Жанр: Драма
Книга теней. РОМАН-БУМЕРАНГ
Е. КЛЮЕВ
КНИГА ТЕНЕЙ
РОМАН-БУМЕРАНГ
Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям,
и буду искать того, которого любит душа моя...
Книга Песни Песней Соломона (3, 2)
С.Л.
- Господин Статский! Господин Статский!
М-да, неуместное довольно обращение - тем более здесь-и-теперь: на одном из
московских бульваров, по
самое некуда занесенном снегом, шестнадцатого января тысяча девятьсот
восемьдесят третьего года...
Высокий и очень худой молодой человек по фамилии Ставский, одетый до крайности
модно и потому
вполне нелепо, даже не сразу понял, что это к нему обращаются. А обращались
между тем несомненно к
нему, поскольку прозвище "Статский" было его прозвищем. Однако "господин"...
Все-таки пришлось
обернуться и увидеть старушку с мальчонкой, бежавших за ним по бульвару, -
причем мальчонка исправно
спотыкался, правда, без последствий.
- В чем дело? - спросил "господин Статский", решив почему-то сделать вид, что
дореволюционное это
обращение нисколько его не удивляет, как не удивляет и то, что странной парочке
известно его прозвище.
А старушка, приблизившись, оказалась старушенцией - и пакостной, надо сказать.
Прежде всего,
выглядела она очень грязной: на коричневом сморщенном лице темные какие-то
разводы, черное пальто
забрызгано грязью, резиновые сапоги измазаны свежей глиной... Откуда все это,
когда кругом давно уже
снег?.. Зато на плечах у старушенции была прекрасная черная шаль с японскими,
вроде бы, цветами -
новехонькая, только что из магазина: сбоку еще этикетка болтается.
Все это как-то само собой быстро увиделось, а тем временем чумазый мальчишка
споткнулся около него,
кажется, уже в последний раз и плюхнулся в снег. "Господин Статский" кинулся
поднимать его и с ужасом
обнаружил, что и не мальчишка это вовсе, что карлик это вовсе - причем карлик
преклонного возраста.
Пальто ему было велико, и брюки были велики, ботинки - здорово велики, между
прочим (вот почему он
спотыкается каждую минуту... да).
- Дяденька! - тонким, ультразвуковым каким-то голоском пропищал карлик. - Дай
на мороженое, етиттвою-мать!
- Мороженое зимой есть вредно. - Ставский мужественно продолжал относиться к
нему как к ребенку...
- ...малолетнему, - неизвестно к чему сказала старушенция и добавила нежным
басом: - Мой сын. Сто лет.
- При этом бурые зубы ее торчали вперед и глядела она непременно цыганскими
глазами.
- Так, слушаю... - от всего сразу поежился Ставский.
- Ща, я токо высморкаюсь. - Зажав нос двумя грязными пальцами, она проделала
ловко и гадко важное это
дело ("Фу ты... чтоб тебя!" - отвернулся Ставский). - Ну вот, милок. Денег я у
тебя взять хотела.
- Сколько? - поинтересовался милок, денег давать, разумеется, не собираясь.
- Все какие есть.
- Понятно, - понял милок, отстраняя карлика, уже самозабвенно игравшего
брелоком на молнии его
куртки. Карлик сразу оскорбился и заявил:
- Куртка у тебя дутая, сапоги дутые и сам ты весь дутый.
- Ну-ну, - поощрил его Ставский и отправился было восвояси, но настиг его
старушечий нежный бас:
"Погибнет душа твоя, господине". И замер Ставский, и было ему от чего замереть,
потому что как раз об
этом думал он, идя по Суворовскому. Кажется, даже успел сказать себе: "Погибнет
душа твоя..."
- Откуда Вам известно мое прозвище? - Ставский обернулся.
- Удивляться лучше вовремя, - скучно сказала старушенция. - Цыганка я, вишь.
Погадать?
- Не надо. - И опять хотел уходить.
- Чего ж тебе надо? Воланды на дороге не валяются. - Старушенция смеялась
беззвучно. Ставский
вздрогнул.
- Дядь, а сапоги такие где достал? - заорал вдруг карлик. - С рук небось?
- С рук, - безразлично ответил Ставский и выгреб из кармана деньги - "все
какие есть". - Возьмите.
