Жанр: Драма
Слепящая тьма
...ытаетесь - во второй уже раз - приписать мне ваше понимание
событий. Прошу вас больше этого не делать.
Рихард поднял на него взгляд - в его покрасневших и воспаленных глазах
светилось недоверие. А Рубашов продолжал:
- Партия ведет жестокую битву. Хотя другие революционные партии вели
битвы и пострашнее этой. Решающим фактором в подобных битвах является
несгибаемая воля к победе. Слабовольным, нестойким и чувствительным людям не
место в рядах партийных бойцов. Тот, кто пытается сеять панику, объективно
играет на руку врагам. Каковы его субъективные побуждения, не играет
решительно никакой роли. Он приносит вред Партии, и к нему будут относиться
соответственно.
Рихард, опираясь подбородком на кулак, неподвижно смотрел в глаза
Рубашову.
- Я приношу вред Партии? Я играю на руку врагам? Так, может, я им,
по-вашему, продался? Я или, например, моя Анни?
- В ваших листовках, - продолжал Рубашов все тем же сухим и официальным
тоном, - которые, как вы сами же и признали, сочинены вами, говорится
следующее:
"Мы потерпели полное поражение, мы разбиты. Партия уничтожена; и
теперь, чтобы начать сначала, нам надо круто изменить политику..." - А мы
называем это пораженчеством. Такие настроения деморализуют Партию и
подрывают ее боевой дух.
- Я знаю одно, - сказал Рихард, - людям надо говорить правду. Тем более
когда она всем известна. Тут уж скрывать ее и вовсе глупо.
- На недавно закончившемся Съезде Партии, - не меняя тона, продолжал
Рубашов, - принята резолюция о тактическом отступлении. Цель маневра -
избежать поражения. Съезд отметил, что в настоящее время нецелесообразно
менять стратегию.
- Да ведь это же все вранье, - сказал Рихард. - В таком тоне, - оборвал
его Рубашов, - я не могу продолжать разговор.
Рихард не ответил. В зале темнело, очертания херувимов и женских тел
становились расплывчатыми и блекло-серыми.
- Простите, - после паузы выговорил Рихард. - Я хотел сказать, что это
ошибка. Вы толкуете о "тактическом отступлении", а большинство наших лучших
людей уничтожено; вы толкуете о правильной стратегии, а те, кто выжил, так
испугались, что толпами переходят на сторону врагов. От ваших резолюций -
там, за границей - здесь никому легче не становится.
Сумерки смазали черты его лица. Он помолчал и потом добавил:
- По-вашему, Анни тоже "отступила"? Пожалуйста, товарищ, должны же вы
понять - нас тут травят, как диких зверей...
Рубашов не прерывал его. Но Рихард умолк. Сумерки сгустились в тяжелый
сумрак. Рубашов потер пенсне о рукав.
- Партия не ошибается, - сказал он спокойно. - У отдельных людей - у
вас, у меня - бывают ошибки. У Партии - никогда. Потому что Партия, дорогой
товарищ, это не просто группа людей. Партия - это живое воплощение
революционной идеи в процессе истории. Неизменно косная в своей
неукоснительности, она стремится к определенной цели. И на каждом повороте
ее пути остаются трупы заблудившихся и отставших. История безошибочна и
неостановима. Только безусловная вера в Историю дает право пребывать в
Партии. Рихард молчал; опершись на кулаки, он не отводил взгляда от
Рубашова. Немного переждав, Рубашов закончил:
Вы скрывали наши материалы, вы зажимали нам рот. В ваших листовках
каждое слово - неверно, а значит, вредоносно и пагубно. Вы писали: "Движение
сломлено, поэтому сейчас все враги тирании должны объединиться". - Это
заблуждение. Партия не может объединяться с умеренными. Они неоднократно
предавали Движение - и будут предавать его неизменно. Тот, кто заключает с
ними союз, хоронит Революцию. Вы говорили: в доме начинается пожар, с огнем
должны бороться все; если мы будем спорить о методах, дом сгорит". Это
заблуждение. Мы заливаем пожар водой, другие подливают в огонь масла.
