Жанр: Драма
Он строит, она строит, я строю
..., что они знают обо мне. Все - беру себя в руки и
прекращаю глупости. Никаких подглядываний в зеркальце. Не искать глазами в коридоре
черную вельветовую куртку. Обходить Выборгский сад за тысячу верст. Выбросить
Ларуськин дневник. Точка. Кончено.
По заснеженной дорожке, среди толстых, изуродованных старостью тополей плетется
маленькая черная лошадка с султаном на голове. За ней грустно тянутся санки. На санках
черный, как лаковая шкатулка, гроб. В гробу безжалостно вырванные страницы из
Ларуськиного дневника, круглое зеркальце, классная фотография и скомканный носовой
платок с невыплаканными слезами.
- Лар, пойдем отсюда, у меня руки от снега закоченели.
- Не хочешь в ЕГО саду торчать? Ладно, пошли. Я вот о чем хотела тебя спросить: тебе
где больше нравятся занятия - в самом музее или в лектории?
- И там и там - это помогает собрать картину.
- Как это "собрать"?
- Когда я смотрю на картину сама, я на ней ничего не вижу: только пятна, фигуры,
предметы. В лектории мне ее с помощью диапозитивов разбирают на кусочки. Объясняют
образы, показывают, как они развивались от эскиза к эскизу.
А когда возвращаешься в музей уже не ты ее, а картина тебя собирает из кусочков. Вот
ты идешь по дворцовой лестнице, она охватывает тебя с двух сторон мраморными
перилами, осторожно передает тебя овальному залу, он срезает в тебе лишние углы,
окутывает лепниной, подстилает теплое дерево под ноги, и как на ладонях подносит тебя
к картине. Тебе только остается -распахнуть глаза и шагнуть внутрь рамы. И ты уже
другой человек.
- А какую тему ты выбрала для экскурсий в школе?
- Не знаю. Может, взять для начала парадный портрет? Там проще - в картину можно
войти по драгоценному шитью платьев и мундиров.
- Слушай, отдай мне парадный портрет. По нему легче готовиться.
- Ладно, тогда мне лучше взять переход от классицизма к романтизму. Отобрать
несколько картин, как на лекции, и сопоставить детали.
- Отдай Ларуське "переход". А себе другое что-нибудь возьми.
- Гм, пейзаж взять? В школе от полей-деревьев все мигом завянут. Натюрморт?
Доморощенные шутники начнут упражняться в добавлении "недостающих" деталей. Разве
что "передвижников"?
- Во-во, бери "передвижников". Самое милое дело. Страдания народа: холод, голод,
нищета. Сразу пятерку по истории и по литературе поставят.
- Да я не для оценки. А вдруг никто на мою экскурсию не придет?
- Придут. Даже Пшеничный притащится полюбопытствовать, рот раскроет и ему туда
куропатка из "Охотничьих рассказов" влетит.
- Опять Пшеничный! Надоело!
- Ну-ну, не буду. Слушай, а ты экскурсию будешь по бумажке читать или вызубришь?
- Ни то, ни другое. Мне, для того, чтобы хорошо получился рассказ, нужно просто
продумать все, что нам говорили в музее. Потом все нарочно забыть. И, оказавшись перед
репродукцией, постараться увидеть ее как бы впервые. Смотришь на картину и сама не
знаешь, что ты о ней скажешь в следующую секунду. Открываешь рот и с удивлением
слушаешь себя. Вот тогда получается интересно.
- Боюсь, что после тебя нас с Ларуськой вообще никто слушать не будет. Она тебя
просила написать ей экскурсию?
- Да. Только у меня на такую писанину ни сил, ни времени не хватит. Вот если бы у нас
был магнитофон, я бы рассказала, что мне видится на ее парадных портретах, а она могла
бы записать.
- Неужели ты не видишь, что она тебя эксплуатирует?
- Ерунда. Она мне даже помогает своей собранностью, требовательностью.
- До чего же ты наивна! Как можно быть умным человеком и не понимать простых
вещей: мы не можем дружить втроем. Мы слишком разные.
- Наоборот! Когда мы втроем, мы перестаем быть половинкой-четвертинкой, мы
становимся одним взрослым человеком. А взрослый - это тот, кому сейчас, а не в будущем
принадлежит его жизнь.
- Как это?
