Жанр: Драма
Он строит, она строит, я строю
...ься, чтобы в дом войти.
Расчистить эти завалы?! Скажет тоже мама! Да тут и полк солдат не справится. И
вообще, какой это ДОМ?!! Дом дает беззащитному человеческому телу тепло, а этот сам
старается высосать из тебя последние капли промозглыми стенами.
- Ничего, девоньки, глаза страшатся, а руки делают.
Мама натягивает хирургические перчатки, а сверху надевает заскорузлые брезентовые
рукавицы. Ася ухватывается за конец прогнившей доски и тащит ее к беседке. "Глаза
страшатся...", мои-то глаза ничего, я эти доски каждый год вижу, но Ася-то ведь гостья!
Разве так мы папиных гостей принимаем?
- Вот Асенька молодчина, вот помощница!
Ага, понятно: Ася, значит, молодчина, а на меня - ноль внимания. Между прочим, Ася
только по одной доске берет, а я вон какую бревнину волоку. Хоть бы кто сказал, чтобы я
поменьше тащила, а то надорвусь. Ну и ладно, нарочно буду самые большие брусья
выбирать. Вот, ладонь содрала, теперь заражение крови будет. Пусть будет. Ботинки
вдрызг промокли. Простужусь. Пусть. Все равно им без меня в форточку не влезть - там
нужно знать, за что зацепиться, куда ногу ставить, чтобы не провалиться в подвал.
- Промокла, Асенька? Ничего, скоро в дом проберемся, чаем согреемся.
Мама прокопала канавку, чтобы отвести из-за дома воду. Надо же, ручеек побежал.
Веселый... Только ему завал из кирпичей мешает. Мне-то что, я могу по три и даже по
четыре кирпича таскать. Вот, пожалуйста, запросто. Только руки ноют - то ли от холода,
то ли от тяжести...
- Ну, вот и до окна добрались. Боюсь, Асенька, что в окно придется тебе лезть, у нас
сегодня кое-кому вожжа под хвост попала.
Пусть. Пусть Ася лезет. Все равно она по доскам не проберется. А если и проберется,
не будет знать, где бить топором, чтобы вышибить дверь. Мне и здесь работы достаточно:
канаву углубить, арматуру разобрать... В конце концов я могу и вообще без чая обойтись.
И без бутербродов. Человек может больше месяца без пищи прожить.
- Ну, Асенька, ты просто наша спасительница. Прямо не знаю, чтоб мы без тебя
сегодня делали!
Ну- ка, загляну, что за зиму в доме сделалось, раз "спасительница" сумела дверь
вышибить.
Ого! Вот это да! Тут разруха похлеще, чем снаружи! Воды в подвале опять целое озеро.
И старая рама опять плавает. Вроде бы мы ее осенью с мамой вытаскивали? А что с полом
в задней комнате! Какие там в прошлом году уложили белоснежные отструганные доски -
хоть языком их лижи! А теперь это вздыбившиеся скользкие спины бронтозавров.
Темная кирпичная дорожка стены, гаревая дорожка, белая тропка из нового кирпича,
где вы? Вся стена черная и мокрая. На ней беспомощно пляшет желтый язычок
керосинки. Мама подворачивает фитиль, чтоб не коптил. Что может согреть такой
огонек? Только глаза. Ася сидит на тюфяке, сжавшись в комочек. Она, наверно, совсем
продрогла. Нужно бы сказать ей, чтобы она не смотрела на чайник. Чайники они такие:
если их ждешь, они нарочно долго-долго не закипают. А стоит отвернуться, сделать вид,
что он тебе не очень-то и нужен, как он сразу раз - и засопел.
- Ну, вот и чаек подоспел. Не сидите, девчушки, нахохлившимися воробышками. Берите
кружки, разворачивайте бутерброды. Сейчас чаем душеньку согреем, веселее станет.
Бессовестная я все-таки, сердилась на Асю, будто она к моей маме хочет в дочки
подлизаться. А Ася целый день на нас работала. Вымокла. И теперь ей, замерзшей, ехать в
свою пустую комнату. До меня только сейчас дошло, почему она с Лашей дружит. У Лаши
уютный теплый дом, в котором никто никогда не может остаться один.
