
лишь частично
расходится с мнением диссертанта.
Она опять начала называть цифры, которых автор, щадя и без того утомленных
читателей, здесь
приводить не станет, указав лишь, что официальная-оппонент высказала замечания
по тридцати четырем
случаям, касающимся всех газет и журналов. На это ушло еще два часа с
минутами...
Где-то далеко пропикало одиннадцать.
Три раза приходил вахтер. Измордованные члены сонно вращали глазами: у многих
были видны одни
белки. Четверо храпели, и один свистел. Председатель держал голову в руках.
Диссертант расстегнулся весь.
Кто-то из его родственников не то скулил, не то пел во сне... На галерке
молчали.
Проанализировав все спорные случаи, Слепокурова Глория Викторовна злобно
оглядела сильно
поредевшие ряды:
- Я позволила себе читать с листа, чтобы сэкономить ваше время и не подбирать
нужных слов в процессе
анализа прямо на ходу. За исключением упомянутых моментов, диссертация в целом
произвела на меня
хорошее впечатление: она вполне заслуживает высокого звания диссертации на
соискание ученой степени
кандидата филологических наук.
- Вязать ее! - раздался на этом месте оглушительный вопль с галерки,
заставивший содрогнуться тех, кто
спал, и тех, кто из последних сил не спал. - Несите веревки!
Под страшные эти слова голландская молочница принялась топать ногами и
улюлюкать, что произвело на
всех совершенно жуткое впечатление: вскочила - и улюлюкает. И топает ногами -
очень сильно... что там у
нее на ногах?!
Борода засвистел в два пальца.
Слепокурова Глория Викторовна уничтожила их телескопами и робкой походкой
отправилась к двери -
хлопнула ею, как недюжинный молодец, и покинула помещение.
Члены зажали уши и полегли под столы, а один из них, ничего не понявший со
сна, мелкими перебежками
начал тоже продвигаться к двери.
- Стоять! - крикнул Продавцов, и член замер, прижав к брюху лакированный
портфельчик, ибо голос
Продавцова и весь-его-задумчивый-вид сделался страшен: еще бы - кворум
рассыпался на глазах!..
А надо всем этим гремел уже бас румяного бородача:
- Нет, вы вдумайтесь только - на минутку вдумайтесь! - что здесь происходит!
Это же сумасшедший дом,
глубокоуважаемые члены... Я медик, я случайно оказался на защите - и цель-то у
меня была глупая...
похохмить, сколько получится, - и убраться восвояси, но, товарищи-члены, вы же
шизофреники тут - все как
один! Я гарантирую вам точность диагноза, шизофрения - моя специальность.
- Ах-так-вот-что... никакой-он-не-сын... и никакой-он-не-зять... это-вообщечеловек-с-улицы...
нет-нуподумайте-какой-хам...
нашел-кого-учить-понимаете-ли...
Шепотки поползли, поползли - расползлись, как муравьи, по всему залу,
защекотали, рассмешили и тут же
обозлили всех, но бас гремел густо:
- Какой тут мозжечок, к чертовой матери! Тут распад уже пошел, прямо на глазах
распад, я теряюсь как
врач... Я не взялся бы лечить никого из вас, это все какие-то запущенные формы,
застарелые: синдромы на
благоприятной почве развивались, понимаете?
Никто почти уже не слушал его: сами по себе - без команды - престарелые члены
выстраивались в круг,
создавая оцепление; прочие - во главе с Кузиным - блокировали дверь, но румяный
бас не замечал опасной
передислокации: он гремел, гремел, гремел...
- Профессиональный кретинизм - вот как называется ваша общая болезнь, а защита
сегодняшняя -
массовый психоз на почве профессионального кретинизма. Что тут можно
посоветовать? Для начала -
никогда больше не собираться вместе: коллектив - это питательная среда для
психов, именно в коллективе
актуализируются наиболее болезненные проявления профессионального кретинизма. У
всех вас, видите ли,
иллюзия общего дела - такую иллюзию, поверьте мне, можно подавить лишь в
одиночестве, когда очередные
бредовые идеи оказывается некому сообщить. И второе - смена рода деятельности.
Поскольку для какой бы
то ни было интеллектуальной работы никого из вас уже нельзя использовать, вам
лучше приняться за такие
виды работы, которые не требуют участия интеллекта, - например, уборка-садов-ипарков-нашего-города
и
тому подобное. Больше ничем помочь не могу. Пойдем, - кивнул бородач голландской
молочнице.
- Стойте! - крикнул председатель.