Поэтому, раньше чем объединяться, надо решить, чей метод правилен. Пожарным
нужен холодный ум. Ярость и отчаяние - плохие советчики. Партийный курс
определен точно - он, как тропа среди горных ущелий. Тот, кто сделает
неверный шаг - вправо или влево, - сорвется в пропасть. На пожаре и в горах
необходима устойчивость: закружилась голова - и человек погиб.
Вечерний сумрак еще уплотнился, Рубашов не видел рук Мадонны. Дважды
продребезжал хриплый звонок - через четверть часа музей закрывался. Рубашов
глянул на свои часы; ему оставалось произнести приговор, и на этом встреча
будет закончена. Рихард, упершись локтями в колени, молча и неподвижно
смотрел на Рубашова.
- Да, - сказал он после долгой паузы, - тут мне с вами спорить не
приходится. - Его голос был усталым и тусклым. - Тут вы правы, что и
говорить. И про узкую дорожку в горах - тоже... Только мы-то все равно
разбиты. А тот, кто остался живой, - дезертирует. Может, потому, что на
нашей тропке, в горах-то, было очень уж холодно. Другие - у них и музыка, и
знамена, и яркие костры по ночам, чтоб погреться. Может, поэтому они и
победили. А мы, хоть и на правильной дороге, да угробились.
Рубашов молчал. Он хотел узнать, не скажет ли Рихард чего-нибудь еще, а
уж потом объявить окончательный приговор. Правда, приговор был предрешен - и
все же Рубашов терпеливо ждал.
Темнота скрадывала мощную фигуру отодвинувшегося еще дальше Рихарда; он
сидел совершенно неподвижно, его широкие плечи ссутулились, локти твердо
упирались в колени, а ладони почти закрывали лицо. Рубашов не шевелился и
молча ждал. У него немного ломило челюсть - видимо, разбаливался глазной
зуб. Немного погодя Рихард спросил:
- Ну и что же со мной теперь будет?
Рубашов прикоснулся к зубу языком. Ему хотелось потрогать его пальцем,
но он сдержался и бесстрастно сказал:
- Мне поручено сообщить вам, Рихард, что Центральный Комитет вынес
постановление отныне не считать вас членом Партии.
Рихард не шевельнулся, Рубашов тоже; однако через пару минут он
поднялся. Рихард вскинул голову и спросил:
- Значит, для этого-то- вы и приехали?
- В основном, да, - ответил Рубашов. Ему давно было пора уйти, но он
все стоял у диванчика и ждал.
- Так что со мной будет? - повторил Рихард. Рубашов промолчал, и Рихард
спросил:
- В кинобудке мне больше нельзя ночевать?
Рубашов, немного поколебавшись, ответил:
- Да, лучше не надо, Рихард.
И почти сразу же пожалел о сказанном, притом он Новее не был уверен,
что Рихард правильно его поймет. Посмотрев вниз, на ссутуленную фигуру, он
закончил:
- Что ж, пора. Выйдем порознь. Всего хорошего.
Рихард выпрямился, но не встал. В темноте Рубашов мог только угадывать,
какие чувства выражал взгляд воспаленных, немного навыкате глаз; однако этот
отчаявшийся рабочий, окутанный тяжелым вечерним сумраком, отпечатался в его
сознании навсегда.
Рубашов вышел из фламандского зала; миновал следующий, такой же темный;
под ногами тонко поскрипывал паркет. Пиету он так и не удосужился
рассмотреть: худые протянутые руки Марии - вот и все, что ему запомнилось.
У выхода он на минуту остановился. Было зябко, Побаливал зуб. Он
поплотнее обмотал вокруг шеи выцветший от времени шерстяной шарф. На улицах
уже зажглись фонари; просторная площадь перед зданием музея казалась
огромной и совершенно безлюдной; вдоль улицы, обсаженной старыми вязами,
громыхая и позванивая, катился трамвай. "Интересно, найду ли я здесь такси",
- подумал Рубашов, спускаясь к тротуару.