- Оставь, - ухмыльнулась цыганка и добавила протяжно: - Госпо-ди-и-не... -
Дернула карлика за руку,
быстро-быстро пошла по бульвару - карлик запрыгал за ней, истошно визжа: - Жрать
с мамкой неча, жрать
обратно неча, с голоду подохнем, сук-кины дети!
- Вы же погадать обещали! - в паузу вклинился Ставский.
- Дуракам не гадаем... - и продолжали убегать. А денег, между тем, на полуеще-протянутой
руке
Ставского не было больше. Вот оно как.
- Пропади все пропадом! - И он перешел улицу. Стал на троллейбусной остановке,
дождался троллейбуса,
сел и уехал. А троллейбус - не посмотрел какой. Впрочем, троллейбус вообще
никакой был ему не нужен:
Ставский до этого на метро ехать собирался. Но, наверное, забыл. Потому что,
кажется, произошло наконец
событие "из ряда вон". Произошло же оно бездарно.
- Простите, это какой троллейбус?
- Пятнадцатый.
- Спасибо.
Пятнадцатый троллейбус увозил его от события "из ряда вон". Ставский никак не
мог сосредоточиться -
хотя бы на том, зачем вообще оказался на бульваре, по самое некуда занесенном
снегом. Вышел человек из
дому - попал на бульвар: другой конец города. То есть не конец, конечно, - центр
города, но от дома все
равно далеко. Да-ле-ко-ва-то... Господи-и-ине. Дурацкая какая-то встреча...
будет ли продолжение?
Спешу уведомить читателя, что продолжения у этого эпизода не будет и что он
никогда не узнает, кем
были старушенция и карлик с бульвара. Это ружье не выстрелит. Поговорить, может
быть, еще поговорим,
но не больше. Прошу считать приведенный инцидент исчерпанным. Автор не совсем
уверен даже в том,
происходили описанные им события в действительности или были всего-навсего
плодом его так-сказатьтворческой
фантазии. Впрочем, автор не видит причины, почему бы всей этой
чертовщине не происходить.
Мало ли что происходит вокруг нас! И не такое еще происходит - не искать же в
каждой несуразице
смысла... Забудем об этом. Простите меня, любезный читатель.
Вернемся лучше к растерянному Ставскому, которого мы оставили едущим пока в
троллейбусе. По
Москве идет троллейбус, и в Москве снег, снег, снег. Ставский думает о снеге,
снеге, снеге - и правильно,
между прочим, делает. Думать о том, что случилось на бульваре, ни к чему.
Конечно же, это надо понимать
как знак... как, может быть, извините за выражение, чудо: цыганка и все такое.
Но чуда из этих рук
(которыми она, пардон, высмаркивалась в снег) ему не хочется. И верить в
реальность старушенции с
карликом нет желания. Потому он не очень-то верит. Потому не очень-то верит и
автор. Тем более что
бывают вещи и похитрее. У нас дома, например, - давно уже, правда, - неизвестно
куда пропал огромнейший
флакон одеколона. И до сих пор не обнаружился.
Между прочим, Ставского зовут Петр, пора бы уже это сказать. Петр значит
"камень". Но слово "камень"
не подходит Ставскому, он не камень. Может быть, даже наоборот. А родители,
наверное, хотели, чтобы он
был камень. Впрочем, это дело прошлое - теперь родители махнули на него рукой и
завели себе кота по
имени Кот. Отныне Петр живет как-то сам по себе. Когда Кот вырастет, он тоже
будет жить сам по себе: у
котов так принято. Но пока Кот чудак человек и без конца мяукает. Бог с ним.
Погибнет душа твоя, господине... Это само всплыло в сознании Петра, автор тут
ни при чем. Такое всегда
само всплывает. Да оно и крутилось уже у Петра в голове: душа, жизнь души,
смерть души. Здравствуйте,
дескать, гражданин Воланд. Тут вот у меня душа... так сказать. И некуда ее
девать. Маленький, видите ли,
сентиментальный такой механизм. Он все время работает и все время работает
вхолостую. И нету почвы
ему, на которой трудиться. Но некому сказать об этом. Начнешь говорить с кемнибудь
- слышишь: "Вы,
простите, о чем?" Да ни о чем... это я так, сдуру, живите спокойно, я больше не
буду. И живут, как ни
странно, спокойно! Так живут, словно и в самом деле нет ничего, кроме того, что
явно есть. И ты живи
спокойно (мама). Я уже через это прошел (папа). Ой, Петь, ну хва-атит (Наташа,
которой было его жалко, и
она с родителями переехала жить в страну Израиль)... Вот и все.