- Давайте на прорыв! - взревела заурядная-между-прочим-лич-ность. - Я прикрою
вас! - Она (а это был он)
бросилась к двери.
- Мы сейчас милицию вызовем, вы не выйдете отсюда, - заорал удивительно-тихийчлен-на-отшибе.
Заурядную между-прочим-личность выпустили наружу, за ней выскользнул кто-то из
членов, прочие
члены завалили своими телами дверь. Четверо страшных аспирантов завели бородачу
руки за спину.
Голландская молочница смотрела на все это глазами-полными-ужаса.
- Да они же пьяные! - возопил один из четверых. - От них спиртным несет!
Бородача и молочницу оперативно сдали на руки милиции. Они не сопротивлялись и
больше не качали
прав - только изредка взборматывали "ужас", "кошмар", "бред какой-то" и так
далее. Их увез милицейский
фургон. В отделении милиции капитан Окунев снимал с них показания.
- Ваша фамилия, имя, отчество?
- Карасева Ольга Петровна.
- Ваша?
- Рекрутов. Рекрутов Сергей Степанович.
- Место работы, должность.
- Научно-исследовательский институт скорой помощи имени Склифософского. Врач.
- Лаборантка.
Снятие показаний продолжалось около часа. А в это время в зале заседаний
старого корпуса МГУ шло
голосование по диссертации Вениамина Федоровича Продавцова на тему "Лексикостилистическая
избыточность в газетно-журнальной публицистике конца семидесятых - начала
восьмидесятых годов" .
- Я надеюсь, - сказал председатель всех членов, - что грубая выходка двух
подвыпивших хулиганов не
повлияет на решение Ученого совета. Отзывы по диссертации в целом положительные,
диссертант по
существу и интересно отвечал на вопросы. Голосуем, товарищи!
Кроме пресловутых членов, каким-то чудом все-таки умудрившихся сохранить
кворум, в зале заседаний
осталось еще человек пять-шесть, включая самого диссертанта, официальных
оппонентов и представителя
ведущего учреждения. Жены членов совета (особенно две заболевшие) названивали на
давно пустые
кафедры по поводу исчезновения из обихода мужей. А те решали судьбу Вениамина
Федоровича
Продавцова...
Он был почти обнажен, поскольку, как мы помним, незадолго до прибытия милиции
расстегнулся весь и
решил не застегиваться больше никогда. Жизнь свою он полагал законченной.
Диссертация провалилась.
Надеяться было не на что. Новой написать он не сможет - и теперь навеки обречен
оставаться ассистентом
кафедры... впрочем, какой там кафедры, когда его завтра же выгонят! Между тем
ему уже тридцать два года
и поздно начинать другую жизнь. Стало быть, расстегнуться и сидеть - это все,
что следует предпринять...
сидеть и ждать смерти.
- Объявляю результаты голосования. - Совсем лысый ученый секретарь блестел,
как сапог новобранца.
Продавцов вжался в кресло и вроде перестал быть. - Одиннадцать голосов "за",
девять - "против", один
бюллетень испорчен. Поздравляем вас, товарищ Продавцов.
- Мне можно идти? - спросил тот, не поднимаясь.
Ему никто не ответил.
У ВАС не все дома
Станислав Леопольдович шел по улице и ел мороженое, которое называлось
"Чебурашка": это был
пломбир в шоколаде - цилиндр, обрубленный с двух сторон. С одной стороны
Станислав Леопольдович
откусывал, с другой мороженое текло на брюки. Таков уж принцип действия
"Чебурашки"...
Когда половина мороженого съелась, а вторая половина истекла, Станислав
Леопольдович вытер липкие
пальцы о брюки и увидел под ногами классики. Он добросовестно пропрыгал четыре
клетки - больше не
было - и прочитал слово "рай". В рай и прыгнул. "Вот я и в раю", - подумал он и
улыбнулся. Рай... Смешное
слово живых. Впрочем, теперь он тоже как бы живой - значит, и его слово.
Станислав Леопольдович стоял в раю и беспокоился о Петре Ставском. Вот уже
третий день по телефону
отвечали: "Его-нет-в-Москве", - больным мужским голосом. Между тем перемены,
происшедшие со
Станиславом Леопольдовичем, лишали ею недавно еще столь естественной возможности
оказаться рядом с
Петром в любую минуту: теперь приходилось довольствоваться общечеловеческими,
так сказать, средствами
коммуникации. О переменах этих автор скажет своим чередом, а сейчас и так много
времени уже потеряно
зря - из-за совершенно дурацких событий, которые приходилось излагать в
предшествующих трех главах,
нисколько, к сожалению, не продвинувших сюжет вперед.