На последней ступеньке запыхавшийся Рихард догнал и робко пошел с ним
рядом. Рубашов, как бы не замечая спутника, спокойно и размеренно двигался
вперед. Рихард был выше и мощнее Рубашова, но сейчас, для чтобы казаться
меньше, он нарочно горбился и укорачивал шаги. Собравшись с духом, он задал
вопрос:
- Скажите, это было предупреждение, когда я спросил про моего друга,
можно ли мне у него ночевать, а вы ответили, что "лучше не надо"? Рубашов
заметил свободное такси и, свернув, подошел к краю тротуара. Рихард
остановился возле него.
- Я сообщил вам все, что мог, - сказал Рубашов и поднял руку.
В-в-вы об-б-бъявите меня в-врагом? Т-товарищ, т-так же н-нельзя,
т-т-товарищ!.. - Такси начало понемногу притормаживать - до него оставалось
метров пятнадцать. Рихард заглядывал Рубашову в лицо, он горбился и крепко
держал его за рукав. Рубашов чувствовал на своем лбу горячее и влажное
дыхание Рихарда.
- Они же с-сожрут меня, эти в-волки, я же не в-враг П-а-партии,
т-товарищ!
Машина затормозила; было очевидно, что шофер слышал последнее слово.
Отсылать его не имело смысла: впереди, как раз по ходу движения и совсем
недалеко, стоял полицейский. Таксист, старик в кожаном пальто, смотрел на
Рубашова без всякого интереса.
- На вокзал, пожалуйста, - сказал Рубашов. Шофер перегнулся через
спинку сиденья и захлопнул за Рубашовым заднюю дверь. Рихард стоял у края
тротуара; он до сих пор не надел фуражку; его кадык судорожно дергался.
Машина тронулась, набрала скорость, поравнялась с полицейским, проехала
мимо. Рубашов не оглядывался, но он знал, что Рихард стоит у края тротуара и
с тоской смотрит на огоньки машины.
Они ехали по центральным улицам; шофер поднял правую руку и повернул
зеркальце заднего вида - чтобы все время видеть пассажира. Рубашов плохо
ориентировался в городе и не мог понять, куда они едут. Вскоре замелькали
окраинные улицы; потом показалось большое здание с освещенным циферблатом
часов - вокзал.
Здесь у такси не было счетчиков, Рубашов неторопливо вылез из машины и
спросил шофера:
- Сколько я вам должен?
- Нисколько не должны, - ответил шофер. У него было старое морщинистое
лицо: он вытащил из кармана красную тряпку и тщательно, с трубным гулом
высморкался.
Рубашов посмотрел сквозь пенсне на шофера. Они никогда раньше не
встречались - в этом он был совершенно уверен. Шофер спрятал тряпицу в
карман.
- Таких, как вы, мы возим бесплатно. - Он твердо взялся за ручной
тормоз. Потом вдруг протянул Рубашову руку - старческую руку с набухшими
венами и грязными, давно не стриженными ногтями. - Желаю удачи, - проговорил
он, смущенно улыбаясь. И тихо добавил: - А если вашему молодому другу
понадобится какая-нибудь помощь, - запомните: моя всегдашняя стоянка у
музея. Для верности скажите ему мой номер.
Рубашов видел, что справа, у столба, стоит, поглядывая на них,
носильщик. Он не пожал протянутую руку, а, сунув в нее какую-то монету,
молча зашагал к зданию вокзала.
Его поезд отходил через час. Он выпил в буфете дрянного кофе; очень
сильно болел зуб. В поезде он довольно быстро уснул, и ему приснилось, что
он бежит, а за ним до пятам гонится паровоз. Паровозом управляли таксист и
Рихард: они хотели его раздавить, потому что он не расплатился с ними.