- Ну, взрослый живет своей, а не родительской жизнью.
- Нет, ты все-таки не понимаешь. Неужели тебе не противно каждый день чувствовать
себя лгуньей: то Ларуська просит тебя что-то не говорить мне, то я прошу не говорить
Ларуське. Ты выкручиваешься (кстати, очень неудачно), что-то мямлишь, молчишь. Учти,
ложь очень легко входит в привычку, привычка становится второй натурой.
До чего холодно. Руки онемели, аж портфель удержать не могут. И в голове вместо
мозга глыба льда. Что Ларка от меня хочет? Чтобы я сказала Ларуське, что не буду с ней
дружить? У меня и язык-то не повернется так обидеть человека.
- Лар, это совсем не плохо, что мы разные. Мы как бы дополняем друг друга.
- Я чувствую, что у тебя не хватает воли выбрать между ею и мною. Но ведь от этого
все равно никуда не денешься. В жизни всегда приходится выбирать. И чем решительнее
ты научишься делать выбор, тем легче тебе же будет потом.
Что ей от меня надо? Зажала меня в когтях, как птица шишку, и долбит клювом. Но ято,
между прочим, не деревянная, мне больно.
- Лар, пойдем ко мне, погреемся. Это ты от холода так. Посидим, попьем чаю, и ты
сразу увидишь все по-другому. Люди не вещи, их нельзя выбирать. Можно только искать
друг в друге что-то общее, что объединяет. И любой ценой учиться быть вместе, а не
разъединяться.
- Я не говорю, что ты обязательно должна выбрать меня. Мне вовсе не хотелось влиять
на твой выбор, поэтому-то я и не иду к тебе. Но выбрать придется.
- Почему?
- Скоро ты сама убедишься: оставив все, как есть, ты просто лишишься нас обеих.
- Давай хоть в парадной постоим у батареи. Я совсем закоченела. Ничего не
соображаю.
- Нет, останемся здесь, на нейтральной территории.
Ничего себе нейтральная территория! Держит меня как крепость в осаде! Морит
голодом-холодом! Да еще угрожает! Эх, тарелку бы щей сюда горячих. Может, тогда мне
хоть сытое брюхо подсказало бы, как выпутаться из этой дурацкой ситуации.
- Лар, у меня ноги как культяшки, ничего не чувствуют.
- Все от тебя зависит. Ты должна сейчас сделать выбор.
- Я не могу ни сейчас, ни никогда.
- Научись смотреть на главное: с кем у тебя больше общих интересов, и тогда все будет
просто, как решение задачи.
Бу- бу-бу... ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не понимаю. У меня уже нет ни
рук, ни ног, ни головы. Только огромный желудок, который трубит громче "Русского
Дизеля":
СУ-ПУ-КОТ-ЛЕ-ТУ-КАР-ТОШ-КИ!
- Лар, давай хоть до завтра отложим этот разговор?
- Ладно. Отложим. Только завтра, на первом уроке, ты положишь мне на парту
записку, в которой напишешь только одно слово: я или Ларуська. Договорились?
- Угу.
- Хорошо, иди. А то ты как слепая. Смотри под машину не попади.
Подумаешь, под машину. Не успеешь оглянуться - раз и нет тебя. Лежит коричневый
сверток на мостовой. Искусственный воротник на половину оторван. Отдельно ботинок
валяется.
Нет, умирать это уж чересчур. Вполне достаточно хорошенько заболеть. Приходишь
домой, ставишь градусник, а там под сорок. Все перестают к тебе лезть, что-то требовать.
А наоборот лечат, сочувствуют.
- Проголодалась, чурбачок? У-у, какая ты заледенелая! Ты что: "по морозцу босиком к
милому ходила?"
Ой, папа дома! Опять я что-нибудь не так сделала. Сейчас из-за чего-нибудь
рассердится.
- А я тебя жду-пожду. Даже в кулинарию сходил. Ставь сковороду. Масло положила?
Мешай капусту.
Ой, пожалуй, не сердится. Даже веселый. Улыбается.
- Как тебя морозец разукрасил - прямо натюрморт в пунцово-синих тонах.