Когда я вырасту, у меня будет много детей. Чтобы рядом с каждым ребенком был брат
или сестра. Сестра не может взять и исчезнуть. В большой семье кто-нибудь да будет
рядом с тобой. И еще: если бы и нас в семье было много, мы бы и с дачей справились.
Наших сил и тепла хватило бы на то, чтобы согреть и очеловечить эту промозглую
махину. А так, мы всего лишь три крохотных живых комочка: мама, папа и я. И у нас не
хватает даже сил, чтобы держаться вместе.
- Что я говорила - "глаза страшатся, а руки делают". Какую мы сегодня работу
провернули! Еще один такой воскресник - и дача к весенне-летнему сезону будет готова.
Опять "Дача"! Дача - это у Пе-ту-ших! У них в голубеньких домиках с белыми
занавесками отдыхают дачники. А мы строим ДОМ. Строим - это значит, превращаем
слабое беззащитное тепло своего тела в стены, крышу, окна. Чтобы потом, когда-нибудь,
дом вернул наше тепло тем, кто в нем будет жить.
- Ба, зачем ты поехала на похороны?
- Тебя не спросилась. А ты чего не поехала?
- Я в школе была. Мама сказала, что я должна помнить его живым.
- Чудит твоя мама.
- Нет, правда, зачем?
- Чо тут такого? Чай не чужой он - как никак родной отец моей дочери.
- Так выглядит, как будто ты хотела посмотреть на его жену.
- Чо я ее не видела, что ли? Вредная нация - ни слезинки не проронила.
- Не вредная, а гордая.
- Я и говорю, гонору много. А эта кикимора чо притащилась?
- Бабушка, как можно про человека, кончившего математический факультет
университета сказать "кикимора"?
- Чо, не похожа, что ли? Тощая и в шляпе.
- Антонина Ивановна - старый друг деда.
- Пря-ям! У него таких "друзей" в каждой деревне было по штуке.
- В какой деревне?
- В такой. Я когда в двадцать первом к нему с дитем малым в Сибирь приехала, у-у-у
мне про его мораль-то армейскую порассказали...
- Зачем ты с маленьким ребенком в такую даль поехала?
- С голодухи еще не туда побежишь. Фабрики-то в Твери позакрывали. Работы
никакой. Все вещи в доме уже давно на картошку сменены. Ни одеть, ни передеть нечего.
Дите опухло, синий глазок едва виднеется. А в Сибири-то муку-яйца на военный паек
давали.
- Это он тебя позвал?
- Ка-ак же, позовет он...ему без жены на всю Сибирь свобода была.
- Какая свобода - там война шла.
- Да он при штабе писарем был, чего ему. Я с дитем малым в разбомбленном поезде
две недели ехала, горшок детский - и тот в отцепленном вагоне остался, а он не хотел
поначалу меня даже начальству представлять. Чтоб паек на семью выдали.
- Почему?
- Стеснялся. Я тогда худющая была, волосы из-за тифа обкорнаны. И платьишко из
марли пошито.
- Вряд ли он бедности стеснялся - сам ведь не из богачей.
- То-то и оно. В девках, бывало, с ярмарки идем: он по одну сторону семечки лузгает, я
по другую. Подружки надо мной надсмехаются: мол, косолап мой ухажер, тоща да
сутулый. Это ему армия выправку-то дала. Он и загордился.
- Чем?
- У-у-у, такой барин стал - не подходи! Я попервости муку-то как увидела, живо
пирожков с капустой-картошкой сварганила и на станцию. Думала пирожки продать да
свининки подкупить. Ему же дураку щец наварила бы. Домашненьких. А он как узнал, у-уу,
расфордыбачился - позорю, мол, его перед сослуживцами.
- Действительно, нехорошо: ты же жена военного.
- А чо такого - я ж не краденное.
- А почему ты сказала, что у деда в каждой деревне было по женщине?
- Дак у них там, у штабных охальников, штаны вовсе не застегивались. В каку деревню
расквартируют - они шасть по солдаткам. И сыты, и пьяны, и нос в табаке! Во-о шею за
службу нагулял - что у твово бугая! Тьфу! Терпеть на могу мужиков - как один кобели! И
твой батька такой же!
- Мой папа другой! Зато ты два раза замужем была.