Колеса громыхали, паровоз приближался, а ноги отказывались служить Рубашову.
Когда он проснулся, его мутило; лоб был покрыт холодной испариной; пассажиры
поглядывали на него с удивлением. Поезд мчался по вражеской стране; за окном
расстилалась глухая ночь; судьба Рихарда ожидала решения; зуб отчаянно,
невыносимо болел. Через неделю Рубашова арестовали.
10
Рубашов прижался лбом к стеклу и посмотрел вниз, на тюремный двор. У
него, от хождения взад-вперед, гудели ноги и кружилась голова. Часы
показывали без четверти двенадцать, а Пиету он вспомнил около восьми -
четыре чaca беспрерывной ходьбы. Но это нисколько его не удивило: он знал о
дневных видениях одиночников и гипнотической отраве беленых стен. Молодой
партиец, ученик парикмахера, однажды рассказывал Рубашову о том, как на
втором году одиночного заключения, показавшемся ему особенно тяжким, он
грезил наяву семь часов подряд и прошел без передышки двадцать восемь
километров по камере всего в пять шагов длиной; при этом он стер себе ноги
до крови, но ничего не замечал, пока не опомнился.
"Да, рановато", - подумал Рубашов, прежде у него начинались видения
только через несколько недель одиночки. Он заметил и еще одну странность:
ему почему-то привиделось прошлое; насколько он знал, узников одиночки
одолевают видения их будущей жизни, а если они и вспоминают прошлое, то
всегда - каким оно могло бы быть, и никогда - каким оно действительно было.
Интересно, много ли еще неожиданностей готовит ему его собственный рассудок?
Он знал по опыту, что близкая смерть неминуемо перестраивает психику
человека и толкает его странные поступки, - подобно тому, как близкий полюс
сводит с ума компасную стрелку.
Низкое небо предвещало снегопад; во дворе по узкой расчищенной тропке
ходили в паре двое заключенных. Один посматривал на окно Рубашова - видимо,
весть о его аресте уже распространилась по всей тюрьме. Вот он опять
посмотрел вверх - изможденный человек с желтоватым лицом и рассеченной,
"заячьей", верхней губой; он зябко кутался в летний плащ. Второй
заключенный, немного постарше, вышел на прогулку в тюремном одеяле.
Заключенные явно не разговаривали друг с другом; минут через десять прогулка
кончилась; охранник с пистолетной кобурой на ремне увел их как раз в тот
самый корпус, который возвышался напротив Рубашова, и, прежде чем дверь
корпуса захлопнулась, изможденный арестант с заячьей губой еще раз глянул на
рубашовское окно. Самого Рубашова он увидеть не мог - со двора окна тюремных
камер наверняка казались совершенно черными, - но взгляд арестанта был
странно пристальным. "Я тебя вижу, - подумал Рубашов, - но не знаю, а ты
меня не видишь, но знаешь..." Он сел на койку и негромко простучал Четыреста
второму:
кто на прогулке
Правда, он боялся, что тот оскорбился и теперь не захочет ему отвечать,
но Четыреста второй не был обидчивым:
политические, сразу же откликнулся он.
Рубашов удивился: Заячья Губа больше напоминал бытовика-уголовника.
как вы,
спросил он Четыреста второго.
нет как вы,
ответил тот - и наверняка ехидно ухмыльнулся. Вторая фраза прозвучала
громче - возможно, офицер отстукал ее моноклем:
заячья губа мой сосед четырехсотый его вчера опять пытали.
Рубашов потер пенсне о рукав, хотя и не собирался его надевать. Он
немного подумал и вместо "за что" простучал:
как
паровая ванна,
ответил Четыреста второй и умолк. Рубашова избивали не
один раз - в частности, во время последнего ареста, - но про нынешние методы
он только слышал. Он знал, что любые ожидаемые мучения сильный человек
способен вытерпеть; их, например, можно перенести, как хирургическую
операцию без наркоза, - удаляют же людям больные зубы. Нестерпимы только
непредвиденные муки, когда к ним нельзя заранее подготовиться, чтобы без
ошибки рассчитать свои силы.