Ну и пусть синий нос. Пожалуй, я бы сейчас хотела быть не красивой (без красоты я
уже привыкла обходиться), не умной (выучиться я все равно сумею, даже если не
поступлю в университет), а... тактичной что ли? Чтобы уметь подойти к любому человеку:
старому или молодому, умному или глупому, и чтобы я была ему ровня. Тогда я каждому
сумею помочь. И все люди на земле объединятся единой ниточкой - мною.
- Ну, как, вкусно?
- Угу. Можно подумать, что ты поваром в ресторане работаешь.
- Ты мне льстишь. Кстати, лесть - это кратчайший путь к сердцу мужчины.
- А к сердцу женщины?
- Гм, к сердцу женщины? Пожалуй, что вот этот.
Что это за сверток? Подарок? Кому, мне? Я не люблю подарков. Из-за них чувствуешь
себя маленькой и беспомощной. Сама-то подарить ничего не можешь.
- Что ж ты не разворачиваешь? Воспитанные дети с восторгом разглядывают подарок,
затем с чувством благодарят родителей.
Ой, трусы и комбинация! Совсем у взрослых женщин. С кружевами. Куда мне носить
такую дорогую вещь? Да еще так, чтоб ее никто никогда не видел.
- Не нравится что ли? Не угодил?
- Нравится. Просто у меня такого никогда не было.
- Зачем же в шкаф запихала? Нравится - носи.
Ладно, пока посуду мою, вопрос о "носи" отойдет на второй план. Но все равно не
хорошо, что мне папа подарки делает. Можно подумать, что это он специально, чтоб
бабушка не говорила, что он обо мне не заботится. Неужели он не чувствует, что подарки
делают родных чужими?
- Ну, справишься одна с проклятущей посудой?
- Куда ж я денусь.
- Тогда лады. Мне уже бежать пора.
Неужели папа ради меня задержался? И специально для меня ходил в кулинарию
купить мясо и капусту? А я-то столько времени проболталась с Ларкой и заставила себя
ждать. Вот чурбан бесчувственный!
- Чего батька-то твой такой злющий ходит? Глазами зырк-зырк, точно уж и на кухне
никому нельзя быть. Егоная кухня, что ли?
- Не знаю, Ксения Никитична, наверно, он устал. Или вам просто показалось.
- Устал. С чего ему уставать? Чай не на заводе вкалывает. Скажи лучше, проштрафился
на работе, вот его и вытурили.
- Его никто не посмел бы выгнать. Он самый лучший артист. Просто он сам решил
перейти на новую работу.
- Не заливай - бабка в партком накляузничала, вот и вылетел.
- Он руководит студией.
- Чего это такое "студия"?
Ну, как я Ксении объясню, что такое эксцентрика, пантомима? Она и слов-то таких
никогда не слышала. А туда же, берется с бабушкиных слов судить, Устала. Может,
бросить посуду и ретироваться в комнату, пока Ксенин муж не явился и не пошел дым
коромыслом?
ЧТО- О? ЗАПИСКА ОТ МАМЫ?! Как же я раньше не заметила ее на письменном
столе?!
"Ты полагаешь, что можно жить в доме и днями палец о палец не ударить? Целая
кладовка грязного белья, пол не мыт, все пылью заросло - и тебя все это не касается? У
тебя и твоего отца я - кто? Бесплатная прислуга?"
Ни подписи, ни обращения... Значит, мама жутко на меня сердится. Она права, белье
давно пора отнести в прачечную. И пол хоть влажной тряпкой бы протереть. Ладно, если
по быстрому, может, и успею.
...Пододеяльников: раз, два... ага, вон еще один, три.
- Эй, хозяйка, чего таз с грязной посудой посреди кухни бросила? Соседям любоваться
на него, что ли? Скажи спасибо, что за батькой-маткой живешь, в людях тебя б за
брошенную посуду по спине ухватом выходили!
Спасибо, что мы с Ксенией не до Революции живем. Простыней - одна, две, три,
четыре. Ухватами больше никто не пользуется. Наволочек - одна, две... Ничего себе тюк
получается. Ни в одну сетку не влезет. Может, просто узлом завязать и на спине тащить?
Неудобно. Хоть и темно, а кто-нибудь обязательно из класса встретится. Полотенца - три,
четыре... может, дворами проскользнуть, чтоб никто не встретился? Нет, страшно за
сараями. Рубашки - раз, два,... освободить один из папиных чемоданов от реквизита и
запихнуть туда? Ничего идея, даже с шиком: будто я иностранка и путешествовать
собралась.