- Так дрова пилить-колоть надо! Хорошо у нас в Сибири денщик Никифор был. Он
лошадку запряжет, воды привезет, дров нарубит. А то я к деревне непривычная - хоть
караул кричи.
- Денщик не у вас, а у деда был.
- Ой, не говори, такой мужичок был ладненький. Он нас и на сортировочную станцию
свозил, где наш разбомбленный вагон остался. Нашла я свои зимние вещи: шубы, платки.
А то бы с дитем окочурились с ихними зимами. Вот, веришь ли, дите не за батькой
родным, а за денщиком ходило: "Нитифор-Нитифор" лепетало.
- Бабушка, про умерших говорят либо хорошо, либо ничего. А ты его ругаешь, как
живого.
- Я правду говорю. Это ты первая ко мне пристала.
- Я не приставала.
Ну и зря не поехала на военные почести посмотреть. Так все чинно, торжественно
было. Ордена несли на подушечках, генерал выступал, курсантики стояли. Только могила
подкачала. Я аж ахнула - полная воды. Так в воду гроб и опустили. Обидно.
Действительно, некрасиво я с бабушкой говорила. Наверно, потому что я смерти
боюсь. Еще когда мама сказала, что у дедушки рак легкого, я сразу поняла, что он скоро
умрет. У-м-р -е-т - даже слово страшное. Потому что, если про кого-то сказать "умер", то
он тут же перестает быть дедушкой и даже вовсе перестает быть человеком. Голос, усы,
китель де-душ- ки... превращаются в голове в серый бесформенный комок, который
хочется незаметно выбросить в яму с водой.
Хорошо бы у человека, как сказала тетя Влада, была душа. Она бы ушла отсюда прямо в
рай или ад и не надо было бы о ней думать. Но вдруг душа не захотела бы отсюда уходить,
а стала бы бродить среди живых и пугать их? И таких душ стала бы целая уймища, ведь
мертвых больше, чем живых? Нет, так было бы плохо. Лучше, когда бога нет, и души нет.
Тогда остается только тело. Которое противно гниет.
Когда у нас ремонтировали трубы, перекопали всю улицу. Рабочие лопатами
вышвыривали на поверхность куски сгнившего дерева от гробов. Девчонки кричали:
"Айда в траншеи искать золотые кольца и серьги!" Жутко было по улице ходить.
Казалось, что если под всем Лесным и Карла Маркса могилы, значит и под всем
Ленинградом мертвецы. И дома прямо на могилах стоят, и троллейбусы по ним ходят, и
люди смеются, едят мороженное...
Что же будет, когда мы все умрем, и после нас умрут, и после тех - тоже? Вся земля
покроется телами?
Это как- то неправильно придумано. Я так не хочу умирать.
Через две недели мы и вправду поехали на дачу.
Только теперь без Аси. За нами увязалась бабушкина соседка Анюта с сыновьями. Ну,
теперь про нашу "дачу" весь город узнает.
В поезде Анюта шепталась с мамой про какие-то свои болезни с таким видом, будто
про них неудобно говорить вслух. А сама на себе все руками показывала. Сыновья
смотрели в окно электрички и молчали. Можно подумать, что они вообще друг с другом
не знакомы.
Когда дошли до озера, Анюта стала восторгаться озером: "Ах, как здесь чудно
купаться!" Когда шли лесом: "Ах, какой замечательный лес для прогулок!". И солнце
чудесное, и дорожка, и первая травка. Ничего, скоро дойдет до нашего дома, и увидит все
чудеса сразу. Ей только нужно очки сделать, которые превращают чужие глаза в свои,
чтобы на наш дом смотреть.
- Ого, какой домина! На такую хоромину никаких денег не напасешься! Одной краски
сколько уйдет!
Анюта распаковывает сумку и вынимает из нее две банки с краской. Неужели она
собирается тут красить? Зачем? Ведь если дом не покрашен, значит, он еще строится. А
если сейчас намазать зеленым и коричневым, значит, все уже закончено, и дом такой
уродиной останется навсегда.
- На заводе какой хошь краски достать можно. Меня там все знают: шутка ли, на одном
месте двадцать лет отбарабанить. Вот эта салатовая для стен - самый шик, голубая -
простит, а эта - благородная. А эту я - для пола. Сгниет ведь пол-то от такой сырости. Ну,
ничего, вот тепло установится - я вам мигом кровельщиков пришлю. А то без крыши разве
может дача стоять.