Погибнет душа твоя, господине... Вам-то какое дело? Ну, погибнет. Не я первый,
не я последний.
Нелепый, доложу я вам, поворот: жил человек, жил - никто душой его не
интересовался, как вдруг - на тебе!
Берется неизвестно откуда чумазая цыганка и озабочивается состоянием души -
зимой, в Москве, прямо в
сердце, извините, Родины... Озабочивается - и уходит со своим карликом. Хотьстой-хоть-падай,
как сказала
бы Наташа. А "господине" - это звательный падеж. Боже, друже, человече...
Старче. Приплыла к нему рыбка,
спросила: - Что тебе надобно, старче?.. Лучше бы уж рыбка, а то цыганка с
карликом. А я б тогда ответил: -
Ничего мне не надобно, рыбе (такой у нее, что ли, звательный падеж?), потому как
я ни в жизнь не
сформулирую того, что мне надо. Хоть меня тут режь. Вроде бы все вообще-то в
порядке, а внутри черт
знает что происходит. Ну вот... этого только не хватало!
Последнее соображение относилось к контролерам, которые с двух сторон
приближались к Петру, -
деятельные такие тетки в коричневых пальто и пуховых платках, несущие на своих
плечах бремя заботы-овысокой-нравственности-пассажиров-московского-транспорта.
Центурионши
Мосгоравтотранса, душой и
телом преданные великой идее "обилеченного" проезда каждого москвича-и-гостястолицы.
От них не
уйдешь...
- Ваш билетик?
У них и повадки-то садистские: "билетик", видите ли, - не то чтобы, скажем,
"билет". Дескать, возьмем-ка
мы эту иголочку да загоним ее Вам под ноготочек. Скупые ласки палача... А сами
небось уже вычислили
Петра из двух десятков обилеченных пассажиров. Опытные, стало быть: глаз
наметан!
- Нету билетика, - пришлось отвечать Петру со всевозможной сокрушенностью:
понимаю, мол, что
преступил, и готов понести заслуженное наказание.
- Штрафик тогда заплатим, - хорошо отрепетированным дуэтом пропели тетки,
предвкушая кровь.
"Заплатим" - это так называемое множественное присоединительное. .. нет,
множественное солидарности:
его любят употреблять врачи. "Ну-с, что у нас болит?" Хотя понятно, что у них-то
самих ничего не болит, у
меня у одного болит, но врач, стало быть, готов присоединиться и разделить.
Тетки тоже вроде как готовы
"присоединиться и разделить": скажем, взять на себя часть штрафа. Ну что ж,
заплатим так заплатим.
- Вы свою часть платите, - отмежевался Петр, - а мне нечем: у меня денег нет.
- Какую это свою часть? - в четырех глядящих на него глазах загорелись огниМосквы.
И тут ой какой мягкий, ой какой глубокий и мягкий смех послышался за спиной
Петра! Ой какой хороший
смех!.. Точным попаданием смех этот в мгновение ока сразил ту самую область
естества Петра, которая, по
предсказаниям цыганки, должна была скоро погибнуть. Петр немедленно навеки забыл
"огни-Москвы" и
обернулся на смех. Бледное усталое лицо с глубокими и чуть ли не прекрасными
морщинами, аккуратно
подстриженные седеющие усики, тонкие и чуть искривленные губы. Берет, забывший,
какого он цвета, серое
пальто, шарфик в шотландскую клетку. На коленях - авоська с одинокой маленькой
плюшкой в
целлофановом пакетике. А впрочем, явно не Воланд. И этот явно-не-Воланд смеется
- теперь уже только
глазами. Но как все-таки замечательно смеется - даже просто глазами!
А Петру между тем уже выкручивают руку: силища у этих контролеров зверская...
И Петр возвращается к
четырем огням-Москвы, сжигающим его своим адским пламенем.