Так. Таз с посудой в темпе в кладовку.
- Свет в коридоре гаси, он на общем счетчике!
Реквизит - на тахту.
- Дверьми не хлопай, оглашенная!
Белье в чемодан. Ого, какой тяжеленный!
- Не топочи ногами. Носится как дурдинская кобыла.
Семь часов. Успею. Только бы Алекси Косоглаза на лестнице не было. Чертов
чемодан! Тоже мне шикарный вид! Вся скрючилась, чуть ли не по земле эту махину
волоку! Только бы никого не встретить. Кто тут живет? Боярков? Наплевать. Алка? Хуже.
Если увидит, обязательно прицепится.
Ой, Пшеничного в нашем дворе никогда не было! Что ему здесь надо? Может, не
заметит, мимо пройдет? Спрятаться бы в какой-нибудь парадной!
- Привет.
- Здравствуй, Пшеничный.
- Надо же, как официально. Куда это ты с чемоданом? В Рио-де-Жанейро?
- Да. То есть - нет.
- А в порядке ты экскурсию по картинам вела. С таким видом рассказывала, что можно
подумать, сама присутствовала при написании их.
- Угу.
Странные слова у него: "в порядке", наши бы мальчишки сказали "здоровски" или
"законно". Как пренебрежительно посмотрел на мой чемодан, пальто, шапку. Наши бы
мальчишки меня не заметили.
- Ты здесь живешь, что ли?
- Угу.
- Да-а, с тобой поговорить - не соскучишься. Ну, пока.
- До свидания, Пшеничный.
Кретинка. Они теперь с Ларкой до упаду будут повторять: "Здравствуй, Пшеничный.
До свидания, Пшеничный" И поделом. Первый раз в жизни Пшеничный с тобой
заговорил, а ты с ним - как идиотка.
Почему все требуют от меня быть не такой, какая я есть? Каждому подай какую-то
другую меня. Ну и как на всех угодить?
Кажется, я начинаю понимать, почему отношения между людьми не могут быть
простыми и ясными. Сильный человек притягивает к себе слабого и не замечают при
этом, что притягиваемый сразу деформируется, меняется. И чем ближе притяжение, тем
больше слабый становится другим.
Меня вот всю перекореживает оттого, что все тянут в разные стороны. Чертов чемодан
- едва дотащила!
- Извините, кто последний белье сдавать?
- Не знаю, девочка, успеешь ли? Перед тобой еще четыре человека, а прачечная скоро
закрывается.
Тащить этот чемодан назад?! Ну почему я такая несчастная? Ладно, кончай ныть. Ты
не из-за белья несчастная, а потому что надо выбирать между Ларисками. Кого же
выбрать? Пожалуй, Ларуську - из-за ее жуткой мамочки я ей нужнее.
- Куда это ты вчера с таким огромным чемоданом перлась?
Интересно, Алка, как Ксения, целыми днями сидит у окна, чтобы всегда быть в курсе
моих передвижений?
- В прачечную ходила.
- Врешь. С чемоданом в прачечную не ходят.
Алке- то что от меня надо? Или у нее нюх, как у стервятника, на разлад моих дружб?
Неужели она заметила, как я подложила Ларе записку с ответом. Вряд ли. А даже если и
заметила, как она могла догадаться, что у нас все плохо.
- А Пшено чего у твоего дома крутился?
- Не знаю, может, в магазин ходил.
- Врешь. С пустыми руками в магазин не ходят. Скажи лучше - втюрился в тебя.
- Слушай, мне некогда что-либо доказывать. Мне еще класс убирать.
- Ты с Бояриком дежуришь? Хочешь, останусь, помогу?
Надо же, Алка готова за Бояркова ишачить. Не собирается же она меня убеждать, что
своими наманикюренными пальцами она только и делает, что за всех пашет. Или это она
"втюрилась" в Бояркова? Пожалуй, между ними что-то есть. Когда Боярков смотрит на
меня, у него такой оторопелый вид, будто я в любую минуту могу, бог знает, что
выкинуть. А между ними взгляд пробегает как мышка. Домашняя такая мышка, уютная.
Что же может связывать кусачую Алку и бессловесного Бояркова?
- Боярков, ты что намерен всю уборку простоять столбом? Или, пока я подметаю, ты
парты подвигаешь?