- Некрасивый будет пол, если его покрасить. Лучше просто отмыть добела. Чистое
дерево в сто раз уютнее крашеного.
- Мала ты еще о строительстве рассуждать.
- Но папа сказал, что будет штукатурить, отделывать...
- Твой отец неизвестно, когда приедет, а жить летом надо в покрашенной, как у людей,
даче.
Почему мама не скажет Анюте, что это - не ее дом, и чтоб она тут не распоряжалась?
Нет, не говорит. Улыбается Анюте, будто Анюта тут главная. Нарочно услала меня из
комнаты, велела развешивать на солнце отсыревшие за зиму тюфяки и одеяла. Ладно, как
хотят. Раз Анюта здесь своя, а я чужая, я поволокла бегемотину - тюфяк - наружу.
- Чего как ураган носишься, гвозди с досок смахиваешь.
Анютины сыновья настилают черный пол в передней комнате. Неправильно
настилают: папа говорил, что нужно обязательно просмолить рубероид и засыпать
шлаком. Иначе это - халтура.
- Мам, прежде чем пол настилать, нужно воду из подвала вычерпать.
- Вот раз ты так хорошо все знаешь, и займись этим. Только относи, пожалуйста, воду
подальше от дома, выливай прямо в канаву.
Одной целый подвал вычерпать?! Думаете, я волшебница? Ладно. Как прикажете. Могу
и озеро ведрами осушить. Где-то здесь веревка валялась, надо к дужке привязать. Раз -
зачерпнула, два - вытянула, три - ухватилась за дужку, четыре - понесла воду в канаву, раз
- зачерпнула, два -... между прочим, люди вообще зря дома строят - столько сил тратят, а
дома только землю уродуют. Лучше бы изобрели одежду с электрической проволокой
внутри, и тогда можно было бы жить прямо в прекрасном лесу, на берегу озера или у моря
- где захочешь. А в городах оставить только дворцы: театры, музеи, кино.
Два - вытянула ведро, три - ухватилась за дужку, четыре -... или послать ракету не с
лайками, а уже с людьми к инопланетянам, и попросить у них несколько умных машин.
Нет, нехорошо получится: приехать на все готовенькое и сразу: "Ах, какие у вас машины!
Дайте нам хоть одну - воду из подвала вычерпать". Ладно! И без инопланетян обойдемся!
У меня и без них все здорово получается! Раз - вытянула ведро, два - ухватилась за дужку...
- Слушай, пацанка, шла бы ты погулять, а то нахлюпала везде воды - не пройти, не
проехать.
Та- ак. Маме я не нужна. Анютиным сыновьям помешала. Может, мои малярные
таланты пригодятся?
- Анна Григорьевна, у вас лишней кисти не найдется?
- Чего ж не найдется, бери вот мою. Я и валиком управлюсь. Вдвоем мы раз - раз и
готово.
Вот это скорость у Анюты! Кто бы мог подумать, что такой колобок, так быстро
работает. Комнату не узнать: где серая шлаковая дорога, где вцементировавшаяся
подушка, где аллея из белого кирпича? Все зеленое-презеленое, аж "салатовое"!
- Вы, Анна Григорьевна, так темпераментно работаете, что приятно смотреть.
- Не стыдно тебе, такой молоденькой, говорить неприличными словами?
Что же тут неприличного? Я хотела комплимент Анюте сделать. Папа всегда, когда
ругает чей-нибудь номер, говорит: вялый, нетемпераментный. Это означает, нет ритма,
энергии.
Неужели одно и то же слово у разных людей может означать совсем противоположное?
Между прочим, красить тоже тяжело, рука мгновенно затекает. А Анюта все катает и
катает валик. Может, ей легче, потому что она красит по кирпичу, а я по не струганным
доскам?
- Работать я люблю. Люблю, чтоб все в руках горело. Вот, к примеру, чем я своего
второго мужа взяла? Ну, пришел он ко мне по-хорошему, без похабства, ну чаю попили. А
я сразу раз-раз - посуду убрала, чашки мигом вымыла. Он посмотрел - хозяйка. В жены
годится. Так и сладилось у нас. А которые лентяйки да копуши, те век в девках просидят.