А хуже всего - леденящий страх, что скажешь или сделаешь нечто
непоправимое.
Какое обвинение
политический уклон,
насмешливо ответил Четыреста второй.
Рубашов потер пенсне о рукав, надел его и вынул пачку папирос. Их
оставалось всего две штуки.
а у вас как дела,
спросил он соседа.
неплохо,
простучал поручик и смолк.
Рубашов пожал плечами и встал, потом закурил предпоследнюю папиросу и
опять начал шагать по камере. То, что ему предстояло перенести, сейчас, как
ни странно, взбодрило его. Угрюмая подавленность неожиданно развеялась,
голова стала ясной, нервы успокоились. Он вымыл руки, лицо и шею,
прополоскал рот и вытерся платком. Попытался насвистеть какую-то мелодию,
оборвал, закашлялся и весело рассмеялся: слух у него всегда был чудовищный.
"Если бы Первый любил музыку, - сказал ему недавно один из друзей, - он бы
непременно тебя расстрелял".
"А он и расстреляет", - пробормотал Рубашов, но сейчас в это не
очень-то верилось.
Он закурил последнюю папиросу и принялся обдумывать грядущие допросы -
чтобы выработать линию поведения. Он чувствовал ту же взволнованную
уверенность, какую ощущал в студенческие годы перед особенно трудным
экзаменом. Он попытался припомнить все, что слышал о пытке "паровой ванной".
Мысленно представил себе - в подробностях - связанные с нею физические муки:
ведь ничего сверхъестественного в них не будет. Главное, чтоб его не застали
врасплох. Но он успеет приготовиться и здесь - как когда-то успел
приготовься там, - его ни в чем не заставят признаться: скажет лишь то, что
найдет нужным. Только скорей бы уж все началось.
Ему вдруг опять припомнился сон - о том, как старый таксист и Рихард
гнались за ним на грохочущем паровозе, потому что он не расплатился с ними.
"Теперь-то уж я расплачусь за все", - подумал он, криво улыбнувшись.
I Папироса незаметно догорела до бумаги - он закашлялся и бросил
окурок. Хотел раздавить его ногой, но раздумал и, подняв, приставил тлеющий
огонь к тыльной стороне своей левой кисти, между двумя голубеющими жилками.
Спокойно прижимая огонь к руке, он смотрел на секундную стрелку: операция
длилась тридцать секунд. Он остался доволен собой - его рука ни разу не
дрогнула, бросил окурок на каменный пол и снова принялся шагать по камере.
Глаз, прижимавшийся в коридоре к очку и внимательно следивший за ним,
исчез.
Баландеры разносили одиночникам обед, рубашовскую камеру опять
пропустили. Смотреть в глазок было бы унизительно, поэтому Рубашов так и не
узнал, чем здесь днем кормят заключенных; но запах еды проник в его камеру -
и показался ему весьма аппетитным.
Ему до тошноты хотелось курить. Добыть курево было необходимо: иначе он
не сможет серьезно сосредоточиться; табак был ему нужнее еды. Минут через
тридцать после обеда Рубашов начал барабанить в дверь. Старик-надзиратель не
очень спешил: он пришел через четверть часа.
- Чего надо? - спросил он угрюмо, открыв дверь, но не входя в камеру.
- Я хочу купить папирос.
- А у вас есть тюремные талоны?
- У меня есть деньги, но их изъяли.
- В положенное время вам выдадут талоны.
- И сколько же на это полагается времени в вашем
образцово-показательном заведении?
- Можете подать официальную жалобу.
- Вам известно не хуже, чем мне, что у меня нет ни бумаги, ни ручки.
- Для приобретения письменных принадлежностей надо иметь тюремные
талоны.