Итак, Станислав Леопольдович стоял в раю и беспокоился. Кроме Петра, не было
теперь у него долгов ни
перед кем в подлунном этом мире. Мальчик Игорь из Сивцева Бражка, еще несколько
раз встретившись с
собакой Анатолием, получил наконец от родителей настоящую собаку - по счастливой
случайности такую
же большую и пеструю, как Анатолий, - и Станислав Леопольдович мог уже
облегченно вздохнуть. Что же
касается Эммы Ивановны Франк, то она... да и он... впрочем, это отдельная
история. И только Петр так и не
дождался ответов на большие свои вопросы. Правда, теперь он был с Эвридикой -
может статься, ему и не
нужен уже собеседник-оттуда: есть ведь прекрасный собеседник-отсюда... Ах как
хороша Эвридика! До чего
же повезло им обоим...
Вот и остановка у входа в маленькое кафе: за несколько последних дней
Станислав Леопольдович
наизусть выучил эту дорогу. Толкнул дверь, вошел. Сказал: "здравствуйте-ИванНикитич".
- Здравия желаю, Станислав Леопольдович. - Старенький гардеробщик только что
не вытянулся во фрунт:
смешной он... - Как здоровье?
- Спасибо, не жалуюсь. А ваше?
- Да неважно вот... Ноги болят. Врачи бруфен пить велели, а в аптеках нету.
Прямо не знаю, что и делать.
Сегодня всю ночь ныли, ноги-то, - думал, к дождю, а дождя-то и нету никакого.
- Плохо, - сказал Станислав Леопольдович и - непонятно в чей адрес, но, скорее
всего, ни в чей адрес, а
себе под нос - пробубнил: - Дождь, между прочим, мог бы и быть, черт бы его
побрал! И бруфеи мог бы быть
в аптеках: эка невидаль - бруфен!.. - Ворчливый он, оказывается, старик, этот
Станислав Леопольдович!
Они раскланялись - и Станислав Леопольдович вошел в зал с твердым намерением
отныне приходить на
полчаса раньше, чтобы успевать поговорить по душам с Иваном Никитичем, с
которым, кажется, вообще
никто никогда не разговаривает.
Народу в зале было мало, и в основном бабули какие-то. Семь часов - не
молодежное время. А ребята уже
на сцене - и, увидев Станислава Леопольдовича, кивают ему. Хорошие они... просто
удивительно, до чего
хорошие, - почти такие же, как Петр. Станислав Леопольдович улыбается - каждому
отдельной улыбкой: под
музыку, которая потихоньку набирает силу, и Станислав Леопольдович знает эту
музыку, вот уже несколько
дней знает, даже слова кое-какие запомнил. Впрочем, слова звучат уже из-за
сцены... бормочутся уже в
микрофон где-то неподалеку - понятно, что французские, но какие именно - не
слышно: так точно из толпы,
на улице, долетают отголоски, осколки, обломки речи, не очень внятные и совсем
невнятные: голос жизни.
Однако собираются в стайку отголоски - и можно уже понять: Non, je ne regrette
rein! C'est paye, balaye,
oublie... Je m'en fous du passe. Avec mes souvenirs j'ai allume ie feu, mes
chagrins, mes plaisirs je n'ai plue besoin
d'eux...
И удивительно красивая женщина выходит сразу вслед за словами... нет, не так:
слова ведут за собой
удивительно красивую женщину - в густо-лиловом платье и тонком белом шарфике, в
узких белых
туфельках. С фиалковыми глазами и седой - может быть, чуть сиреневатой -
шевелюрой... эдакая очень
приблизительная стрижка. И никто не может узнать в этой почти нереально
прекрасной даме всеми
любимую старушечку-с-придурью, каждый вечер певшую здесь романсы. Но об этой
своей репутации не
жалеет прекрасная дама, ни о чем она не жалеет - даже о том, что все прошло
стороной, кивнуло - и пропало,
мелькнуло - и нет... Впрочем, будет еще - и не однажды будет! Откуда она знает
об этом? Может быть, не
первую жизнь живет уже, а вторую, или даже третью - и все понимает про себя и
про нас?