Действительно, что Анютины мужья в ней нашли: маленькая, толстая, и лицо будто из
размякшего пластилина вылеплено... "Кабы я была царица, - говорит одна девица, - я б
для батюшки царя..." - интересно, зачем бы это царю с его сотней слуг ткачиха да
повариха? Вот сейчас, когда слуг нет, жена - это все "три девицы под окном" в одном
лице. Даже в таком пластилиновом сойдет.
- А я и молоденькая-то не особо красивая была, а женихов полон двор. Думаешь, чем
брала? Нарядами? Откуда у простой заводской девчонки деньги? Но я лучше, бывало, не
доем, не допью, а какую-нибудь цацку куплю. Мужики, они куда перво-наперво смотрят?
На ноги. И на прическу. Вот ты хоть какая раскрасавица будь, а в стоптанных туфлях да
нечесаная кому будешь нужна?
По- моему, Анюта меня малюет в "салатовенький" для своих сыновей.
- Твои родители, к примеру, ничего не скажу - оба культурные, хорошо зарабатывают.
А одевают тебя как? Вот у нас в парадном дворничиха с дочкой живут: с хлеба на воду
перебиваются, а посмотри, как ейная дочка причупуренная ходит - что твоя актриса. Пора
и твоим родителям тобой заняться - барышня уже.
Интересно, Анюта считает, что для ее сыновей только актриса подойдет? Ладно, пусть
тогда ждут, когда я школу кончу, потом институт, потом буду в кино сниматься. Может, к
тому времени и о замужестве подумаю.
- Ну-с, работники лакокрасочного фронта, как у нас дела продвигаются?
- Да вот закончили уже, осталось кисти помыть.
- И прекрасно. А я в беседке стол накрыла. На солнышке да на свежем воздухе так
хорошо посидеть. Зовите мужчин к столу.
- Вовуля, Колюня! Мойте руки, хозяйка к столу зовет!
- Чо, шабашить будем?
- Да здесь ненадолго осталось...
- Ладно, ладно вам, чего на голодный желудок молотком махать. Пошли, раз зовут.
- Удобств здесь особых, конечно, нет, зато природа...
- Э-э, картошечка горяченькая, колбаска - хорошо! А вот чекушечку - это вы зря, мои
мужики к чекушечкам не привыкли.
- Да на воздухе, после работы - ничего...
- Ну, разве что за дачу. Чтоб, бог дал, поскорее закончить.
Интересно, сыновья Анюты испытывают неловкость, когда их при посторонних
Колюней и Вовулей называют? Мне кажется, им не до того. Они думают, что перед моей
мамой им нужно вести умные разговоры. Младший, Колюня, этот как бы наскакивает,
спорит, а старший гудит: "...вот у нас некоторые шофера...". Колюня про то, что за
границей инженерам хорошо платят, оттого там и на производстве порядок, а Вовуля про
то, что все шофера воруют, налево возят, а он не такой.
Мама старается поддерживать разговор, а у самой лицо озабоченное: чтобы еще
поставить на стол, чтобы на дачу было похоже. Боюсь, одной весенней природой нашу
безобразную стройку не занавесишь. Придется еще картошки с водкой добавить.
- Слыхали, как мой меньшой выступает - весь в батьку. Тот, бывало, соберется с
мужиками и тоже все толкует, доказывает. Особенно, если рюмашечку пропустит, всех
заспорит. А Вовуля - больно уж прост. Сейчас честным-то не проживешь - время не такое.
Странно как они разговаривают - каждый о своем, и никто никого не слушает.
- А ты, невестушка, своим цыганьим глазом приглядывайся к моим парням. Они у меня
не из последних будут.
- Кто, Анна Григорьевна, сказал, что ваши орлы из последних? Работящие парни
сейчас на вес золота. Давайте выпьем за их здоровье.
- Э-э, третью чекушку, поди, много будет. Ну, разве что за крышу. Чтоб ее, чертову,
покрыть, обои на втором этаже поклеить, да и отдыхать по-людски.
Какое у мамы лицо усталое, наверно, не знает, как Анютиной бригаде заплатить: с
одной стороны они приехали как знакомые на дачу, а с другой стороны - целый день
работают...