- Будем платить?
- Вместе? - усугубляет Петр.
- А так вот не надо делать, молодой человек. - Ответ теток не очень подходит к
данной ситуации, но у
теток этих набор речевых формул не варьируется: он задан раз и навсегда. - Иначе
пойдем в милицию.
- Меня посадят? - ужасается Петр.
- Может быть, и посадят, - говорят страшные тетки.
- Тогда я начинаю убегать, - предупреждает Петр и делает несильный
предупредительный рывок.
А теткам только того и надо: они тут же повисают на Петре и висят безучастно,
как колбаса за окном.
- Сдаюсь, - устает Петр. - Едем в милицию. - И оборачивается в сторону явноне-Воланда
в надежде еще
раз услышать смех. Явно-не-Воланд, однако, открывает уже маленький кошелек,
достает рубль и
протягивает центурионшам. Те не понимают ситуации и, продолжая висеть, негодуют:
- У Вас же есть билет, папаша!
- Это не мой билет, - признается папаша. - Я отнял его у данного молодого
человека силой и присвоил.
Теперь я раскаялся и плачу штраф.
- За него? - бледнеют тетки, уже немного порозовевшие при виде рубля.
- Как Вам угодно, - уступает папаша.
Тетки отваливаются от Петра и начинают шепотом обсуждать недежурную ситуацию.
Явно-не-Воланд
держит рубль. Петр смотрит странно на странного пассажира. Обычные пассажиры
постепенно включаются
в обсуждение инцидента. А у Петра уже щиплет глаза: вот еще новости... не
разреветься бы тут: слишком уж
как-то это все - ну, не знаю, трогательно. Обидно, трогательно... как?
- Полно, детка, полно. О чем? - говорит явно-не-Воланд, и сделать ничего уже
нельзя... На виду у всех по
щеке Петра начинает ползти слеза: нервы... да... - Вот и будет, - говорит
старик, Петр осторожно вытирает
слезу, не отрываясь глядя на него; рубль исчезает из поля зрения, исчезают тетки
в коричневых пальто и в
пуховых платках, исчезает троллейбус, бульвар, Москва... - Сивцевражек, - поет
голос извне, слезы
продолжают ползти... - Будет, будет, - утешают Петра, и возникает перед его
глазами носовой платок -
аккуратный четырехугольник в зеленую клетку, чуть пахнущий то ли мылом
несоветским, то ли несоветским
одеколоном - несоветским, в общем, образом жизни, и, вытирая слезы, Петр
послушно следует за
расстегнутым серым пальто и краешком шотландского шарфика...
- Теперь сюда, Петр, - пальто и шотландский шарфик сворачивают в переулок и в
скором времени
останавливаются перед особнячком с какою-то даже лепниной.
Одномаршевая лестница тоненько эдак поскрипывает и приводит к ничем не обитой
двери.
- Так, сюда ваш ватерпруф, сюда шапку - и ступайте в зало, а я чаю поставлю.
Петр ступает в "зало" через внутреннюю какую-то, странную для квартиры арку...
арочку и вяло
раздумывает о том, почему все сегодня знают, что его зовут Петр. А "зало", между
прочим, пустое - нет,
почти пустое... нет, совсем не пустое: мебель - простая и громоздкая,
пятидесятых каких-нибудь годов, когда
еще было слово "гардероб", но уже исчезало слово "канапе". Нормальная московская
квартира без затей...
- Без детей, - со смехом поправляют из кухни и оттуда же представляются: -
Станислав Леопольдович.
Петр не представляется в ответ: его имя и так всем, по-видимому, известно.
- Вы там садитесь где придется, - гудят из кухни, - я чай ставлю, это
серьезная процедура.
Петр садится на стул у стола с маленькой стеклянной вазой, в которой
сосредоточенно стоит невероятно
живой цветок... вроде бы полевой... вроде бы только что с поля. А слева от стола
- настенная книжная полка.
И Петр привстает, чтобы рассмотреть книги. Их четыре.
- С библиотекой знакомитесь? - Станислав Леопольдович возникает на пороге с
беленьким чайником в
руке. - Тут четыре книги. Библиотека поэта, большая серия. Ахматова, Цветаева,
Пастернак, Мандельштам.