...Странные вещи происходили в маленьком кафе последние два года. Кажется, это
Эмме Ивановне Франк
дирекция была обязана тем, что более чем заурядная забегаловка превратилась чуть
ли не в "Клозери-делила":
ансамбль "Счастливый случай" собирал теперь постоянную публику - своего
рода богему... да простят
автору употребление этого слова применительно к российской нынешней жизни; во
всяком случае какие-то
в-прошлом-студенты, в-будущем-поэты-и-худож-ники, персонажи-вне-времени-и-места
приходили сюда. И
появился даже особый стиль, который старались соблюдать завсегдатаи и который
ощущался случайными
гостями. Между прочим, с кухни перестали воровать продукты и растаскивать их по
домам, а сомнительные
граждане перестали подходить с заднего хода и продавать-покупать то-чегоникогда-нет...
Эмма Ивановна Франк заканчивала сегодняшнее выступление, как и всегда в
последние дни, странной
какой-то песней. Аккомпанировал ей один только Павел - на губной гармонике.
Простая такая мелодия, и
слова простые совсем, а припев непонятный - "дол зеленый, йо-хо!" Всего неделя
прошла с тех пор, как
возникла в грустной московской жизни песенка эта, а кафе - безымянное бог знает
с каких пор - называли
уже "Зеленый дол". И подумывали даже о вывеске.
И подумывали даже о том, чтобы "Счастливому случаю", срочно переименованному в
"Зеленый дол",
участвовать в конкурсе вокально-инструментальных ансамблей - не победить,
конечно, а просто участвовать:
ни-за-чем. Опять же для разнообразия грустной московской жизни - и предъявить
ей, этой грустной
московской жизни, другую жизнь - жизнь в розовом свете. Причем ровно-через-тридня!
Жизнь в розовом свете действительно была предъявлена и показана по телевизору:
телевидение
транслировало конкурс не целиком, но короткую программу ансамбля "Зеленый дол"
представило без
купюр.
Итак, ансамбль "Зеленый дол". Солистка - Эмма Ивановна Франк. Медленно вышли
на сцену девушка и
молодые люди, одетые в черное - с головы до ног. Заиграли тихо, нестройно,
словно впервые встретились и
сейчас только приноравливаются, приспосабливаются друг к другу. Кажется, еще и
мелодии не было
никакой - не получалось пока мелодии, не вырисовывалось... извините, дескать, мы
тут случайно, мы уйдем
сейчас, но вот уже и немножко мелодии - рисунок ее становится четче, уже видны
контуры будущей песни,
но только контуры, а что за песня - непонятно еще... Где-то почти за пределами
зрения, в отдаленнейшей
кулисе принимается звучать голос - очень низкий и разбитый... неэстрадный,
немолодежный вовсе уж голос,
которому тут не место.
И надо бы освистать этот голос, да нет сил свистеть: все силы уходят на то,
чтобы слушать - слушать,
вытягивая шеи... кто там поет в отдаленнейшей кулисе и о чем поет? По-французски
поет, не понять о чем,
но уже и неважно, о чем, только бы увидеть источник голоса, завернутый в черное,
- теперь не имеет
значения, каков он, источник этот! Пусть будет стар, пусть будет убог... все
равно. Ну, хорошо, мы
согласимся с любой видимостью, мы го-то-овы - и тогда... Источник голоса начинал
приближаться - совсем
незаметно, будто плыл по воздуху, и глаза болели вглядываться, мучительно
вглядываться и гадать, какая же
все-таки она, эта жизнь-в-розовом-свете, о которой полкуплета по-русски спел
голос.
Она была черной, но вот уже на авансцене, где все видно совсем теперь ясно,
она подняла голову и
открыла лицо свое, эта черная-жизнь-в-розовом-свете, и сбросила к ногам накидку.
В розовом - ах, в
рискованно розовом платье дошкольницы, коротеньком, до колен, - предстала старая
женщина Эмма
Ивановна Франк перед самой молодой на свете аудиторией. Когда человеку под
семьдесят, можно ли в
розовом, Эмма Ивановна Франк!..
А она стояла на краешке сцены - и ослепительный свет шел от нее, нарочитый
ослепительно розовый свет,
в котором особенно зримо становилось все, что было в ней ветхого, дряхлого,
некрасивого и вместе
высокого, трогательного. Так вот какая она - жизнь-в-розовом-свете, жизнь в
розовом платье, старая наша
жизнь... Маленький маскарад накануне гибели!
В задних рядах привстали: там не могли поверить глазам своим. И все шли и шли
люди вдоль проходов,
все подтягивались и подтягивались к сцене - и замерли с прижатыми к груди
руками. А кинокамера
торжественно и грустно запоминала лица медленной этой процессии, идущей увидеть
жизнь.
И кончилась песня. Ни единого хлопка, ни единого шороха. Зал ждал, что дальше.