- Что и говорить, одному мужику с такой дачей ни в жисть не управиться! Да еще
артисту к тому же.
- Да-а, домина, того самого, будь здоров! Куда-а интеллигенту...
- Ну, ничего, теперь я, слава богу, дорогу сюда знаю. За привет и ласку спасибо, мы с
Колюней и Вовулей вас в беде не оставим.
Мы строим ДОМ, а не ДАЧУ! Неужели Анюта думает, что папа разрешит ей с
Колюней и Вовулей строить наш ДОМ? Для них что: стены зеленой краской раз-раз
помазали, доски прибили - и кухня готова. Видела бы она папины заграничные журналы -
там кухни белоснежным кафелем выложены. Мебель специальная - кухонная. У нас такой
мебели и в магазинах-то не бывает. Не знаю, в какой мастерской ее папа закажет, но я
точно знаю, что он делает именно такую кухню и никакую другую. Да и все остальные
комнаты тоже: гостиная, столовая, спальня, еще одна спальня, детская... Для Анюты это
просто-напросто неприличные слова. Интересно, к какому ругательству она отнесла бы
слово "интерьер"?
Салют, инопланетяне!
А слабо вам, не человекообразным, перетаскать все листы кровельного железа с
веранды в беседку! Да еще отчистить железными щетками каждый лист от ржавчины! А
мы с Антониной Ивановной - запросто! Правда, если уж быть совсем честной, щеткой
Антонина Ивановна трет добросовестнее меня, зато я смазываю каждый лист, как велел
папа, керосином. Нет, вам счастливчикам развитой цивилизации, просто не понять, что
значит - папа на гастролях, а мама после работы приезжает поздно. Это только мы с
Антониной Ивановной в две слабые человеческие силы можем подготовить железо для
крыши. Если мы не справимся, то дожди и снег втопчут наш дом в песок.
Конечно, она с виду, работа-то, простенькая: вжик-вжик щеточкой, вжик-вжик, но уж
очень однообразная. В моей рабочей пружине завода надолго не хватает. Вот в Антонине
Ивановне завод рассчитан на целый день: с утра - фанерка с привязанными к ней на
веревочках карандашом, лезвием бритвы, резинкой, линейкой - правка рукописей, после
обеда - черный холщевый передник, брезентовые рукавицы - чистка железа. И так каждый
день: рукописи - железо, рукописи - железо, рукописное железо, железные рукописи. А у
меня щетка вжикнет несколько раз и заскулит: устала, надоело, не хочу... руки
послушают, послушают ее - и опускаются.
- Антонина Ивановна, может, нужно за чем-нибудь в магазин сбегать?
- Нет, спасибо, ты как уйдешь, так полдня тебя нет. Основные продукты у нас есть, а
разносолы разводить нам некогда.
- Антонина Ивановна, а можно я попозже к Раскиным схожу?
- Не знаю, удобно ли, когда девочка ходит в гости к взрослым людям?
- Но ведь они приглашали?
- Видишь ли, в мое время, когда к моим родителям приходили гости, детям не принято
было даже выходить из детской, а уж садиться к столу, слушать взрослые разговоры...
Только когда я уже поступила на высшие педагогические курсы, мне разрешили выходить
к гостям.
- У нас нет детской, а у них есть сын почти моего возраста.
- Шуры, насколько мне известно, нет на даче, он сдает экзамены в институт.
- Ну и что? Меня Валентина Петровна приглашала.
- Не знаю, у тебя есть мать, вот она приедет вечером, и ты у нее спросишь.
- Она мне, в принципе, разрешает...
- Каждый день бегать к соседям?
- Ну, Антонина Ивановна, пожалуйста...
- Хорошо, еще три листа от ржавчины оттираешь - и можешь идти. Только учти, после
девяти девочке засиживаться неприлично.
- Угу.
- В мое время девочки не "угу" говорили, а "спасибо, Антонина Ивановна".
- Спасибо, Антонина Ивановна.
Хорошо смотреть на раскинский дом в темноте. С веранды от старенького абажура
льется медовый свет. К теплому свету тянутся лапами деревья. Дикий виноград льнет
ладонями к стеклу и, не отрываясь, смотрит внутрь, перешептываясь с травой о том, что
он там видит.