- Погоди, я ему помогу передвигать парты. Ему нельзя тяжелое поднимать. У него
аппендицит вырезали.
- Извини, я не знала. Но все равно, если у него мать уборщица, должен же он
привыкать физически работать, чтобы хоть как-то ей помогать.
- Что такого что "уборщица" - вырастет, жареный петух в зад клюнет - живо научится
всему.
Ой, неловко про уборщицу получилось. Я ничего такого не имела в виду. А Алка всетаки
странным тоном о Бояркове говорит: будто она взрослая ссестра или даже его мать.
- Ты на вечер что наденешь?
- На какой?
- Ну, на новогодний.
- Наверно, нужно в форме и в белом переднике?
- Чокнулась - в седьмом классе на танцы в форме! Неужели у тебя родители так мало
получают, что не могут тебе выходное платье справить?
- Не знаю, мне мама обещала заказать платье знакомой портнихе.
- Проси на нижней юбке и клеш. Сейчас знаешь, какой длины самое модное? На три
пальца выше колен. Ну-ка, встань на стул, я посмотрю, пойдет ли тебе такое.
Господи, что она мне при Бояркове юбку задирает? Он же мальчишка все-таки.
- Ага, пойдет. У тебя ноги прямые. Мне бы такие ноги. Не смотри на Боярика, он свой.
- Можно я со стула слезу?
- Ага. Тебе бы еще туфли на каблучке. Не на шпильке, конечно, ты еще не взрослая. А
вот на таком. Батька у тебя пьет?
- Нет.
- Плохо. Я всегда, когда батька подвыпьет, все у него прошу. Скажи своим, что у всех
девчонок уже есть, а у тебя нет. Если б я была такого роста, как ты, я б давно на шпильках
носила. Вот смотри, я на цыпочки встану, идет мне?
- Идет.
- Врешь. Когда ноги короткие и кривоватые, высокие каблуки не идут. Что покраснела?
Говорю, Боярик свой. И потом, когда хожу или танцую, не заметно. Только если вот так:
на стул встать и юбку задрать.
Вот умница Боярков, нет того, чтобы незаметно исчезнуть, так пришел Алкины ноги
разглядывать. Да еще с таким видом, будто что в ногах понимает.
- Да ладно тебе, не возись с каждой пылинкой. Что на совок не заметается - пихни под
шкаф. Ты волосы на вечер будешь начесывать?
- Не знаю. Я не пробовала.
- Айда тогда ко мне. Мне батька с завода мебельный лак принес, посмотрим, пойдет ли
тебе начес.
Надо же, Алка-кусака меня к себе зовет! Где это видано, где это слыхано, чтоб Алкакусака
- домой позвала?!
Нужно воспользоваться редким моментом, и посмотреть, какой бывает дом у Алок. И
заодно избавиться от Бояркова.
- У меня батька на все руки, что ни попрошу - все сделает. Видела в парикмахерских
железные расчески с длинным хвостом для начесывания? И мне батя такую же выпилил.
Фукалку из-под одеколона для лака приспособил. Бигудины большие, как сейчас модно,
из сетки накрутил. Без таких бигудей начес ни за что держаться не будет. Осторожнее по
коридору проходи, не наткнись на соседкин сундук. Сейчас направо дверь Вовки -
алкаголика, а дальше - наша.
Вот, значит, как тут у Алок... Тесновато. Стены сдавили с двух сторон, получилась
длинная клетка. Хотя нет, пожалуй, в клетке птица еще может с жердочки на жердочку
попрыгать. А здесь как в норе. Правда, в очень чистой норе. Пахнет чем-то вроде
нафталина.
- Бери стул, садись и смотрись в зеркальце. Пока я тебя накручиваю.
Надо же, все стулья - в белых чехлах. Наверно, под чехлами они все разные. До чего у
меня в этой комнате дурацкий вид. Прямо слон в посудной лавке.
- Пивка бы надо. На пиве накрутка дольше держится. Я батьке прямо так и сказала
(наклони голову пониже): "Чем после смены у пивнухи шататься, покупай в бутылках и
домой неси. Дешевле выйдет, - не надо всяких хануриков поить - и мне на завивку
полчашки останется".
- Пиво пахнет.