- Только четыре? - спрашивает Петр и думает: "Маловато, в общем".
- Остальные неинтересные, - объясняется Станислав Леопольдович.
- Вы что же, читали все, какие есть на свете? - это Петр за литературу
обиделся.
- Все, - просто отвечает Станислав Леопольдович, с сожалением глядя на Петра,
тут же, впрочем,
сожаление подавляя. Петр продолжает смотреть на книжную полку и вежливо говорит:
- Очень хорошие книги.
- Скоро еще одна будет - Рильке. Толстый. Страниц четыреста.
- Разве у нас выходил такой?
- Нет, это немецкий. Мне пришлют.
- Вы знаете немецкий?
- Да.
- А еще какие языки знаете?
- Все.
- И бенгальский? - Непонятно, что происходит с Петром: он, кажется, раздражен
после глупой сцены с
непрошенными, так сказать, слезами.
- И бенгальский, - спокойно отвечает Станислав Леопольдович, раздражение гостя
иг-но-ри-ру-я.
- Вы, что же, лингвист?
- Нет, я... ветеринар.
- А животных держите каких-нибудь?
- Держал многих. Но всех отпустил на свободу. Кроме одной собаки. Ее зовут
Анатолий.
- Почему же Анатолий?
- А она на Анатолия похожа. Но ее сейчас нет дома. Она к Игорю пошла.
- Игорь это тоже собака?
- Игорь - это человек. Маленький человек, восемь лет ему. Он с первого этажа.
У него нет собаки. Только
родители, но злые. Они не дают ему завести собаку. Поэтому, когда родители
уходят, я посылаю к нему
Анатолия. Стоит только родителям появиться на углу Сивцева Вражка - моя собака
моментально
возвращается сюда как ни в чем не бывало. До сих пор ни разу не попалась.
- А какой она у Вас породы?
- Шут ее знает. Разной. Как-то мы с ней... не думали об этом. Скаучная
материя. Вот вы, скажем, какой
породы?
- Человеческой, - сострил, что ли, Петр.
- А она собачьей, - исчерпал вопрос Станислав Леопольдович и добавил: - Вы не
нервничайте сейчас...
Потом нервничать будем. А с Анатолием я Вас за чаем познакомлю. Он чай любит
пить - из блюдца. Чай
должен быть горячий и сладкий. Я бы Вас еще с кроликом познакомил, его звали
Козлов. Но он ускакал в лес
и теперь живет там. Наверное, в качестве зайца. Однако я устал держать чайник в
руке.
Поставив чайник на стол, Станислав Леопольдович подошел к платяному шкафу,
приоткрыл его и достал
две чашки - себе средних размеров желтую, а гостю большую зеленую. Потом
подмигнул и, запустив руку в
недра шкафа, извлек из недр этих крохотную бутылочку без наклейки. В бутылочке,
как следовало из его
пояснений, был прекрасный ликер, который вот уже много лет сохранялся для
какого-нибудь хорошего
гостя.
- Знаете, сколько он ждал Вас?
- Наверное, очень долго, теперь таких не выпускают.
- Пожалуй. Мне подарили этот ликер в 1798 году. - Станислав Леопольдович
усмехнулся. - С тех пор
никто так и не заходил ко мне в гости. М-м... шутка.
Ликер он поставил на стол, к чайнику и чашкам. Потом принес из кухни чайник
побольше, блюдечко с
нарезанной плюшкой, банку варенья, масло и вазочку, на дне которой лежали две
карамели без оберток.
- Кажется, больше ничего нет к чаю. Я бедно живу, видите ли.
- Это грустно, что бедно, - отнесся Петр.
- Да нет! Жить надо бедно. Впрочем, Вам трудно понять... не будем об этом.
- Почему же трудно... мне не трудно понять, я...
- Одеты Вы очень модно - пардон, что воспользовался паузой!
- А надо как? - Петр приготовился к конфронтации.
- А надо - никак. Чтобы не быть иллюстрацией места и времени... это
привязывает и лишает свободы. -
Станислав Леопольдович разливал чай.
- Я не понимаю, - сказал Петр.
- Я предупреждал, что Вам будет трудно понять. Вы молоды - немножко слишком.
Это пройдет.