Зато, когда ты сам внутри, кажется, что плывешь в подводной лодке. Лодка опутана
водорослями, и только хищные рыбы снуют вокруг: чем бы поживиться.
Раскин, голый по пояс, оплетенный мышцами словно канатами, с трубкой в одной руке
и глиняной кружкой в другой, надрывно поет пиратские песни. Зато Арт, хоть и
размахивает такой же трубкой, ни капельки на моряка не похож. Разве что на кока. И то,
если сменить его старую фетровую шляпу на поварской колпак.
До чего же все люди разные, будто и не было у них общего предка. И говорят на разных
языках. Раскин стукает кружкой по столу:
- Лес рубят - щепки летят!
Похоже на поговорку. Но он так вколачивает каждое слово в стол, будто его самого
изрубили в щепки. Присмотришься к бороздам на его лице - точно - следы от топора.
А Арт в это время на распев читает стихи:
- Не бродить, не мять в кустах багряных лебеды. И не искать следа...
Странная вещь стихи. Глазами смотришь - самый обыкновенный Арт. Похож на грибдождевик,
что вырос от сырости в раскинском сарае. Начнешь вслушиваться в стихи - и
глазами больше ничего не видишь. Тот, кто сидит в кресле, больше не Арт, это - поэт. Он
красив, измучен, умоляет тебя о помощи, но помочь ему нельзя. Ведь он давно умер.
- К чертовой матери такую жизнь! Когда путь в искусство вымощен подлецами,
Искусство мертво. Я обнажаю голову. Его уже нет больше с нами.
Кого же все-таки изрубил топор? Раскина или искусство? И почему он тогда не
изрубил Арта и моих родителей?
- Не вздумай, девчушка, свалять такого дурака, как мой Шурка. Вырастишь, держись
подальше от этого смердящего трупа.
- Не клевещи на свою жизнь: ты с Валюшей прошел большой творческий путь, на нем
были и взлеты, и падения, и нечего одним махом все перечеркивать.
Причем здесь Шурка? С Шуркой все нормально, сдает экзамены в театральный. Еще и
не поступил, а уже задается. Подумаешь, великий артист.
- Не вижу ничего зазорного в том, чтобы пойти и поговорить о сыне со старым
приятелем.
- Он мне не приятель, а подлец.
- Со снопом волос твоих овсяных
Отоснилась ты мне навсегда...Раскин не пугай юное поколение.
- У вас, Арт, тоже наверняка есть знакомые на актерском отделении, может, вы бы
поговорили?
- Я запрещаю Арту протаскивать моего сына через черный ход в искуссто.
- ...Зерна глаз твоих осыпались, завяли,
Имя нежное растаяло, как звук...
- Есть талант - сам пробьется.
Помогать или не помогать Шуре поступить в институт? А вдруг он провалится? Он же
с детства мечтал о Театральном.
...Но остался в складках смятой шали запах меда от невинных рук.
И зачем только Арт читает стихи?! Есенин любого дурака, любого уродину превращает
в греческого бога. Это почти такой же обман, как поступление по блату в институт.
- Ты, барышня, любишь читать стихи?
- Н-нет. Они обманывают жизнь.
- Глупости, ты прекрасно слушаешь стихи. Вся прямо светишься, словно бусина янтаря.
Действительно, что я до Арта знала о поэзии?
Ну, знала, что Есенин - это четыре серых томика в картонной коробке, а Блок - один
толстый синий том. Лермонтов - темно-зеленые семь томов Но ведь не станешь же читать
целую книгу стихов как роман? А после Арта я знаю, что это просто другая страна. Одни
в нее входят легко, как в лес, а другие видят лишь обглоданные слова, построенные в
столбик. И больше ничего.
Раскин опять стукает кружкой по столу. Колет трубкой как кортиком:
- Нельзя, нельзя в наше время быть идеалистом. Сто раз говорил своему Шурке. Нет, не
слушает. Теперь такого ягненка любая баба окрутит.
Нехорошее какое слово "окрутит". Оно у Раскина так звучит, будто это не Шурку, а
его, Раскина, окрутили. Кто? Валентина Петровна? Она же балерина!
Балерина должна быть бабочкой, которая ухаживает за своими крылышками
...Закладка в соц.сетях