В Рубашове подымалось злобное раздражение - дыхание участилось, стало
затрудненным, - но он сейчас же овладел собой. Надзиратель заметил, что
зрачки заключенного жестко блеснули за стеклами пенсне, и ему вспомнилось,
что совсем недавно от этих глаз нельзя было спрятаться: портреты арестанта
висели повсюду; надзиратель презрительно, по-стариковски усмехнулся и начал
не спеша закрывать дверь.
- Старый пердун, - процедил Рубашов, отвернулся от надзирателя и
подошел к окну.
- Я подам рапорт, - проскрипел надзиратель, - что вы оскорбляли при
исполнении обязанностей. - Дверь камеры, лязгнув, захлопнулась.
Рубашов потер пенсне о рукав и подождал, пока восстановится дыхание.
Да, без папирос ему здесь крышка. Немного погодя, он сел на койку и
простучал соседу:
у вас курево есть
Четыреста второй откликнулся не сразу. Потом отстукал:
не про вашу честь
Рубашов медленно подошел к окну. Ему представился этот поручик с
офицерскими усиками и моноклем к глазу - глаз был водянистый, веко
воспаленное; поручик смотрел на беленую стену, разделявшую узников, и глупо
ухмылялся. Что творилось у него в голове? Возможно, он думал: "Что -
получил?" И еще: "А сколько моих друзей получили от тебя свинцовую пулю?"
Рубашов глянул на массивную стену; он чувствовал - там, за этой стеной,
лицом к нему стоит офицер, он почти ощущал его дыхание... Сколько офицеров
убил Рубашов? Он уже не мог как следует вспомнить. Это ведь было
давным-давно, во время Гражданской войны... Так сколько? Десятков восемь, а
может, и сотню. Тогда-то он был абсолютно прав - не то что в этой истории с
Рихардом, - он и сейчас поступил бы так же. Даже если бы заранее знал, что
потом Революцию оседлает Первый? Да, даже и тогда - так же.
С тобой, - Рубашов посмотрел на стену, за которой стоял Четыреста
второй и, возможно, лениво пускал в нее дым, - с тобой я давно расплатился.
Сполна. Тут мои расчета оплачены Революцией... Ну, что тебе снова неймется?"
В камере опять раздавалось постукивание. Рубашов подошел поближе к
койке,
...сылаю курево,
разобрал он. Потом сосед забарабанил в дверь.
Рубашов замер, затаил дыхание. Через несколько минут послышалось
шарканье - к соседней камере подходил надзиратель. Но он не стал открывать
дверь.
- Чего надо? - спросил он в очко.
Ответа Рубашов уловить не смог, хотя ему очень хотеэсь узнать, какой
голос у Четыреста второго. Зато он услышал голос надзирателя - тот
проговорил намеренно громко:
- Не положено.
Опять недолгая тишина - и скрипучий голос:
- Я подам рапорт, что вы оскорбляли при исполнении обязанностей. Потом
- глохнущее шарканье валенок.
Немного погодя офицер простучал:
они вам устроили особую бдительность
Рубашов не стал отвечать соседу. Ощущая сосущую тоску по куреву, он
принялся мерять шагами камеру. Четыреста второй проявил благородство. "Но я
и сейчас поступил бы так же, - сказал Рубашов самому себе. - Тогда я был
абсолютно прав. А может, я не расплатился и с ним? Может, приходится платить
по счетам, даже если ты абсолютно прав?"
Сосущая жажда никотина усилилась, в висках тяжело стучала кровь;
Рубашов беспокойно шагал по камере, и вскоре его губы начали шевелиться.
Наступает ли расплата за правое дело? Он был уверен в своей правоте -
эту уверенность утверждал в нем разум, есть ли на свете иное мерило?
А может, по тому, иному мерилу именно уверенность в своей правоте
заставляет человека расплачиваться вдвойне - за себя и за тех, кто не знал,
что творит?
Внезапно Рубашов опомнился и замер - на третьей черной плитке от окна.