В полной тишине
старенькая фея произнесла в микрофон одно только слово: - Милорд.
Подняла черную свою накидку, набросила на плечи: дошкольное платьице снова
исчезло из виду. И опять
заговорила по-французски - небрежно, легко, только-для-французов... ах, вы не
француз, месье, какая
жалость, но ведь вы говорите по-французски, это же так естественно! Что? Вы не
говорите по-французски...
но тогда я теряюсь, месье, и не знаю, как я вам могу помочь, ведь дело в том,
что я уже пою...il s'agit d'un
milord, monsieur... - и все вдруг замечают, что действительно поет уже дама и
пела давно, и музыка звучала,
только не замечалась как-то - шарманочная такая музыка. А потом совсем забыла
дама про накидку, и
замелькало - редко, намеком - то самое розовое платьице из-под накидки черной, и
все чередовалось розовоечерное,
розовое-черное, и опять перемешивались любовь-печаль, жизнь-смерть... Но
не горюйте, господа,
пройдет и это, господа, не отчаивайтесь! И - фиалковые слезы из фиалковых глаз.
Вторая кончилась песня. И опять ждал зал - только весь уже подошел к сцене,
мало кто остался сидеть, и
забыли о них - сидевших - навеки.
- Старинная тирольская песня "Дол зеленый", - сказал в микрофон посторонний
мужской голос. Девушка
и молодые люди в черном отступили в глубь сцены - были, не были? - один остался:
долговязый, с
гармоникой губной. А из ближней кулисы вышел старик в тирольской шапочке с
перышком и взял солистку
за руку, как ребенок на детском празднике - подружку. Меж тем она пела уже под
губную гармонику:
Дол зеленый - йо-хо,
Дол зеленый - йо-хо...
И тут старик подхватил мягким басом:
Собирались вместе,
начинали песню
про зеленый дол.
Так и стояли рядом: пели, держась за руки, - дети на лужке... А птица -
веселая одна птица - подхватила и
унесла их песню. Куда? Они не знали куда и горевали немножко, но горевать
бросили, потому что птицы
всегда возвращаются, вернется и эта птица... и мы еще споем с вами, вот уже и
поем, и нам хорошо вместе -
двум старым-старым детям и тем, кто с ними... А с ними уже девушка и несколько
молодых людей - были,
оказывается! - они скинули черные плащи, и обнаружились под плащами зеленые
костюмы, похожие на
тирольские, - со штанами чуть ниже колен.
И когда окончилась песня, а старики начали вдруг под губную гармонику
тихонечко эдак переступать, как
бы танцуя, - Господи, что сделалось в зале! Все захлопали и закричали ааааааа -
и, кажется, даже члены
жюри закричали ааааааа: скучные мужчины и женщины из каких-то клубов, дворцов-идомов-культуры,
которые пришли судить музыку, но теперь не хотели и этим своим ааааааа
отказывались судить: они хотели
на зеленый луг, в кружок - рас-пе-вать!..
Глядя концерт по телевизору в записи еще через три дня (это был уже второй
показ), Эмма Ивановна
плакала, и кашлял Станислав Леопольдович, и хлюпала носом Бес, и молчали с
суровыми-в-общем-лицами
ребята из "Зеленого дола" - все они собрались в квартире Эммы Ивановны и
Станислава Леопольдовича:
вместе посмотреть концерт и выпить чайку. Концерт, стало быть, посмотрели,
принялись чай пить - тут как
бы выключить телевизор, да забыли выключить, и началась передача о встрече в
одной из московских школ -
ой какая странная передача!.. Замерли с чашками в руках гости, замерла Эмма
Ивановна, замер магистр
(прозвище это прижилось-таки к Станиславу Леопольдовичу).
Однако сейчас автор не станет занимать время пересказом телевизионной
программы - может быть, потом
когда-нибудь, а теперь нет настроения... да и важные дела впереди. Магистр
одевается, одевается Эмма
Ивановна, одеваются ребята. Хозяева хотят проводить гостей? Да нет, не похоже:
гости в одну сторону,
хозяева - в другую, к метро, опять же "Кропоткинская". Куда отправляются Эмма
Ивановна и Станислав
Леопольдович?
Куда бы там ни было, но часа через четыре Эмма Ивановна вернется одна:
Станислав Леопольдович
задержится в булочной на углу Гоголевского и Кропоткинской - и всего-то навсего
хлеба купить... половинку
черного да французский батон за двадцать две копейки. Ах, Станислав
Леопольдович, нельзя вам сейчас
задерживаться: перепутались
...Закладка в соц.сетях