- К счастью, - пошутил Петр.
- К счастью, - очень серьезно и чуть ли не холодно повторил Станислав
Леопольдович, от чего у Петра
засосало под ложечкой. - Вы вот... чай пейте - с этими, как их... яствами. И
сейчас будем открывать ликер.
Пробка на бутылочке оказалась притертой - Петр никогда не видел ничего
подобного на посуде такого
назначения - и не поддавалась.
- Можно я попробую? - предложил он, покрутил бутылочку в руках, потряс ее,
подергал за пробку. Пробка
не поддавалась. - А тогда надо подержать ее под горячей водой - и легко будет
открыть.
Станислав Леопольдович проводил его в кухню к огромному мраморному умывальнику
и стал лить на
горлышко бутылки кипяток из чайника, однако никаких перемен не обозначалось.
Петру начинала уже
надоедать вся эта возня вокруг ликера, тем более что он и вообще-то ликеров не
любил, так что оценить
достоинства данного "прекрасного ликера" все равно бы не смог.
- Но это действительно прекрасный ликер, - возразил Станислав Леопольдович,
читая мысли Петра, и
улыбнулся: - Надо же, досада какая!..
И Петру сделалось его жалко: смешные они люди, старики, и трогательные с этими
своими "цацками" -
ликерами незапамятных времен и прочее, и прочее... "Бахнуть ликер об умывальник
мраморный - и дело с
концом. Чтобы уж никаких больше проблем", - подумал Петр, неловко эдак
повернулся и - бах!... Бутылочка
выскользнула и, ударившись об угол умывальника, разлетелась вдребезги. Крохотная
липкая лужица со
странно правильными очертаниями ("загустел ликер-то...") нарисовалась возле
туфель Станислава
Леопольдовича, который произнес: "Так-ну-и-ладно" - и, покачав головой,
проследовал в "зало".
Петр поплелся за ним. Он устал уже бесконечно: надо как-нибудь отсюда... чтото
тут неловко все и ни к
чему... зря я вообще сюда и так далее, - тускло обозначалось в его голове. Между
тем опять сели за стол.
Молчали. Петр не поднимал глаз и вдруг ни с того ни с сего произнес:
- Ужасна, ужасна жизнь.
- Вы полагаете? - безобидно, вроде бы, начал Станислав Леопольдович, а
закончил обидно: - Просто,
видите ли, как аукнется... Относитесь Вы к ней ужасно - вот она и ужасна для
Вас.
Петр смолчал, восприняв это заявление как обиду по поводу разбитой бутылочки.
- Да бог с ней, с бутылочкой, - не в первый раз уже поймал его мысль Станислав
Леопольдович. - Не о
бутылочке я вовсе.
- А о чем Вы вовсе? - без интереса спросил Петр, уйдя уже в сердце своем из
этого дома.
- О чем? Да вот... ушли Вы отсюда, например, рановато: не все еще случилось.
Ситуация, так сказать, не
исчерпана - она, я полагаю, начала только вырисовываться, а ведь интерес в
подробностях... или как поВашему?
"Никак", - хотел сказать Петр, но опять смолчал, потому что до конца не понял,
о чем он, Станислав этот
Леопольдович.
- Люди живут быстро. Вы не замечали? - продолжал раскачивать его тот.
- Быстро - это... это Вы что имеете в виду? - разговор надо было поддерживать,
а чай, между прочим,
остывал, и чая, между прочим, хотелось. С плюшкой. И с вареньем.
- Вы пейте - с плюшкой и с вареньем, а я в виду вот что имею...
- Вы телепат? - не выдержал Петр.
- Телепат, - скучно согласился хозяин, - или, - веселее продолжал он, - просто
немножко более
внимателен... медлителен, я хочу сказать, чем Вы.
Петр пил чай.
- М-да... внимателен и медлителен. Впрочем, на самом деле и я недостаточно
внимателен и медлителен,
раз успел уже Вас запустить. Угу, - кивнул он на опять не понявший реплики
взгляд Петра. - Я запустил уже
Вас. Я допустил, что Вам сделалось со мной - ну, тоскливо, скажем. Не
протестуйте, голубчик, - к чему
протестовать? А между тем фокус-другой я бы мог Вам показать - дело, как
говорится, нехитрое. Но это,
видите ли, слишком уж немудрящий путь, мне стыдно таким путем идти к сердцу
Вашему. Да и не надо Вам,
чтобы таким путем... Вы же человек тонкий, а?