Что это? Приступ религиозного помешательства? Он сообразил, что говорит
вслух. Сообразил - однако остановиться не смог.
"Я расплачусь за все", - сказал он.
И тут - впервые после ареста - его охватил настоящий страх. Он
машинально полез в карман, собираясь закурить. Папирос не было. Стена у
койки опять ожила:
заячья губа шлет вам привет,
внятно отстукал Четыреста второй.
В сознании всплыло запрокинутое вверх желтоватое
лицо с рассеченной губой. Страх сменился холодком беспокойства.
как его фамилия,
спросил Рубашов.
он не назвался он шлет вам привет,
ответил Четыреста второй и смолк.
Рубашов чувствовал себя все хуже. Его знобило. Верхнюю челюсть
устойчиво ломило - болел правый глазной зуб, как-то связанный с нервами
глаза. Рубашова еще ни разу не кормили, но ему совсем не хотелось есть. Он
попытался собраться с мыслями, но сосущая тошнота, дрожь озноба и тяжелые
толчки крови в висках разрушали непрочные цепочки логики, В голове крутились
всего две фразы: "надо обязательно достать курева" и "теперь-то уж я за все
расплачусь".
Его по-прежнему душили воспоминания - глухие голоса и полустертые лица
кружились гудящим мутным хороводом, когда он силился остановить хоровод,
задержать в уме какой-нибудь образ, тот оказывался тупоболезненным; все его
прошлое представлялось ему нагноившейся, но кровоточащей раной. Создание
Партии, развитие Движения - другого прошлого у него не было; его настоящее,
так же как и будущее, было неотделимо от Партии, от Движения; но его прошлое
воплощалось в них. А сейчас оно вдруг стало сомнительным. Живую, любимую
плоть Партии покрывали отвратительные кровавые язвы. Порочная святыня -
возможно ли это? Где и когда к высоким целям шли такими низменными путями?
Если они действительно правы и Партия творит волю Истории, значит, сама
История - порочна.
Рубашов огляделся - на белых стенах желтоватыми пятнами выступала
сырость. Он взял одеяло и укутал им плечи, ускорил шаги; у окна и двери
резко поворачивал. Дрожь не унималась. В голове гудело; звучали голоса; он
не мог понять, слышит ли он их или у него начались галлюцинации. "Это от
зуба, - сказал он себе, - завтра надо обратиться к врачу". Сейчас у него
просто не было времени: следовало как можно быстрее выявить истоки порочного
курса Партии. Наши принципы, безусловно, верны - почему же Партия зашла в
тупик? Общество поразил жестокий недуг. Применяя точнейшие научные методы,
мы установили сущность недуга и способ лечения: хирургическое вмешательство.
И однако наш целительный скальпель постоянно вызывает все новые язвы. Наши
побуждения чисты и ясны - нас должны любить. Но нас ненавидят. Почему к нам
относятся со злобой и страхом?
Почему, когда мы говорим правду, она неизменно звучит как ложь? Почему
возвещенную нами свободу заглушают немые проклятия заключенных? Почему, провозглашая
новую жизнь, мы усеиваем землю трупами? Почему разговоры о светлом
будущем мы всегда перемежаем угрозами?
Он задрожал, охваченный ознобом. Ему представилась старая фотография:
делегаты Первого съезда Партии. Они сидели за длинным столом: одни -
упершись в столешницу локтями, другие - положив руки на колени, -
неподвижные, бородатые, истово серьезные, - и глядели в объектив
фотоаппарата. Над головой у каждого виднелся кружок, в котором была
напечатана цифра, соответствующая номеру фамилии внизу. Все казались
непроницаемо важными, и только Председатель, лысоватый человек, которого уже
тогда называли Стариком, таил хитровато-довольную ухмылку в прищуренных,
по-татарски узких глазах. Справа от него сидел Рубашов. Первый,
квадратно-массивный и грузный, терялся в дальнем
...Закладка в соц.сетях