- Не фига. Одеколоном попрыскал - и прядок. Видишь, какой у меня ровный ряд
бигудей получается, лучше, чем в парикмахерской. А что нам парикмахерская, только
денежки плати. Верно? Ты вот чего: перед Новогодним вечером приходи ко мне
пораньше, я тебя накручу и начешу. У тебя волос мягкий - во какой причесон получится!
Мда- а, "причесон"... боюсь, от меня сейчас все собаки разбегутся. А что папа скажет,
если вдруг увидит? А, ладно, нравится Алке возиться -пусть возится. Мою башку уже
ничем не испортишь.
- Нет, ты в общем-то ничего - и на мордочку, и фигура... Только не современная.
- Как это?
Не подхожу для Алкиного времени? В какой же тогда меня век меня засовывают: в
девятнадцатый? Медленно надевают тяжелое платье до полу. Затягивают в негнущийся
корсаж. Ведут на длинную скучную службу в церковь. Вечера напролет велят сидеть за
пяльцами. Без разрешения не взгляни, не засмейся, не пробегись...
- Ну, несовременные девчонки строят из себя бог знает что. Мальчишки таких терпеть
не могут. Они любят свойских: чтоб и потрепаться, и потанцевать, и анекдот рассказать.
Ну и, само собой, чтоб одета была, не как старуха. Вот ты Богдана из 7 "Б" знаешь?
- Богданова? Такой веснушчатый? Он у нас делал сообщение во время "Недели науки и
техники"? Что-то про теорию Эйнштейна рассказывал?
- Ага. Как он тебе?
- Нормально.
- Главное рост, верно? А я ему вот так, до верхнего края уха.
- Ты что, мерилась?
- Конечно. Мы же с ним гуляем. С сентября. Сначала думала, просто подухаримся с
ним и все. А он, представляешь, втрескался, каждый день ждет меня после школы.
- Ты о нем так пренебрежительно говоришь.
- Чего "пренебрежительно", нормально говорю. Он мне вообще-то не очень. Конечно,
хорошо, когда у тебя постоянный парень. Меня даже батька зауважал, говорит: "Чего
узнаю - убью". Но больно уж он зануда: все бу-бу-бу-бу...про свою физику. Надоело.
Господи, у Алки есть мальчишка, который не испугался при всех проявить свои
чувства! У
АЛКИ! Да что в ней такого?! Даже глаза косые? Впрочем, нужно признать, что в
последнее время косоглазие у нее почти не заметно. Оно ей даже идет: ресницы
длиннющие подкрасит, и взгляд становится каким-то загадочным. Носик задорный.
Волосы аккуратно уложены. Да она ж красавицей стала! И как же я не заметила?
- Ал, ну-ка еще улыбнись.
- Чего ты?
- Ямочки у тебя потряса-ающие.
- А-а, это... Батька говорит, меня ворона в детстве клюнула. Это он шутит. Ты знаешь
чего, если тебе мать не разрешит подкоротить юбку, приходи ко мне. Мы ее
аккуратненько подошьем, а после вечера отпустим. Идет? Наклони голову, я лаком полью.
Не бойся, я в лицо не попаду. Видишь, как здоровски! Будто и вправду только что из
парикмахерской.
Ой, мертвый лак на живых волосах! Ну, теперь я точно тут сижу для мебели. Ладно,
потерпим, ведь лак - это пропуск в мир современных, взрослых девушек.
- Не трогай руками, пусть высохнет.
Пусть. Может, и я, как Алка, вдруг вылуплюсь в красотку. Или хотя бы разгадаю ее
чудесный феномен.
- Ал, улыбнись.
- Беги домой без шапки. Голова, конечно, померзнет, зато прическу не сомнешь.
Почему я все еще барахтаюсь в детской трясине несостоявшихся дружб, любовий?
Почему именно я не могу нащупать твердую почву под ногами и идти с теми, кто создает
свои отношения с людьми, а не рабски подчиняется законам, неизвестно кем
придуманным и неизвестно для чего существующим?
Урок труда и борьбы.
Урок труда - это, конечно, не в смысле газетного лозунга, а самый что ни на есть
обычный школьный урок. А именно: спустились дружно-весело в мастерскую, надели
халатики, взяли в белы рученьки по напильничку и вжик-вжик, полируем гаечный ключ.