- Толстый, - сказал Петр.
- Запустил. - Станислав Леопольдович пожевал нижнюю губу и сказал себе: -
Хотя... это у Вас уже
рефлекторное, пожалуй.
- Что - рефлекторное? Было бы хорошо, если бы все-таки как-нибудь менее
загадочно. - Петр пил чай.
- Вы воспитанный мальчик, - без насмешки заключил хозяин. - В самом деле, Вы
очень деликатно сделали
мне замечание. Деликатно, но зря. Я ведь не стремлюсь к загадочности - я всегонавсего
переоцениваю
уровень нашего... ну, взаимопонимания, что ли. И опускаю некоторые слова - вроде
бы, сами собой
разумеющиеся. Отсюда получается загадочность, как Вы изволили это
квалифицировать. Ну ладно. А можно
Вас попросить, Петр... Пожалуйста, относитесь ко мне хорошо - или хотя бы без
враждебности.
- Но я хорошо... - начал Петр и осекся. Вдруг сделалось ему не по себе - сразу
как-то не по себе. Он
вскинул глаза на Станислава Леопольдовича и спросил: - Почему мы быстро живем?
Что значит "быстро"? -
И, спросив, понял уже смысл этого "быстро" и даже поежился: он знал теперь, о
чем речь, - правда, в общих
самых чертах.
- Вот-вот-вот, задержитесь на этом своем ощущении, задержитесь -стоп. Быстро
мы живем, мальчик. Если
бы мы жили не так быстро, мы могли бы заметить кое-что... кое-что интересное. Но
мы действуем как бы
наизусть, то есть пробегаем нашу жизнь, проборматываем, не вдаваясь, что
называется, в частности, в
подробности каждой ситуации, которую посылает нам судьба. Дети так читают стихи
- зная уже наперед, что
там дальше, и галопом скача к финалу: буря-мглою-небо-кроет-приумолкла-у-окнасвоего-веретена.
Нам,
конечно, будут даны и другие жизни... много других жизней, поскольку с первого
раза трудно все
рассмотреть и расслышать, но ведь каждая ситуация уникальна и не обязательно
повторится из жизни в
жизнь. Схема повторится - детали не те, детали повторятся... даже одна деталь,
глядь - схема другая. Так что
очень желательно осмотреться, помедлить... вкус, я бы сказал, ощутить. - И
Станислав Леопольдович
принялся долго-долго дуть на чай, уже остывший чай в своей чашке.
А у Петра во рту был привкус мяты - холодок такой специфический, тревожный.
Слова Станислава
Леопольдовича задевали слух как-то по касательной: вжи-ик, вжи-ик, вжи-ик... И
были, вроде бы, понятны,
но в конце концов непонятны. Манили. Манили в область - нет, не обозначить эту
область, не зафиксировать.
Однако теперь уже молчал Станислав Леопольдович.
- Простите... я... я слушаю Вас... очень внимательно, - напомнил минуты через
три Петр.
- Я не забыл. Вот ситуация с ликером, кстати. Она загублена.
- Ликер загублен, - неожиданно для себя поправил Петр. - А ситуация завершена.
- Да? - не поверил Станислав Леопольдович и поднялся со стула. Пошел опять к
платяному шкафу,
запустил туда руку и извлек на свет божий такую же точно бутылочку. При этом он
поморщился и быстро,
но потрясающе внятно пробормотал: - Фокус, конечно, да что ж поделаешь, люди
добрые!..
Петр наконец обалдел - и, в общем, довольно основательно. Он не мог оторвать
глаз от бутылочки -
абсолютной копии только что разбитой.
- У Вас, значит, много таких бутылочек?
- Может быть, может быть, - пропел Станислав Леопольдович и так подозрительно
счастливо рассмеялся,
что Петр засомневался, а был ли сам Станислав Леопольдович действительно уверен
в удаче, запуская руку в
шкаф. Между тем тот опять поскучнел - видимо, что-то в этом эксперименте всетаки
не устраивало его - и,
...Закладка в соц.сетях