Борьба тоже самая настоящая - с собственными глазами. Их железными цепями
приковываешь к тискам. Но стоит хоть на секунду ослабить внимание, и взгляд воровато
перескочит через проход, скользнет по чужому напильнику и прилипнет к ямочке на
подбородке Пшеничного. И тогда его никаким нечеловеческим усилием не вернешь на
гаечный ключ.
- Ну-ка, ты сколько уже обточила? Ого, больше моего!
Ну вот, теперь в другое запретное место глаза убежали - к Ларе. Назад! Кому сказано!
Место!
Раз Лара из-за моего дурацкого выбора со мной не разговаривает, нечего вам, глупые
глаза, унижаться.
- У меня уже мозоль на ладошке. Правда. Правда. Не женская это работа с металлом
возиться. Зачем нам этот труд? Мы что, на завод пойдем?
- Не расхолаживай себя. Все равно ведь придется задание выполнить.
- Подумаешь, вон мальчишки только и делают, что бумажками кидаются.
- Мальчишки - дураки. Демонстрировать заводскому мастеру, нашу школьную наглость
- просто стыдно.
- Не больно-то Мастер похож на учителя.
- По-твоему, учитель тот, кто умеет гипнотизировать взглядом как удав кролика?
- Нет, но...он не должен быть тихоней.
- Ага, у него должен быть голос, пронизывающий мозг, как пожарная сирена.
- Учитель должен уметь себя поставить.
- Точно - таз на голову, поднос на грудь, копье на перевес и вперед!
- Таз и поднос - это глупо, но чтоб уважали и боялись - надо.
Чертова Ларуська отвлекла - глаза, как сорвавшиеся с цепи псы носятся по обеим
запретным зонам. Теперь придется начинать все сначала. Сжать напильник покрепче и
надавливать на него не только руками, а всем телом: вжик-вжик-вжик. Куда, глаза, опять
поползли? Назад! А, собственно, почему нужно держать свои глаза на привязи? Потому,
что Пшеничный сказал Ларке, что я подглядываю за ним в зеркальце? Не исключено, что
она это выдумала. Почему у нас считается унизительным, если девчонка проявит больший
интерес, чем мальчишка? В доску правильным считается Алкин вариант: он за ней бегает,
а она снисходительно принимает знаки внимания.
Пора нам в Ларуськином дневнике поменяться ролями. Я начну писать за девчонку,
которая бесстрашно подходит к мальчишке и при всех говорит, что готова рабски служить
ему. Я не буду навязчива: увижу, что мешаю - не побеспокою ни взглядом, ни вздохом. Но
если вдруг ему понадобится хоть малейшая помощь - ему стоит только подумать, и я
свершу невозможное. В скобках: а можно так беззаветно служить не только любви, но и
дружбе? Вопрос повис в воздухе - поехали дальше.
Ларуська, которая теперь за мальчишку, услышав эти слава, начинает глумиться надо
мной. Заставлять завязывать ей, то есть ему, шнурки на ботинках, носить его портфель,
очищать закоченевшими руками снег с пальто.
Но однажды в какой-то момент девочка вдруг выздоравливает от любви. И вместо того,
чтобы кинуться исполнять очередное приказание, она вдруг начинает хохотать. Смех
звенит колокольчиком в каждой клеточке ее тела. А мальчишка съеживаться, становится
незаметным.
Пожалуй, трудно было бы это выразить в жанре писем... да и Ларуська не сумеет
поддержать. И вообще, глупо выдумывать письма за человека, который тут же рядом
ходит, разговаривает. Хотя раньше именно это мне и нравилось. Увлекал азарт не
пойманного воришки. Здесь, наверно, был эффект дворовой игры: пока ты вместе со
всеми взмыленная носишься и во всю глотку орешь: ШТА-АНДР! - все будто бы так и
надо. А стоит на минуту остановиться, взглянуть на игру глазами постороннего и сразу:
"Надо же так орать!"
Да... пора кончать с дневником. Я выросла из него как из тесного платья. А Ларуська
ничего не заметила.
- Надоело! И как это рабочие по восемь часов вкалывают на такой однообразной
работе? Знаешь, после этих уроков труда хочешь - не хочешь, а потащишься в институт.
- Тогда будет не справедливо: одни люди должны делать черную работу, а другие
белу
...Закладка в соц.сетях
